Анадырь на Кубе

       Пролог. Мир на грани.

           Осень 1962 года. Мир замер на краю пропасти. Две сверхдержавы — Советский Союз и Соединённые Штаты — стояли в шаге от ядерной войны, которая могла стереть с лица земли всё живое. Карибский кризис стал самым драматическим эпизодом холодной войны, моментом, когда «решалась судьба цивилизации».
             Советские люди, жившие в те дни своей обычной жизнью — ходившие на работу, растившие детей, отмечавшие праздники, — даже не подозревали, насколько близок мир к катастрофе. Газета «Правда» писала о том, что «стремящийся отстоять свой суверенитет Остров свободы обратился за помощью к Советскому Союзу». Но никто не говорил о ракетах, о ядерных боеголовках, о том, что советские солдаты уже плывут через океан в железных трюмах, чтобы встретить врага лицом к лицу. В прессе нагнетались военные ожидания, правительство стремилось подготовить население СССР к возможному военному конфликту. Однако правда была скрыта за плотной завесой секретности.
               В центре этого противостояния оказалась операция «Анадырь» — уникальная военная операция по скрытной переброске через океан 43-тысячной группировки советских войск с ядерным оружием. Операция «Анадырь» проходила в строгой секретности — бойцы, отправляясь в тропики, для отвода глаз получали тёплое обмундирование, лыжи, валенки. План беспрецедентной операции по переброски целой армии через океан разработал маршал Баграмян. Противник должен был думать, что Советский Союз планирует переброску войск на крайний Север. Секретный пакет с приказом «Следовать на Кубу» капитаны кораблей, осуществляющих переброску советских войск, вскрывали только после прохождения Гибралтара.
                Сегодня, спустя десятилетия, ветераны той операции с горечью произносят: «Мы — забытые полки…». Их подвиг, совершённый в нечеловеческих условиях, остался неоценённым по-настоящему. «Ветераны военной операции "Анадырь" до сих пор не считаются участниками боевых действий. Хотя на Острове Свободы им удалось удержать мир от ядерной катастрофы.
                Эта повесть — о героях одной воинской части, которые приняли участие в операции Анадырь, преодолев свой путь до Кубы. Путей и разных судеб героической переброски советских войск было много. Это о них, кто плыл в железных трюмах через океан, кто задыхался от жары, но не сдавался. Кто был готов к смерти и выполнил свой долг до конца.
          Повесть основана на реальных событиях, воспоминаниях участников Карибского кризиса, с художественной обработкой материала. Не стоит искать каких-то совпадений по именам, названиям, датам, событиям. Даже если они и есть, то также, как и их отсутствие – это лишь приглашение читателю самому вслушаться в эхо памяти и ощутить дыхание того далёкого и сурового времени.

       Часть первая. Тангенс и теодолит.

               Поволжск ничем не отличался от тысяч других советских городов, разбросанных по бескрайним просторам страны. Две площади — одна с памятником Ленину, другая с универмагом, кинотеатр «Заря», пивная на углу и железнодорожный вокзал, откуда дважды в сутки уходил поезд на областной центр. Жизнь здесь текла размеренно, по-провинциальному неторопливо, и казалось, что так будет всегда. Впрочем, где-то далеко, за океаном, уже назревала буря, но до Поволжска доносились лишь слабые отголоски — статьи в газетах о «коварных планах империалистов», короткие сообщения по радио о революционной Кубе, которую «защищает братский советский народ».
           В ноябре 1961 года повестки из военкомата пришли в дом Столяровых и Лавочкиных почти одновременно. Алексей Столяров и Юрий Лавочкин дружили с первого класса, сидели за одной партой, вместе лазали по деревьям, получали двойки по математике и мечтали о чём-то большом, что обязательно случится после школы. Они даже не предполагали, что это «большое» начнётся с военкомата.
— Слушай, Лёха, — спросил Юра, когда они стояли в коридоре райвоенкомата, рассматривая портреты маршалов на стенах. — А вдруг нас в пехоту? Или в танкисты?
— В пехоту так в пехоту, — пожал плечами Алексей. — Лишь бы не в стройбат.
