Возвращение

Дни посуровели и все сделались смурные, тёмные – ещё недалеко было лето, едва-едва скрылось оно, а уж тьма и ветер сковали природу, объяли её со всех сторон, точно прежде выжидали нужную минуту, и поползли тяжёлые тучи…
Ветер холодил. Ганне пришлось прежде срока кутаться в тёплый платок. В платке она утопала, как в одеяле, но в том и была его сила, холод и ветер уже не могли пробраться через шерсть платка, и был ей незнаком бесприют – так ей казалось в те грустные дни, когда лето уже не властвовало и кралась, всё больше усиливая свой напор, зима. Нет, Ганна уже тогда знала, что перед зимой будет долгая сырь, что дождить будет, да все вокруг сделаются злыми и суетливыми, и даже рычать станут:
– Уйди, Ганне, с дороги! – вот что будет слышать она до первого снега.
Кажется Ганне, что все хлопоты только на эту сырь да непогоду ложатся, оттого что успеть всё нужно и быстро, и под ветром, и злятся все вокруг. Даже мама, бывает, отмахивается:
– Не сейчас, дочка, позже…
И знает Ганне, что «позже» будет. Так было и прошлым годом, и позапрошлым… и приходило «позже», когда дела уж переделаны, и прикрыто всё от грядущих холодов, и возвращается прежняя жизнь!
Ганне всегда, сколько заметила этот сбитый ритм, удивлялась: неужто под солнцем да по теплу нельзя всего успеть? А под солнцем все делались как будто бы неторопливы и неповоротливы, и веселы, и смешливы, а как сходило, как первый лист желтел, да ветер менялся – так всё! – смешивалось, спешило, суетило! Ну почему же так?
Забывала Ганне свою обиду к холодам, потому и родителей не спрашивала. Знала, что негоже слёзы впустую лить – это только болотницам на радость, что слёзы колдовством в жемчуга обращают, знала и то, что от того, как поспешится и закрутится, засуетится всё вокруг, так и дальше – в холоде жизнь пойдёт. И всё же вспоминалось порой, удивлялось всё внутри – неужто запрежде холода никак?
Спросить решила у старой Суони, что заместо пригляда всем малым детям была. Плату монетой она не брала – сетовала, что на монеты и до лавки она не дойдёт, не так уж резвы её старые ноги! Это прежде-то, прежде, когда деревья ниже были, а в реках воды было больше, так тогда же ещё поди-ка, угонись за Суони! Резвее всех бегала.
– То, что дорого, что ценится человеку, то и уходит вперёд, – так заканчивала Суони рассказ о своей молодости, о резвых молодых ногах и о том, что никто из селянок не мог её догнать. – У кого волос густ, тот поредеет, у кого ум ясный, тот оскудым может стать, и так у всего… забирают боги то, что нам всего дороже. Наше же дело малое – не роптать, не жалобить богов, они нам дают, они и отнимают. Спору людям с богами нет, поняли?
Может и поняли, а может и нет – неизвестно. Не доживёт старая Суони до того дня, как возмужает, возвысится на две головы над остальными Ролло, да не задумает дерзкое дело – пойти против моря, за пределы морские, что знакомы, да вопреки штормам, вопреки воли богов, что завещали на земле родной оставаться.
И пойдёт ведь, и не потонет корабль его, и многое ещё расскажут о нём, но всего это не узнает старая Суони, не узнает, что наказы её для многих же были как сказки, не больше.
Но это всё будет потом, а сегодня старая Суони, услышав от Ганне вопрос, думает совсем недолго, а затем улыбается и жалко сверкают остатки зубов – годы берут своё!
– Ты, дитя, сама знаешь, что за край у нас. Многие бы знали о нём, многие бы и пришли. Хлопот тут много, земля тут суровая, боги нам её дали на житьё и воздел, а с богами нельзя непочтения – жить на земле и возделывать её – вот и закон! Вода кругом, от неё кормимся, но это ж не всё. Лето у нас короткое, солнца мало, а суровые зимы стоят – их не пожалишь, не умолишь. Летом трогать землю нельзя, что дадут боги, то и берём. А как сходит лето, так и самая злая пора – всё надо сберечь, сохранить, да запасти, и холод уже поджимает. Ты что же, Ганне, пустоша разве? Сама не разгадала?
Ганне вроде бы и не пустоша. Мама всегда говорит, что с Ганне выйдет толк, отец согласен – он даже думает, что Ганне можно отдать под начало старого Ондо, тот читать учит, писать и даже счёту! Не сейчас, правда, отдать, а потом, через год-другой, пусть подрастёт, а так, выйдет толк, выйдет!
