Уроки занимательного ориентирования

Когда заканчиваешь большой перевод, ощущаешь такое пьянящее чувство свободы, словно нёс–нёс непосильную ношу, а потом сбросил ее. И вот пока тебе не кинули на плечи очередной неподъемный мешок, пребываешь в легкой эйфории.
Я как раз закончила ночью что-то огромное и невообразимо противное, а утром ко мне в гости забежала моя духовная наставница Кацуля. Мы сели чаевничать на кухне – она с сигареткой, я с осунувшейся заспанной физиономией и мои дети. Болтали обо всем подряд, а потом разговор незаметно перешел на одноклассников. Кацуля начала вспоминать, как пару лет назад мы собирались у нее всем классом по случаю приезда из Израиля нашей Ирки Кабайте.
Собственно, рассказывала Кацуля про эту встречу моим детям, а я блаженно улыбалась, слушала и вспоминала...
***
Честно говоря, одна бы я туда идти никогда не решилась: вот уже 40 лет никак не могу запомнить, где стоит Кацулин дом. У меня такое впечатление, что каждый раз перед моим приходом этот дом специально переставляют. В общем, если бы друг мой Саня не зашел за мной на работу, вряд ли бы я решилась предпринимать поиски Кацулиного дома в одиночку.
Мы затоварились напитками в родном магазине "Каунас" и поехали в Каролинишки.
В троллейбусе Сашка спросил:
– Ты вообще как живешь-то?
– Нормально живу, – ответила я. – Работа – дом, дом – работа. Между работой и домом – магазин.
– А твой муж кем сейчас работает? – поинтересовался Сашка.
– На данный момент – Гансом Христианом Андерсеном, – вздохнула я.
– Не понял, это как? – удивился Сашка.
– Ну как–как... Весь день ходит по городу, а вечером возвращается домой и рассказывает сказки, – пояснила я.
По дороге выяснилось, что Сашка тоже помнит местонахождение Кацулиного дома очень приблизительно. Потому что в те несколько раз, что мы доходили дотуда всем классом, мы уже были так хороши, что дом находили наощупь.
Я не подала виду, что испугалась, открыла как ни в чем не бывало записную книжку и продиктовала адрес: улицу и номер дома – 10. Мы бодро вышли из троллейбуса и пошли по указанному мною наобум азимуту. Шли мы долго.
Мои опасения оправдывались. Нумерацией домов в Каролинишках явно заведывал какой-то шутник и большой любитель ребусов. Там, где по моим представлениям раньше находился Кацулин дом, на одном пятачке сходились 3 улицы. И все дома на этом пятачке были десятые. Но от разных улиц. Кацулиной улицы среди них не было.
Я решительно предложила Саньке пройти дальше. Потом еще дальше... Когда начало смеркаться, мы вышли к зданию Собеса. Впереди был лес. Санька с опаской поинтересовался, куда это я его веду. Видимо, я была очень похожа на голодного волка, а он сразу почувствовал себя Красной Шапочкой и испугался, что я тащу его в лес, чтобы там съесть.
Я решила оправдаться в его глазах и вытащила из сумочки карту города. Выражение лица у Саньки стало совсем нехорошее. Тем более, что разобраться по карте у меня ни фига не получалось.
Мы стали кружить вокруг Собеса. В пакете у Саньки жалобно позвякивали бутылки. Темнело. Где–то неподалеку в квартире у Кацули томилось и остывало горячее, а мы никак не могли дотуда дойти.
– Ты что, аппетит мне нагуливаешь? – спросил Санька, когда мы сделали четвертый "круг почета" вокруг здания Собеса. Мне было стыдно, холодно и голодно.
Мимо прошла запойного вида дама с какой-то облезлой дворнягой на бельевой веревке. Дворняга была такая же замерзшая и голодная, как мы с Санькой. И тут меня осенило: я подлетела к даме и спросила ее, не будет ли она так любезна и не покажет ли мне пальцем, с какой стороны приходит гулять Ирочка с таксиком по кличке Магик.
