Пока я жив. Глава 20. Нина

В субботу, как и в предыдущие дни траура, Анатолий приехал домой поздно. Очень поздно.

Я слышала, как он вошёл, стараясь не шуметь, как снял сапоги в прихожей, как прошёл на кухню и долго стоял там, не зажигая света. Я сделала вид, что сплю. Не потому, что не хотела говорить. Просто понимала: ему нужно побыть одному. Такие дни, как этот, выпивали его без остатка. И слова тут были не нужны.

Утро воскресенья началось так же, как всегда. Анатолий поднялся рано. По привычке. В это воскресенье, как и в любое другое, он готовил завтрак сам. Я слышала, как он гремел сковородой на кухне, как негромко разговаривал с Павлом. Потом они собрались и вышли на спортивную площадку.

Я подошла к окну.

На улице было холодно. Ноябрь в этом году рано показал зубы: мокрый ветер, свинцовое небо, голые деревья. А они — мои мужчины — вышли на турник в одних спортивных штанах, с голыми торсами. Павел разминался, подтягивался, и я видела, как напрягаются мышцы на его практически мужской крепкой спине. Анатолий стоял рядом, ждал своей очереди, и пар поднимался от их разгорячённых тел.

И вдруг мне стало так щемяще, так больно, что я прижала руку к груди. Они стояли там, полуголые, посреди холодного ноябрьского ветра, такие сильные, такие привычно несгибаемые. Но именно в эту минуту они показались мне не жалкими, нет, но абсолютно беззащитными. Как два дерева, с которых ветер уже сорвал листья, но которые всё ещё держатся корнями за мёрзлую землю. Захотелось плакать. Но я сдержалась.

Завтрак прошёл в молчании.

Обычно по воскресеньям за нашим столом было весело. Павел рассказывал про школу, Анатолий шутил, я подтрунивала над ними обоими. Но сегодня всё было иначе. Мы сидели втроём, ели молча, и каждый смотрел в свою тарелку. Из радиоприёмника тихо звучала траурная музыка. Не та, что бывает на похоронах, а торжественно-печальная. Я помню, это была «Смерть Озе», что-то из Рахманинова, Генделя. Она заполняла квартиру, как холодный воздух.

Из телевизора, который мы не выключали, доносились приглушённые голоса:

— В Колонном зале Дома Союзов продолжается прощание с Леонидом Ильичом Брежневым. Скорбный поток людей не прекращается ни на минуту. В почётном карауле у гроба — руководители Коммунистической партии и Советского государства...

Анатолий слушал, не поднимая глаз. Я видела, как его пальцы крепче сжимают вилку. Павел тоже молчал. Он, наверное, не до конца понимал, что происходит. Для него это были просто отменённые уроки. А для нас — конец целой эпохи.

— Может, прогуляемся? — спросила я, когда завтрак был окончен.

Анатолий поднял на меня глаза. Обычно он отмахивался от таких предложений — не любил праздные прогулки. Но сегодня, к моему удивлению, кивнул.

— Пойдём.

Павел остался дома. В понедельник уроки отменили из-за предстоящих похорон, но во вторник должна была быть контрольная по физике, и он хотел подготовиться. Я погладила его по голове, сказала, что суп и второе в холодильнике и вышла в прихожую.

Мы оделись и вышли. Город был тихим. Не просто тихим, а каким-то придавленным, как будто на Москву опустилось тяжёлое одеяло. На улицах — ни суеты, ни смеха. Люди шли молча, торопливо, глядя перед собой. На зданиях — красные флаги с чёрными траурными лентами. Они колыхались на ветру беззвучно, как немые свидетели чего-то необратимого.

Мы пошли в парк.

Анатолий шагал рядом, засунув руки в карманы пальто. Я взяла его под локоть. Он не отстранился. Так мы и шли — медленно, по мокрой аллее, мимо голых деревьев и пустых скамеек.

— Толя, — сказала я тихо, — что теперь будет?

Он долго молчал. Потом чуть повернул голову, глядя куда-то вдаль, где за деревьями темнели корпуса домов.

— Не знаю, Нин, — ответил он наконец. — Всё будет. Что-то будет.

И в этом «что-то» было столько неопределённости, что мне стало холодно. Я крепче прижалась к нему.

— Перемены, — продолжил он, словно разговаривая сам с собой. — Все говорят: перемены. А какие? Кто знает. Главное, чтобы страна устояла. Армия устояла.

— А ты? — спросила я, сама не зная, что имею в виду.

Он не ответил.

Мы вышли на открытое место, где ветер дул сильнее. На флагштоке у входа в парк полоскался большой красный флаг, перехваченный чёрной лентой. Она то прижималась к полотнищу, то взлетала, и в этом было что-то до отчаяния безмолвное. Как будто сама страна замерла, не зная, куда шагнуть дальше.

Анатолий остановился. Поднял глаза на флаг. Я стояла рядом, держа его под руку, и чувствовала, как тяжело он дышит.

— Прорвёмся, — вдруг сказал он тихо. — Обязательно прорвёмся.

И я поверила ему. Потому что иначе было нельзя. Потому что в этой стране у нас были мы сами, наши дети, наша жизнь. И сколько бы ни звучала траурная музыка, сколько бы ни колыхались на ветру чёрные ленты, — жить надо было дальше.

Мы повернули обратно. Ветер дул в спину, подгонял, и мёртвые листья скользили по асфальту, как маленькие тихие птицы.

Домой мы возвращались молча. Но в этом молчании уже не было безысходности. Только тихая, сдержанная решимость. Как перед дальней дорогой. Как перед тем, что обязательно нужно пережить.

После обеда Анатолий уехал на службу. Паша сидел в комнате, делал уроки, потом читал, из комнаты выходил только к обеду и ужину. А мне стало очень одиноко. Я пошла в ванную, закрыла дверь на защёлку, включила воду и вдруг разревелась. Я не знаю, что на меня накатило, но плакала я долго и от души. Но потом мне стало легче. Может быть мы слишком часто всё держим в себе и иногда надо просто выплакаться?