У старой Суони и на это мнение схоже. Она Ганне больше других выделяет. Та всегда её слушает, даже когда и сидеть уж тоскливо, и заговаривается когда старуха. Это других оставить нельзя – вроде бы наказ мирно сидеть получили, покуда родители их или братья да сёстры не вернутся, а туда же – как не сыграть шутку над Суони? Как не  требовать подвижной игры?
Ворчит Суони, чуть не плачет, она может и рада, да ноги не те, не резвы уже! Успокоятся дети, сжалятся, сидят и слушают её сказы, а долго ли? В другой раз всё сначала. А то, бывает, и сбегают.
– Воспитали рахубников и шатунов! – выговаривает Суони, – хлестать надо было хворостиной, а  сейчас, боги дадут, не поздно!
Качают головами старшие, переговариваются, что Суони уже не та, а всё одно – за детьми поглядеть больше некому. Оно и понятно, что старая Суони не удержит и не уследит, так старшие поучат дома своих, а потом возвращают в другой раз, наказывают строго – сидеть на месте. На какое-то время может и хватит. А что делать, если каждая пара рук на счету? И потом, старой Суони дело нужно, боги велели  до конца службу нести, покуда есть хоть какие силы – силы тела и духа, силы ума, так и держаться, не отлучаться от дела, богов не подводить.
У Суони ум в порядке, скрипит она умом, мыслями, и всё замечает, кто тише себя ведёт, кто шумит, и видит – Ганне среди всех самая тихая, послушная, и даже если заговаривается старуха, виду не подаёт, терпит!
И со сказом легко угодить. Угождать-то Суони не то, чтобы привыкла или желательно ей, а всё же хочется не карою быть, а пристанищем.
Ганне и правда ходит к Суони с тем чувством, что рядом с радостью. Летом меньше охоты к ней идти, летом вроде бы и солнце, и шум, и радость, и смех. Но теперь уж не лето, закатилось лето-то! Вынуло небо и ветер, и темноту, что быстро на них спадает, и теперь уж не деться! Мама и папа всё устают, все в хлопотах, в заботах, и от их сноровки и ловкости зависит как они переждут эту зиму. Так что терпит Ганне всё это, смиряется – боги велели смиряться, и Ганне чтит богов. В эти-то дни ей радостно быть у Суони, и тёплый платок ей как объятия…
– Сказывай! Сказывай! – шумят дети, и Ганне только молчит. Она знает и без того, что Суони торопить не надо, знает она за что ей дают продукты, за что помогают. И дело ей напоминать не надо.
– Ах вы ветрогоны! – ворчит Суони, но в голосе её улыбка. В эти дни, когда отступило лето, когда страшно и неумолимо надвигается холод, ей не хочется быть в одиночестве. – Ну что же, что же… про что сказать? Хотите сказку про воина, что решил поставить себя над богами и был наказан?
Может и хотели бы, если бы это было чуть-чуть позже, а так слышали ведь два дня назад, в памяти ещё не остыла история о славном воине, что всегда чтил богов, и перед тем, как в бой идти, всегда взывал к ним, призывая защитить его, а как-то, после одной славной битвы, возгордился он и решил, что негоже просить богов о том, что от него зависит…
Старая Суони знала эту историю ещё из своего детства, когда легки и резвы были ноги. И не знала она, что здесь, среди этих детей, что сейчас клокочут как птицы на все голоса, есть и будущий воин, правда на воина сейчас не похож. Мал он ещё и худ, этот Сандо, и родители знают, что родился он хилым, как и все, кто рождался в конце зимы. Мал он и худ, но это сейчас, а воля сплетётся – богов или людская, а может та воля, где намешано всё, и станет Сандо воителем, что перед битвой будет союзников удивлять, не взывая к богам, и скажут даже, будто бы Сандо не своим богам служит и предан. Не будет у него ни любви в племени, ни веры, а всё же не уйдёт, промается как есть!  – завещали же боги родные земли своей не покидать!
А может иное что сдержит? Не узнает того Суони.
– Не хотите? – Суони в этот день покладиста, она и правда хочет угодить приунывшим оставленным детям. – Что же хотите? Весёлое сказывать не стану, в вас самих веселья на две бочки хватит! А, знаю, что вам надо, знаю!