Санька не выдержал и засмеялся тихим смехом человека, дошедшего до ручки. А дама как ни в чем не бывало сказала: "Магик с Ирочкой? Да вот из этого дома!" – и показала пальцем на дом, вдоль которого мы прохаживались туда-сюда уже минут 40...
Когда мы, наконец, вошли в Кацулину квартиру, оказалось, что мы – первые. Народ подтянулся минут через 20, причем толпой. Женька Ковалев вошел, держа в руках табличку с номером дома. Он вкратце изложил, что именно думает про архитектора района, про его маму и про других ближайших родственников. И заявил, что номер с дома сорвал преднамеренно и желает поставить его на Кацулино окно на 5–ом этаже для лучшей видимости: чтобы он служил сигналом для остальных заблудившихся. Типа как цветок в окне у профессора Плейшнера.
По ходу праздника, когда уже все были в сборе, кто-то взял гвоздь, нацарапал рядом с десяткой на табличке букву "А" – и десятый "А" гордо сфотографировался.
***
Стол ломился, спиртное лилось, разговоры не умолкали. Ближе к полуночи мы, по традиции нашего класса, хором исполнили несколько песен школьных времен, завершив этот концерт почему-то «Интернационалом». Я боялась, что соседи Кацули вызовут нам полицию, но как-то обошлось. Я смотрела на повзрослевших за двадцать лет одноклассников и вдруг вспомнила, как мы всем классом, с гитарой, убегали с уроков в парк Вингис. Сорока пяти минут как раз хватало, чтобы дойти до центральной аллеи и вернуться обратно. По дороге обязательно что-нибудь пели. Особенно почему-то запомнился морозный зимний день, когда Сашка самоназначился запевалой. Начал он с «ой, мороз, мороз, не морозь меня», а потом объявил, что будет петь как казахский акын: по принципу «что вижу – то пою». Редкие встречные прохожие, слыша его песни и наш общий хохот, шарахались в сторону. Кругом было белым-бело: снег лежал на холмах и полянах, на кустах и на ветках деревьев. Даже парковые скамейки и мусорки были занесены сугробами. Я подняла голову. Очень высоко над нами, над аллеей, смыкали заснеженные кроны столетние сосны. Откуда-то оттуда, с верхушки дерева, потревоженная нашими голосами, поднялась и полетела крупная птица, сбросив с веток большие снежные хлопья. И было так хорошо, так необыкновенно, удивительно хорошо, что хотелось, чтобы урок, с которого мы всем классом ушли, не заканчивался...
***
Между тем, на столе понемногу пустели тарелки и бутылки, народ устал и размяк. Те, кому наутро, в субботу, нужно было на работу, начали потихоньку разъезжаться. Остальные начали укладываться спать у Кацули. Я должна была ехать домой, но почему-то медлила и тянула.
Последней вызвала такси Алёна.
– Пилкина, – сказала она, – поехали со мной. Нам по дороге.
И тут я поняла, что не хочу никуда ехать. Что через двадцать лет после окончания школы я снова сбежала с уроков и не желаю возвращаться. Я села у окна на кухне и смотрела, как в доме напротив понемногу гаснут последние светящиеся окна.
Народ в это время готовился ко сну. Целая группа товарищей устроилась на ночлег в спальне Кацулиных родителей. Они звали меня с собой, но я вежливо отказалась. Диван в гостиной занял Женька. Он пригласил меня улечься с ним, но я вспомнила фильм «Соломенная шляпка» («Мы вместе росли! – Но вы уже выросли!») и тоже отказалась. Кацуля, явно недовольная, предложила мне лечь с ней, но я сказала, что я вот тут на кухне посижу, книжку почитаю – мне так хочется. И осталась сидеть у кухонного окна с книжкой, которую наобум взяла из Кацулиного шкафа.
Все разбрелись по комнатам. Я сидела на Кацулиной кухне, смотрела в ночное окно и думала о том, что у меня впервые за долгие годы есть свои пять квадратных метров свободы. Я открыла книгу (это был какой-то второсортный немецкий детектив) и попыталась вспомнить, когда в последний раз что-то читала, кроме тех текстов, которые перевожу. Книжка была малоинтересная, но я погрузилась в чтение. Меня никто не дергал и не отвлекал – и я кайфовала. Это было какое-то забытое, реликтовое чувство.