Юра Лавочкин, долговязый и неуклюжий, вечно путающий правую ногу с левой на уроках физкультуры, испуганно посмотрел на друга. Стройбат — это было страшно.
Их вызвали в кабинет почти одновременно. За столом сидел подполковник с уставшим лицом и погонами, на которых поблёскивали две звёздочки.
— Столяров Алексей?
— Я.
— Лавочкин Юрий?
— Я.
Подполковник перелистал их личные дела, хмыкнул, постучал карандашом по столу. В углу кабинета висел портрет Гагарина — первого космонавта, который немногим более полугода назад облетел Землю и стал символом новой эпохи. Ракетные войска тогда были на пике славы: после запуска спутников и полёта Гагарина каждый мальчишка мечтал связать свою судьбу с космосом и ракетами. Но мало кто знал, что за этой славой стоит тяжёлый, изнурительный труд, а иногда — и смерть.
— Лавочкин, — спросил подполковник, поднимая глаза на Юрку. — Слышал что-нибудь про тангенс?
Юрка замялся. Тангенс… что-то знакомое. Кажется, на уроке геометрии, когда они проходили тригонометрию, он как раз смотрел в окно на голубей, которые клевали крошки у школьного крыльца.
— Ну… — протянул Юра. — Это… это когда угол находят. Или катет. Я точно не помню.
— А что ты вообще помнишь из школы?
Призывник покраснел до корней волос. Он вспомнил, как учительница математики, строгая Марья Петровна, называла его «недорослем» и ставила колы. Но почему-то именно сейчас, в эту секунду, в голову пришло что-то совершенно другое. Он вспомнил, как отец, работающий на заводе, объяснял ему про шестерёнки, про то, как передаётся движение от одного колеса к другому. И ещё вспомнил, как в прошлом году помогал соседу-пенсионеру чинить старый велосипед и как рассчитывал натяжение спиц.
— Тангенс, — медленно выдавил из себя Юрка, чувствуя, как в груди разливается странное спокойствие. — Тангенс — это… это когда одна вещь передаётся другой. Как в механизме. Как усилие от колеса к колесу. Как… как ячейка в системе. Она связана с другими. Если одну сдвинуть — сдвинутся все.
Подполковник посмотрел на него с неподдельным интересом. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— А ты, Столяров, — повернулся он к Алексею. — Чем в школе интересовался?
— Географией, товарищ подполковник, — бодро ответил Алексей. — И ещё черчением. Я карты люблю рисовать. У меня даже дома висит карта СССР, я на ней все города отмечаю.
— Карты, значит… — подполковник задумчиво постучал карандашом. — А геодезию знаешь?
— Я видел, как работают геодезисты, — вспомнил Алексей, как прошлым летом на окраине города появились странные люди с непонятными приборами на треногах. Они что-то измеряли, записывали в блокноты, переговаривались непонятными словами. Алексею тогда показалось, что это — настоящее дело. Не просто сидеть в классе и зубрить параграфы, а делать что-то важное, нужное, настоящее. — Они стояли с этими штуками, как… как волшебники. Наводили на точки, смотрели в окуляр, что-то записывали. Я подошёл, спросил, можно ли посмотреть. Мне разрешили. Я увидел в трубу дальний лес, и он был как на ладони. Это было… это было здорово!
             Подполковник снова хмыкнул, но на этот раз как-то по-доброму. Он переглянулся с сидящим рядом майором, который всё это время молчал и что-то записывал в блокнот.
— Ну что ж, — произнес подполковник. — Будешь топографом, Столяров. А ты, Лавочкин, — вычислителем. Ракетные войска, ребята. Стратегического назначения.
— А это где? — спросил Юра.
— Узнаете, когда приедете, — усмехнулся подполковник.
Они вышли из кабинета, и только тогда до них дошло.
— Ракетные войска… — прошептал Лавочкин. — Лёха, мы будем в ракетных войсках!
— Слышал, что он сказал? Стратегического назначения! — Столяров толкнул друга в плечо. — Это же круто!
Их смех разнёсся по коридору военкомата, и даже строгая секретарша, сидящая за столом с печатной машинкой, невольно улыбнулась, глядя на этих пацанов, которые даже представить не могли, что ждёт их впереди.