Суони знала. Ганне погрустнела, но виду не подала. Она бы выбрала слушать про гордеца или что угодно, чем страшное. Мальчишки, которых было больше и которые голосом перекрывали всякий робкий протест, приходили в восторг от страшных историй Суони. Суони всегда суровела, говорила, что ни истории это вовсе, а наказы предков и то, что она сама видела, и всё, что есть, правда, и только боги могут защитить нас всех от того, что есть злого на этом свете.
Ганне не жаловала такие истории. Они её пугали, и ещё, но в этом признаться даже Суони было стыдно – не всему она верила. Вот в богов, да. В богов Ганне верила также преданно, как верили её мама и папа, каждый день взывая к ним и обращаясь с нужными дарами в тяжёлые дни. Но вот эти истории Суони…
Нет, то, что болотницы существуют, Ганне знала. Об этом знали все. Они живут на болотах, их тела тёмно-серые, и у них острые когти и зубы, и каждого, кто оступится на болотах, они уносят с собой и пожирают. Ещё болотницы любят делать жемчужные бусы из слёз детей…
И когда десять лет спустя её подругу Мирру, что сидит здесь же – одна из немногих девочек, найдут на болотной топи, подумается Ганне, что это всё болотницы и воззовёт она к Болотному Богу, чтобы просить его о милости и упокоить душу Мирры.
Но Мирра пока сидит здесь и не знает своего будущего. Она весела – ей нравятся страшные истории и нравится там, где опасно. Возможно по этой причине она через десять лет и свяжется с заезжим редким в этих краях чужаком и закончит на болоте, но всё это будет потом.
И в похитительниц снов Ганне верила. Как иначе объяснить то, что иногда во сне нельзя пошевелиться и кажется, что через сон смотрит кто-то? И в Вещунью верила – тут все верили, но у Ганне была тайна, которую она подслушала как-то ночью – её мама была у Вещуньи!
Во многое верила Ганне безоговорочно, но кое в чём сомневалась. Например, в птицу, что перья роняет, а те золотом становятся – не верила. Ну как-то не вязалась эта птица с миром болотниц, Вещуньи, похитительниц снов и прочих… чего она летает-то? Дела разве у неё нет?
А вот в гномов, что молоко прячут и обращают его в монеты, Ганне вовсе не верила. Птица ещё может быть, но гномы? Как бы они выжили, интересно, в холодном их краю, когда ветер сносит под дурной дух едва ли не деревья? А деревья у них не простые – корни у них крепкие, Суони говорила, что железные, и в этом Ганне не сомневается.
– Ну что?.. – старая Суони лукава, она улыбается своим мыслям. Сейчас она будет рассказывать и Ганне смиряется – когда вокруг есть кто-то и она не одна, всё не так и страшно, честное слово!
– В древние времена, когда горы были живыми, когда деревья ещё были молоды, а боги жили среди людей, не уйдя ещё в свои земли, жил рыбак. Рыбаков в те дни было много и рыбу ловили едва ли не руками – так много было её в те дни…
Ганне заслушалась. Начиналось не так страшно, как она боялась. В страшных историях Суони были обычно или дети, как она, или воины. Рыбаков не было.
Дальше тоже было интересно – оказалось, что этот рыбак был лучшим в своей деревне, и кормил всех жителей, никто не мог поймать лучше него и никто не знал вод так как он.
А вот следующая часть Ганне не удивила. У Суони всегда так было, ну или почти всегда – герой её сказа попадал в неприятности, либо покинув свои земли, либо наплевав на богов и почтение к ним, либо не послушав старших…
Этот рыбак поставил себя выше богов, забыл почтение к одному из тех,  что властвовал над речной водой и однажды явился к нему в облике странника, восхитившегося столь удачной ловлей.
– Тебя благословил сам Рейго! – сказал тогда странник.
Рыбак, не учуяв подвоха и не разгадав, конечно, что в образе странника сам Рейго – бог речных вод, хвастливо заметил:
– Это мне впору благословлять его!
Оскорбило это бога. Боги в сказах Суони вообще легко оскорблялись. Может быть на то они и были богами? Но в тот день Рейго не подал вида и предложил рыбаку битву на равных, кто больше и удачней поймает. Согласился рыбак.
Мало того, что согласился… он ещё и одержал победу на Рейго, который всё ждал, пока к нему обратится рыбак, пока спросит благословения. Не просил, а хвастая победой, добавил:
– Я рыбью породу знаю! Пора меня называть уже Рейго…
– А как звали этого рыбака? – галдели со всех сторон.
Суони усмехнулась:
– А кто ж его знает? Память помнит воинов, что склоняли головы перед богами, помнит память наместников, что несли богам лучшие куски и помнит память имена богов, а вот имена рыбаков, что себя выше богов возносят – вот тех не помнит!