Из Кацулиной комнаты, вздыхая и переваливаясь, на кухню вышел ее легендарный такс Магик. Он взобрался мне на колени и положил длинную морду на кухонный стол. Я обняла Магика и продолжила чтение. Через минут пять вслед за Магиком на кухню вышла сама Кацуля в коротком стеганом мужском пеньюаре. Она встала в дверном проеме и спросила:
– Пилкина, что случилось?
– Ничего, – ответила я. – Вот сижу, книжку читаю.
– Может, ты пойдешь и ляжешь спать, как человек? – поинтересовалась Кацуля.
– Я не хочу спать, я книжку хочу почитать, – ответила я.
– Народ недоумевает, – сообщила мне Кацуля после некоторой паузы. – Люди интересуются: может, у тебя нет денег на такси? Так мы скинемся!
– Да есть у меня деньги, – сказала я. – Я книжку хочу почитать. Я же тут тихо сижу, никого не трогаю, никому не мешаю. Что не так?
Кацуля не смогла объяснить мне, что именно НЕ ТАК, возмущенно пофыркала и ушла в свою комнату.
Я читала.
Из бывшей спальни Кацулиных родителей периодически доносился сдавленный смех и какая-то возня. Было такое ощущение, что там, вспомнив детские забавы в пионерском лагере, дерутся подушками.
Около трех часов ночи дверь спальни отворилась и вышел Сашка в одних трусах. Я подняла глаза от книги. Сашка встретился со мной взглядом, пробормотал «извините» и скрылся за углом коридора. Через секунду он вынырнул оттуда, стыдливо прикрываясь своим прорабским портфельчиком, и боком-боком зашел в туалет. Потом, точно так же прикрываясь, вышел, раскланялся со мной, еще раз пробормотал «извините» и, непрерывно оглядываясь, скрылся за дверью спальни. Я похихикала и продолжала читать.
… Кто-то гнался за кем-то по улицам немецкого провинциального городка, кто-то в кого-то стрелял, кто-то кого-то подозревал, кто-то кого-то пытался перехитрить... Магик спал у меня на коленях, периодически порыкивая сквозь сон. За окном потихоньку светало.
***
Первой в это утро проснулась Кабайте – ей надо было на базар в Гарюнку. Я обрадовалась и сказала, что как раз пойду на остановку вместе с ней. Разбуженный командным голосом Кабайте, поднялся и Сашка. Он был отёчен, помят и почему-то очень обеспокоен здоровьем Женьки, которого с похмельной нежностью называл «Женик».
– Женик вчера много выпил, – бормотал Сашка. – Надо принести Женику пиво, а то ему будет плохо...
От Сашкиного бормотания проснулась и выплыла на кухню хмурая Кацуля.
– Женику пиво надо принести, – сообщил ей Сашка. – Женик вчера много выпил. Я пойду, провожу девчонок – там как раз киоск с пивом есть у остановки.
– Очень хорошо! – обрадовалась Кацуля. – И Магика заодно выгуляешь!
И она вручила Сашке поводок, на другом конце которого переминался на своих коротких лапах Магик.
Утро было холодным, промозглым и ветреным. Я обратила внимание, что от сильных порывов ноябрьского ветра Сашку, по ходу, слегка заносит. Смотрел он строго перед собой – видимо, при малейшей его попытке посмотреть в сторону тротуар начинало шатать. Кабайте что-то громко рассказывала и хохотала на всю улицу. К киоску мы подошли как раз в момент открытия. Под киоском, в мучительном ожидании, стояла толпа местных алкашей. Сашка нагло протолкался к окошку и заявил:
– Восемь пива! И все открыть!!!
Взроптавшие было алкаши замолчали и почтительно расступились. Кабайте загоготала на все Каролинишки и закричала продавщице:
– Не слушайте его, не слушайте!!! Не открывайте!!!