           Дорога до части заняла трое суток. Сначала поездом до Унска, потом — попутным товарняком до станции с невыразительным названием «Грачёвка-2», а оттуда — на крытом грузовике, который долго петлял по лесным дорогам, пока наконец не выехал к высокому забору с колючей проволокой. За забором угадывались серые корпуса казарм, ангары и какие-то странные сооружения, больше похожие на огромные сараи.
— Приехали, орлы, — обрадовал водитель, останавливая грузовик у КПП. — Дальше пешком.
В части их встретил старшина — сухой, поджарый, с нашивками за выслугу лет и взглядом, который, казалось, просвечивал человека насквозь.
— Столяров и Лавочкин? — спросил он, сверяясь со списком. — Топограф и вычислитель. Так. За мной.
                Их определили в одно отделение. Командиром отделения оказался сержант сверхсрочной службы Пётр Иванов — невысокий крепкий мужик лет тридцати с лицом, изрезанным ранними морщинами, и глазами, которые умели и улыбаться, и приказывать одновременно.
— Значит, так, салаги.  Я — ваш командир. Иванов Пётр Петрович. Звать — товарищ сержант. Это понятно?
— Так точно, товарищ сержант! — рявкнули оба.
— Отставить орать, — поморщился Иванов. — В казарме не на плацу. Здесь можно по-человечески. Главное — дисциплина и порядок. И ещё запомните: мы — двадцатая подвижная ремонтно-техническая база. Входим в состав энской ракетной дивизии. Что это значит?
— Мы обслуживаем ракеты? — неуверенно спросил Юра.
— Умный мальчик, — усмехнулся Иванов. — Именно. Ракеты — это наше всё. Без нас они не взлетят и не достигнут цели.  Это понятно?
— Так точно!
— А теперь — знакомьтесь с отделением. И запомните: здесь вы — одна семья. Что бы ни случилось. Всё, свободны.
           Отделение встретило их настороженно, как встречают любого новичка. Но Алексей и Юрий быстро нашли общий язык с сослуживцами. В казарме было тесно, но уютно. Деревянные койки, аккуратно заправленные серыми одеялами, тумбочки, на которых стояли кружки и лежали книжки. Пахло мастикой для сапог, хлебом и ещё чем-то неуловимым — запахом мужского братства, которое только начинало завязываться.
             Служба шла своим чередом. Занятия, наряды, стрельбы, технические обслуживания. Алексей осваивал геодезию и теодолит— сложный оптический прибор, с помощью которого измеряли углы и расстояния. Юра постигал арифмометр, азы расчётов — учился вычислять траектории, поправки на ветер, температуру, давление. По ночам, лёжа на койках, они вспоминали Поволжск, родителей, школьных друзей. И не знали, что совсем скоро их привычный мир перевернётся.
         Сержант Иванов жил в маленькой комнатке в общежитии сержантского состава — отдельном двухэтажном здании за казармами. Комнатка была тесной: кровать, тумбочка, стул, вешалка и портрет Гагарина на стене. Но для Петра она была домом. Здесь он проводил вечера, когда не было дежурств, здесь перечитывал письма от Галины.
Галина жила в Грачевске. Они познакомились случайно, года два назад, когда Пётр был в увольнении и зашёл в городской парк на танцы. Она стояла у фонтана, светловолосая, с веснушками на носу и смешливыми глазами, и держала в руке эскимо, которое таяло быстрее, чем она успевала его съесть.
— Девушка, вам помочь? — спросил он, подходя.
— С чем? — удивилась она, поднимая глаза.
— Эскимо спасти, — улыбнулся он. — А то оно сейчас упадёт.
Она рассмеялась — звонко, заразительно, и Пётр понял: пропал. С тех пор они встречались каждый раз, когда ему давали увольнительную. Он приезжал в Грачевск, они гуляли по набережной, ходили в кино, сидели на скамейках в парке до темноты и говорили, говорили, говорили. Обо всём и ни о чём.
— Петя, — сказала она однажды, когда они стояли на мосту и смотрели на закат. — А когда мы поженимся?