И победил тогда безымянный рыбак. И горели у него глаза и душа пьянилась чёрным, липким, обрекающим. Но не поразил его Рейго тогда своим жезлом насмерть, не открыл он себя, лишь поднялся и спокойно сказал, как умеют говорить только боги, преисполненные ярости:
– Так быть тебе среди рыб!
И в следующий же день снесло рыбака течением, и такое оно было яростное, что не смог он выбраться и там и умер, утонул.
– Ну а дальше, как думаете, что было? – Суони улыбалась, была довольна собой и своей историей.
А дальше было возвращение. Каждую ночь поднимался из вод тот рыбак и шёл мёртвый домой, на сушу, где не ждали его, где не ждали его ни живым, ни мёртвым, а уже успели оплакать.
– Так и ходит он, пока Рейго не сменит гнев на милость, возвращается каждую ночь и нет уж дома, и никого нет из потомков его, все с ума сошли, да побежали прочь от предка, что шёл к ним из вод, упрямо шёл, все сбежали, а он всё ходит. Стоит на пустыре, ни слова сказать не может, и только того, кто ночью там вдруг окажется из случайных, так того заберёт! Утянет с собой, как дар Рейго!
Суони хлопнула в ладоши и все разом вздрогнули, даже те, кому через годы предстояло быть смелыми. И Ганне вздрогнула – ей смелой не предстояло быть.
– С тех пор много воды утекло, и много было историй, – продолжала Суони зловещим шёпотом, – и говорили, что мертвецы нередко возвращаются к тем, кого любят и кем дорожат, и кому не успели того сказать. Если уходит человек к богам, на их суд, в покое и в свой срок, так то ничего. А если не успел доделать дело или слово сказать, или умер не на земле своей… так будет он шататься проклятым!
Вздрогнули уже не все. Но Ганне была впечатлительной. Пугали её мертвецы, как те, кто приходил из вод, так и те, кто, быть может, шатался по суше и был даже под окнами их дома!
Представлялось всё это Ганне ясно почти неделю. Боялась она в окно смотреть и как затемнело, так жалась к старшим. Но к первому снегу подзабыла детская счастливая память, подустала бояться и стало возвращение мёртвых лишь сказкой. Мама тоже сказала ясно:
– Это чтобы вы дела вовремя доделывали, богов почитали и земли не покидали, а не то не примут вас боги! Наказ тебе, Ганне, наказ! Правильно Суони вам сказала, с детства учитесь тому, что бывает за непокорность богам.
Понемногу отступило, примялось.
*** 
Старая Суони умирала почти сутки. Все знали, что это случится, и всё же – всем было не по себе. Почти все помнили Суони, были при ней и сами детьми, и тут она была неизменной, со сказами и поучениями, а с утра вдруг забредила, подняться не смогла, горело лицо её и всё тело.
Созвали женщин. Сначала подумали, что прохватило – всё же зима пришла, пусть ещё и первая, не та, что будет дальше, жестокой и беспощадной, но всё же пришла, может и слегла от зимы старуха?
Но когда Суони стошнило даже от бульона, влитого в её беспомощный почти беззубый рот, стало ясно – всё кончено для неё.
И хоть даже ждали понемногу, что случится, хоть готовились, а всё же никто не был готов. Металась Суони долго и многие мужчины и женщины заходили к ней, пытались сказать доброе слово, а она уж не слышала, и иногда просветление находило, оглядывала она, и тут же снова терялась, впадала в забытьё…
Металась страшно. Даже воду не могла принимать, не говоря о пище. Горела от жара и одновременно с тем мёрзла, и отступала жизнь от ног её, давно уж неподвижных, и коченели руки.
Ганне ещё не доводилось видеть ни мертвецов, ни умирающих. Во всяком случае, в памяти. Кто знает, может когда она была меньше, то что-то и было?
Проститься со старой Суони Ганне не желала. Отец предлагал пойти всей семьёй, почтить её, но мать возразила:
– Если хочешь – иди, но без нас. Ганне не стоит видеть как умирает старый человек. Она испугается.
Она хорошо знала свою дочь. Ганне даже слыша обрывки разговоров, всё то, что говорили меж собою женщины, слышала и уже боялась, представляя старую Суони в метании и почему-то поднимающуюся в горячке над кроватью.
– Загляну, если успею, – отозвался отец. – Но наша дочь должна знать, что смерть есть.