Мы с Кабайте сложили пиво в авоську, которую Кацуля сунула Сашке в руки вместе с поводком. Я с подозрением глянула на Сашку. Было очевидно, что в его системе координат Каролинишки капитально штормит. Мы проверили, надежно ли Сашка держит одной рукой авоську, а другой – поводок и помогли ему сделать разворот на 180 градусов.
– Саня, – спросила я его с тревогой. – Саня, а ты найдешь дорогу обратно?
Саня показал мне взглядом на Магика и сказал:
– А фигли? Вот ЭТОТ доведет! Домой-то дорогу знает!
И тут Саня сделал большую промашку. Он недооценил оппонента. Магик был старым охотничьим псом из приличной еврейской семьи. Он быстро прощелкал ситуацию и понял, что сегодня командовать парадом будет ОН. И потащил Саню на БОЛЬШУЮ ПРОГУЛКУ. Продуваемые всеми ветрами, они шли из двора во двор, от куста к кусту, и Магик с восторгом и упоением методично обновлял свои территориальные метки. А потом потащил Саню в лес. А потом – снова во дворы. И вот так таскал Саню на поводке по задворкам Каролинишек часа три – до тех пор, пока сам не устал. Когда Магик, наконец, сжалился и привел Сашку домой, к Кацуле, Сашка был совершенно заледеневший и никак не мог разжать кулаки, в которых сжимал поводок и авоську с пивом...
***
А я, распрощавшись с Сашкой и Кабайте, села в троллейбус, приехала домой и повалилась спать, не отвечая на вопросы детей. Засыпая, видела заснеженный парк, смыкающиеся в высоте над аллеей сосны, взлетающую из кроны большую птицу, осыпающийся снег, Сашку в дубленке, поющего «ой, мороз, мороз» и весь наш класс, идущий за ним по двое, под ручку, по парковой дорожке... Сквозь сон слышала, как приехал муж из каких-то своих неведомых странствий, и как мой старшенький на вопрос «где мама?» рассказывает ему, что вчера пришел к маме на работу посидеть в интернете, а мама ушла с работы с каким-то мужиком и вернулась только сегодня утром...
***
... От воспоминаний меня отвлек голос Кацули, которая в это время рассказывала моим детям СВОЮ версию этих же событий. Я очнулась от грёз на ее фразе: «… и вот представьте, дети: все люди как люди, и только ваша мать...!!!» – тут Кацуля сделала паузу, угрожающе приподнялась со стула, перегнулась ко мне через стол и с криком «Уууууууу!!!» показала мне двумя пальцами «козу». А затем продолжила: «...и только ваша мать – как глаз майора Пронина на кухне!!!»
Наступила пауза. Потом старшенький спросил меня:
– Я не понимаю, а почему ты все-таки не вызвала такси и не уехала домой?
Я растерялась. Сказать детям правду я не могла. Я не имела права рассказать им, что не хотела возвращаться домой. И тогда я ляпнула первое, что пришло в голову. Я сказала:
– Потому что я боюсь таксистов!
– Чтооо???... – переспросил старшенький.
– Потому что я боюсь таксистов! – осмелев, повторила я.
И тут вдруг увидела, что у младшенькой округляются глаза и наворачиваются слезы.
– Да ты в зеркало на себя посмотри! – выкрикнула она, захлебываясь от возмущения. – Ты же такая зачуханная, что тебя ни один таксист не захочет!!!
На этих словах она расплакалась и выскочила из кухни, хлопнув дверью.
Мне стало неловко перед Кацулей за эту сцену, и я сказала:
– Вот, полюбуйся – молодое поколение... Девочка-подросток плачет из-за того, что ее маму не хотят таксисты! О времена, о нравы!
Кацуля молча закурила новую сигарету, выпустила под потолок четыре колечка дыма, и, не глядя на меня, задумчиво произнесла:
– Ты знаешь, Пилкина, если бы МОЮ маму не хотели таксисты – Я БЫ ТОЖЕ ПЛАКАЛА!!!