— После моей демобилизации, — ответил он, хотя знал, что демобилизация — не скоро. — Я обещал.
— А если я не дождусь? — спросила она с вызовом в голосе, но в глазах плескалась тревога.
— Дождёшься! Я тебя никому не отдам.
Но планы изменились из-за беременности Гали и на сентябрь они запланировали свадьбу. Галина уже купила белое платье, Пётр договорился с командиром части об увольнении на несколько дней. Всё было решено. Оставалось только дождаться…Окончания объявленных учений.
— Скоро, Галя, — говорил он в письмах. — Ещё немного. Как только закончатся учения, я приеду. Жди меня.
Он не знал тогда, что учения продлятся не месяц и не два. И что свадьба отодвинется.


           Часть вторая. Лыжи и валенки.

            Май 1962 года выдался на редкость тёплым. В части шла обычная жизнь: занятия, наряды, стрельбы, технические обслуживания. Воздух в Грачевске уже прогрелся до летних температур, солнце припекало так, что в казарме было душно, а на плацу — не продохнуть. Солдаты ходили в одних гимнастёрках с закатанными рукавами, мечтая о дембеле и о том, чтобы поскорее закончилась эта жара.
          В конце мая в часть начали завозить зимнее обмундирование. Первыми забили тревогу часовые на КПП: к воротам части один за другим потянулись грузовики, накрытые брезентом. За рулём сидели хмурые водители, которые на вопросы «что везёте?» отвечали только пожиманием плеч.
— Товарищ сержант, — поделился увиденным Юра, когда они с Алексеем чистили сапоги на крыльце казармы. — Там какие-то машины приехали. На склад, кажется.
— И что? —  отозвался Иванов. — Обычное дело. Может, продукты.
— Не похоже на продукты, — задумчиво протянул Юрка. — Ящики какие-то странные. И длинные.
           Утром было объявлено построение. Командир части, подполковник с уставшим лицом и вечно недовольным взглядом, вышел на плац и оглядел строй.
— Товарищи бойцы! — начал он торжественным голосом. — В соответствии с приказом вышестоящего командования, наша часть привлекается к проведению масштабных учений в условиях, приближенных к боевым. Учения будут проходить в... — он на секунду замялся, заглянул в бумажку, — ...в сложных климатических условиях. Поэтому нам выделено новое обмундирование.
Строй загудел. «Новое обмундирование!» — это было событие. Любое обновление экипировки воспринималось с энтузиазмом.
— В связи с этим, — продолжал подполковник, — сегодня после завтрака — выдача имущества. Всему личному составу явиться на склад. Вопросы?
— Разрешите, товарищ подполковник! — крикнул кто-то из задних рядов. — А что за обмундирование?
— Узнаете, — коротко ответил подполковник и, развернувшись, ушёл.
            Строй загудел сильнее. Солдаты переглядывались, строили догадки, спорили. Кто-то предполагал, что это новенькие гимнастёрки, кто-то — что сапоги с портянками. Никто не мог предположить, что их ждёт.
— Лёха, — спросил Юра, когда они шли в столовую. — А может, нам новые ботинки дадут? А то мои уже дырявые.
— Да ну, — усмехнулся Алексей. — В армии новых ботинок не бывает. Это всё легенды.
             После завтрака рота построилась и направилась к складу. На крыльце уже стоял прапорщик Степанов — местный завхоз, человек с хитрыми глазами и репутацией скупого и дотошного хозяйственника. Рядом с ним громоздились ящики, коробки и какие-то длинные свёртки, перевязанные бечёвкой.
— Стро-ойсь! — скомандовал сержант. — Равняйсь! Смирно! Товарищ прапорщик, личный состав к получению имущества готов!
— Вольно, — буркнул Степанов, открывая первый ящик. — Начинаем выдачу. Первый взвод — ко мне.
Солдаты первого взвода подошли к крыльцу. Прапорщик Степанов достал из ящика что-то объёмное, серое, и протянул первому в строю.
— Держи.
Солдат, молодой парень из-под Рязани, взял вещь, повертел её в руках и вытаращил глаза.
— Товарищ прапорщик... это что?