– успеется, – отмахнулась мать. А после, когда отец ушёл, сказала ей:
– Знаю, ты боишься. Ты всегда была трусовата… и я не пошла, но это исключение, Ганне, слышишь? Не хочу, чтобы ты знала, что так можно и не хочу, чтобы ты думала, что ты одна не пошла.
Тогда Ганне не поняла ещё, осознание пришло много позже – мама всегда знала что она такое, что нет в ней ни храбрости, ни строгости чувств, пришли бы и разревелась бы Ганне, вот и всё дело, и сплели бы болотницы много рядов своих-бус! Пощадила её мать в тот день, пожалела.
А к вечеру отец вернулся:
– Не узнаёт никого, и меня не узнала, всё уже, ждут.
Дождались к волчьему часу. Засуетились во дворе, забегали, Ганне уже не боялась тогда в окно смотреть – ей думалось, что по снегу мертвецы-то не будут ходить, как пройти им по снегу? И по суетне понималось больше, чем по словам.
– Не спишь? – спросила мать, застав её у окна.
Ганне опустила голову, решив, что её будут ругать за непослушание и то, что она ещё не спит.
– Всё уже, пришло её время, – вздохнула мать. Ругани не было, было лишь сожаление. – Я сама на сказах её росла, как все мы. Молодой её никто уж и не помнит, честное слово. А вот то, что она всех быстрей бегала и всех задорнее плясала…
Мать не договорила, прикрыла глаза руками – слез нельзя было допустить, болотницы бусы сплетут. И Ганне тоже помнила это, потому и молчала.
***
Глядя в окно, Ганне не верила своим глазам. Она знала, что боги умеют насылать видения, но никогда прежде с ними не сталкивалась и сейчас даже часто-часто заморгала, надеясь прогнать небылицу.
Но небылица не ушла. И с осознанием этого жуткий и едкий страх впился в горло Ганне ржавой колючей сетью, сжал, мешая вздохнуть…
Она видела, точно видела, как в лунном свете, что  расцветил и засеребрил  весь выпавший за ночь снег, медленно-медленно, к самому их дому бредёт мёртвая Суони. Бредёт тихо, не проваливаясь в снег, а как бы плывя по нему. Бредёт к ним.
И даже, кажется, смотрит точно на Ганне!
Ужас обуял Ганне, обхватил так плотно, как вторая кожа, не дал вдохнуть, не дал вскрикнуть. Закричи Ганне и поднялась бы суета. Но для крика нужно мужество, а его у Ганне не было.
Она отдёрнулась от окна, словно то могло обжечь. Последнее, что успела она увидеть, были слепые глаза мертвой Суони, которые точно смотрели куда нужно, видели через муть окна и её саму, и её неловкий побег.
Бежать, правда, было некуда. Ганне же нашла единственное безопасное место, нырнув к матери. Та сонно зашевелилась, кажется, даже проснулась, но дочь к себе прижала, не прогнала. Ганне закрыла глаза, но всё ей казалось, что белая полоска лунного света проникает через не плотно зажмуренные глаза и смотрят, смотрят на неё прямо сейчас, в эту минуту!..
Открыть глаза было выше её сил. Оставалось молиться. Молиться всем богам, по очереди взывая к ним в путаных маленьких мыслях и надеяться, что боги не спят в этот час.
Так она и заснула. Думала, что не заснёт и заснула. И утром всё было смурно в её мыслях, и тише она была больше прежнего, но всё же легче перешло, помнила Ганне и то, что было, и то, что не тронула её Суони.
И вспомнилось, что мертвецы возвращаются тогда, когда не чтут богов, не доделывают дела и покидают свои земли.
Глядя на следующую ночь в окно, на бредущую Суони, уже зная, что делать, и что Суони не навредит ей, как не навредила в прошлый раз, Ганне вдруг подумалось, что, наверное, Суони сама виновата. Богов она, конечно, чтила. Земли не покидала. Стало быть, не успела доделать чего-то и теперь возвращается? Почему только к ней?
Этого Ганне не знала. Как подступиться с рассказом об этом к кому-нибудь – тоже. Даже маме не знала как сказать.
Подумала только о том, что Суони надоест ходить без дела и она успокоится. Не закончила так не закончила, подумаешь!
И не догадывалась Ганне, засыпая уже последующие ночи с чёткой мыслью и знанием о том, что за окном стоит старуха и  смотрит на неё мёртвыми белыми глазами, которая ничего и не делает больше, лишь смотрит, что не успела Суони сказать ей, девочке, о том, как ценила её Суони, как дорожила ею и её покладистостью, пониманием, как желает она ей счастливой и долгой жизни…