— Тулуп, — спокойно ответил Степанов. — Овчинный. Второй сорт, но теплый.
— Тулуп? — переспросил солдат, не веря своим ушам. — Но... товарищ прапорщик, на дворе май! Жара!
— Ничего, — невозмутимо ответил Степанов. — Пригодится. Следующий!
Солдат отошёл в сторону, держа тулуп на вытянутых руках, как что-то опасное. Он растерянно смотрел на остальных, которые уже получали свои «подарки». Тулупы, валенки, ушанки, рукавицы — всё это вываливалось из ящиков, как из рога изобилия.
— Валенки! — крикнул Степанов, вытаскивая пару серых войлочных сапог. — Настоящие, из овечьей шерсти. Меряйте!
                Солдат, которому достались валенки, попытался их примерить. Но в майской жаре, когда даже сапоги казались невыносимыми, валенки выглядели как орудие пытки. Он засунул ногу в голенище, почувствовал, как нога начала преть, и с тоской посмотрел на старшину.
— Товарищ старшина... может, не надо?
— Надо, — отрезал старшина. — Надевай. Все надевают.
Самое интересное началось, когда прапорщик Степанов объявил о выдаче лыж.
— Лыжи! — провозгласил он, открывая длинный ящик. — Деревянные, беговые. С палками. Всем по комплекту!
— Лыжи? — переспросил Алексей, который стоял третьим. — Какие лыжи? На улице солнце!
— Лыжи как лыжи, — пожал плечами Степанов. — Для передвижения по снегу. Что тут непонятного?
— Но снега нет, товарищ прапорщик!
— Будет, — загадочно ответил Степанов и протянул ему лыжи. — Держи. Палки не забудь.
Алексей взял лыжи. Они были длинными, почти в два его роста, деревянными, с металлическими креплениями. Пахли они мастикой и ещё чем-то лесным, зимним. Рядом с ними палки — лёгкие, алюминиевые, с кольцами на конце.
— Это что же, — пробормотал он, — мы на них по снегу будем бегать?
— Всё возможно, — философски заметил стоящий рядом сержант Иванов, который тоже получил свою пару лыж. — В армии всё возможно.
Юра, получив свою пару, пытался понять, как их носить. Лыжи были длиннее его, и он чуть не сбил ими соседа, поворачиваясь.
— Лёха, а как на них стоять?
— Не знаю, — честно ответил Алексей. — Я никогда на лыжах не стоял.
— А я стоял, — похвастался кто-то из солдат. — В школе на физкультуре. Мы в парке катались.
— Ну и как?
— Да нормально. Только снег был. А здесь...
Они посмотрели на асфальт, который плавился от жары. Никакого снега не предвиделось.
Самым большим весельем стала примерка обмундирования. Солдаты, обливаясь потом, натягивали на себя тулупы, валенки, шапки-ушанки. В майскую жару, когда температура воздуха достигала двадцати пяти градусов, это выглядело как сцена из какого-то абсурдного театра.
— Товарищ старшина, — простонал один из солдат, натягивая тулуп. — Я потею! Я как в бане!
— Терпи, — ответил старшина, который сам стоял в летней гимнастёрке и с усмешкой наблюдал за мучениями подчинённых. — Закаляешься.
Юра натянул валенки и попытался пройтись. Валенки были на размер больше, и ноги в них болтались, как в вёдрах.
— Лёха, — сказал он, делая неуклюжий шаг, — я как медведь! Не могу нормально идти!
— А ты попробуй на лыжи встать, — посоветовал Алексей, который сам с любопытством разглядывал свою пару.
           Юра, воодушевлённый идеей, пристегнул лыжи к валенкам. Крепления были простыми — ремешки, которые нужно было затянуть. Он затянул их, встал на лыжи и... тут же потерял равновесие. Лыжи разъехались в разные стороны, и Юрка, взмахнув руками, рухнул на асфальт.
— А-а-а! — закричал он, пытаясь встать. — Они скользят!
Весь взвод захохотал. Даже старшина, обычно строгий и серьёзный, не выдержал и улыбнулся. Юрка лежал на спине, раскинув руки и ноги, лыжи торчали в разные стороны, а тулуп задрался, обнажив гимнастёрку.
— Товарищ старшина, — простонал Юра, — помогите!
— Сам вставай, — ответил старшина. — Ты же ракетчик стратегического назначения. А ракетчики должны быть выносливыми.
Юра предпринял ещё одну попытку встать. Он упёрся руками в асфальт, попытался подняться, но лыжи снова разъехались, и он плюхнулся обратно.
— Да что ж такое! — воскликнул он. — Они же как змеи!
Алексей, не выдержав, подошёл к нему и протянул руку.
— Давай, вставай.
Юра ухватился за руку друга, но когда он начал подниматься, лыжи снова поехали. В результате Алексей тоже не удержался и рухнул рядом с ним.
— Лёха! — закричал Юра сквозь смех. — Ты зачем?
— Я помочь хотел! — ответил Алексей, пытаясь встать.
Весь взвод уже не просто смеялся — он буквально катался по асфальту. Некоторые солдаты, которые уже успели надеть тулупы, не выдержали жары и начали их снимать, но сделать это в валенках и с лыжами в руках было непросто. Они напоминали персонажей из комедийного фильма — неуклюжие, смешные, но при этом совершенно искренние.
Прапорщик Степанов, наблюдая за этим хаосом, только качал головой.
— Ничего, привыкнут. Главное, что всё по списку. Тулупы — есть, валенки — есть, лыжи — есть. Всё как положено.
— А зачем всё это, товарищ прапорщик? — спросил старшина. — Я понимаю, учения. Но лыжи? В мае?
— Не моё дело, — пожал плечами Степанов. — Приказ есть приказ. Нам сказали выдать — мы выдали. А для чего — не наше дело.
                Старшина вздохнул. Он тоже не понимал, зачем в мае, в двадцатиградусную жару, выдавать солдатам зимнее обмундирование. Но он был военным и знал: приказы не обсуждают. Их выполняют.
— Стро-ойсь! — скомандовал он. — Взвод, становись!
Солдаты, которые только что валялись на асфальте, кое-как поднялись.
— Запомните, это ваше обмундирование. Носите его с гордостью. И не задавайте лишних вопросов.
— Товарищ старшина, — спросил кто-то, — а мы правда на Север поедем?
— Может быть, — ответил старшина. — А может, и нет. Выполняйте приказ.
Вечером, после отбоя, Столяров и Лавочкин сидели на своих койках и рассматривали полученное имущество.
— Лёха, — поинтересовался Юра, вертя в руках ушанку. — Ты думаешь, мы правда на Север?
— Не знаю, — ответил Алексей. — Но, если нам дали лыжи и валенки, значит, где-то будет снег. Иначе зачем?
— А может, это ошибка? — предположил Юра. — Может, кто-то перепутал и нам вместо летнего обмундирования зимнее прислали?
— В армии ошибок не бывает, — усмехнулся Алексей.
Они помолчали. Юра надел ушанку и посмотрелся в маленькое зеркальце, которое висело на стене.
— Как я выгляжу? — спросил он.
— Как полярник, — ответил Алексей. — Или как чукча.
— А ты примерь тулуп, — предложил Юра.
Алексей натянул тулуп. Он был огромным, почти до колен, и в нём было ужасно жарко. Алексей повертелся, пытаясь понять, как в таком можно передвигаться.
— Я в этом даже руку поднять не могу. Как я в нём стрелять буду?
— Не знаю, — ответил Юра. — Но, может, стрелять не придётся. Может, мы просто на лыжах кататься будем.
— На лыжах? — удивился Алексей. — А мы на них умеем?
— Не умеем, — честно признался Юра. — Но научимся. В армии всему научат.
               Они засмеялись, снимая тулупы и ушанки. Жара в казарме была невыносимой, и даже мысли о зимней одежде вызывали дискомфорт.
— Лёха, — тихо спросил Юра, когда они уже ложились спать. — А что, если нас действительно отправят на Север? В снег, в мороз?
— Тогда мы будем в тепле, — ответил Алексей, кивая на тулупы.
Они снова засмеялись, но в этом смехе чувствовалась тревога. Никто из них не знал, что ждёт впереди. Но пока они спали, укрывшись тонкими одеялами, им снился снег — белый, пушистый, холодный. Снег, которого им не суждено увидеть в предстоящей поездке.
           Через несколько дней после выдачи обмундирования в часть приехал полковник из штаба. Он ходил по складам, проверял наличие имущества, сверял списки. Прапорщик Степанов ходил за ним по пятам, как тень, и на каждый вопрос отвечал: «Всё в наличии, товарищ полковник!»
— А лыжи? — спросил полковник. — Все ли получили?
— Все, товарищ полковник. По комплекту. Даже с запасом.
— Хорошо, — кивнул полковник. — А солдаты как? Не жалуются?
— Жалуются, — честно признался Степанов. — Жарко, говорят. Зачем, говорят, нам лыжи летом?
— Пусть жалуются, — усмехнулся полковник. — Главное, чтобы враг не понял, куда мы их отправляем.
— А куда мы их отправляем, товарищ полковник?
— Не ваше дело, — ответил полковник и ушёл, оставив Степанова в полном недоумении.
Степанов посмотрел на горы тулупов, на ряды лыж, на аккуратно сложенные валенки и покачал головой.
— Странно всё это, — пробормотал он. — Очень странно…
        В части ходили слухи один другого нелепее. Кто-то говорил, что их отправляют на Чукотку, в Анадырь, где даже летом лежит снег. Кто-то утверждал, что это учения в Сибири. Кто-то — что это проверка на прочность. А в соседней Грачевке подруга Галины радостно делилась новостью, что их будущие мужья скоро, совсем скоро отправятся на Кубу.
- Галина, заказывай своему заморские подарки.
- Нет подруга, он для меня лучший подарок, лишь бы все было хорошо. Куда они получат приказ на выдвижение, туда и отправятся. Время покажет…
           Время показало быстро. 24 мая 1962 года президиум ЦК КПСС принял решение отправить на Кубу группу советских войск. В июне в обстановке абсолютной секретности началась разработка плана операции. Как вспоминал министр морского флота СССР Виктор Бакаев, 11 июня 1962 года его вызвали в Кремль к А.Н. Косыгину. В кабинете находились Л.И. Брежнев и генерал-полковник Иванов. «Мне сообщили, что предстоит крупная военная операция по переброске военнослужащих и техники на Кубу». При этом Бакаев был предупреждён: к разработке плана операции можно привлечь только одного сотрудника.
…В один из майских дней в кабинет генерала Анатолия Грибкова в Генеральном штабе буквально влетел его начальник генерал-полковник Иванов. «Своего начальника я знал давно, но таким взволнованным видел впервые. Понял: что-то случилось». Иванов приказал срочно подготовить документ, предупредив: «Машинистку не задействовать… Запомните, кроме вас троих, о документе никто не должен знать». Так Грибков впервые узнал о решении руководства страны направить советские войска на далёкую Кубу.
Чтобы запутать противника, операции дали кодовое название «Анадырь» — противник должен был думать, что Советский Союз планирует переброску войск на крайний Север. Для достоверности личному составу выдали лыжи и тулупы…

              В первых числах августа по части был отдан приказ: готовиться к выдвижению. Полная боевая готовность. Всё имущество — упаковать, загрузить в машины, ждать дальнейших указаний. И никаких вопросов.
— Лёха, — спросил Юра, когда они стояли в строю и ждали команды на погрузку. — Как ты думаешь, мы правда на Север?
— Увидим. Наверное, нам туда, где снег.
          Вместо снега за окнами машин, которые везли их к месту назначения, мелькали южные пейзажи. Поля, залитые солнцем, белые хаты с соломенными крышами, подсолнухи, стоящие вдоль дорог как часовые. Где-то впереди синело море.
— Это же Чёрное море, — прошептал Юра, когда вдалеке показалась водная гладь. — Мы на юг, Лёха! На юг!
— А как же лыжи? — растерянно спросил Алексей.
— К чёрту лыжи! — засмеялся Юра. — Мы на море!

            Колонна крытых грузовиков, с трудом развернувшись на узкой прибрежной дороге, наконец остановилась. Солдатам разрешили выйти. Лавочкин замер с открытым ртом и забыл, что хотел сказать. Там, у причала, покачиваясь на лёгкой волне, стоял он — огромный, белоснежный, сияющий свежей краской, как игрушечный корабль из американского фильма, который они с Алексеем когда-то смотрели в поволжском клубе.
— Лёха... — выдохнул Юра. — Ты это видишь?
Алексей, обычно более сдержанный, тоже не мог скрыть изумления. Он присвистнул и покачал головой.
— Вижу. Не верю, но вижу.
         Сухогруз был не просто большим — он казался гигантским, чем-то нереальным посреди этой южной жары и пыльных дорог. С борта на них смотрели чёрные буквы, выведенные по-русски: «Дивноморск». Судно стояло, гордо задрав нос к небу — изогнутый форштевень, как у настоящего океанского лайнера, придавал ему стремительный, почти хищный вид.
— Ну и громадина, — сказал старшина, подходя ближе и тоже с уважением оглядывая судно. — Товарищ прапорщик, это ж не наш, не черноморский?
— Говорят, с Балтики пригнали, — ответил прапорщик Степанов, снимая фуражку и вытирая пот со лба.
— А сколько в нём, интересно, всего? — спросил кто-то из солдат.
— Полторы тысячи тонн? — предположил Юрка, пытаясь хоть как-то осмыслить размеры.
Старшина хмыкнул.
— Водоизмещение — почти шестнадцать тысяч тонн. Длина — сто пятьдесят четыре метра, ширина — без малого двадцать. Сами посчитайте.
Солдаты переглянулись. Сто пятьдесят четыре метра — это полторы футбольных поля. Это больше, чем вся их казарма вместе с плацем.
— А сколько он везёт? — поинтересовался Алексей.
— Грузоподъёмность — восемь с половиной тысяч тонн. Трюмов — пять, с твиндеками, — старшина явно наслаждался произведённым эффектом. — И всё это — на скорости почти восемнадцать узлов. Быстрее нашего поезда, между прочим.
— Восемнадцать узлов — это сколько в километрах? — спросил кто-то.
— Тридцать три километра в час, — ответил старшина. — Небывалая скорость для сухогруза.
Юра присвистнул. Тридцать три километра в час — это быстрее, чем автобус, на котором они ездили в Грачевске. И всё это — в море, среди волн.
          Алексей подошёл поближе и, задрав голову, посмотрел на высокий борт. Трюмы, накрытые стальными люками, были такими огромными, что в каждом мог поместиться их взвод со всеми пожитками. Сейчас эти люки были открыты — внутри чернела бездна, куда краны уже начали опускать зачехлённые предметы, коробки с оборудованием.
— А там, наверху, — спросил один из солдат, показывая на высокую мачту, уходящую в небо на тридцать шесть метров, —  кто-то сидит?
— Впередсмотрящий, — ответил кто-то из экипажа, проходящий мимо с каким-то инструментом. — Смотрит, чтобы мы ни во что не врезались. И чтобы нас никто не заметил.
                Экипаж судна, встретивший их у трапа, был одет в обычную гражданскую одежду — белые рубашки, светлые брюки. Они казались людьми из другой, недосягаемой жизни — моряки дальнего плавания, видавшие и океаны, и чужие берега.
— Ну что, орлы, — произнес капитан — коренастый мужчина с обветренным лицом, — забирайтесь. Ваша обитель — четвёртый и пятый трюмы. Там уже нары поставили. Тесно будет, но не впервой.
Солдаты начали подниматься по трапу. Ступеньки дрожали под ногами — внутри судна гудели двигатели, пахло соляркой, краской и чем-то ещё, неуловимым, что пахло дальними странами и приключениями.
— Слушай, — поделился Юра, когда они с Алексеем поднялись на палубу и оглянулись на берег, который уже начал казаться маленьким и чужим, — а ведь это наше первое морское путешествие.
— Да, уж, первое… путешествие, — ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
           Они обошли судно. В трюмах, куда заглянули через открытые люки, было все забито.  На палубу грузили, замаскированные под сельхозтехнику огромные короба с надписями на английском: «Сельхозмашины», «Запчасти», «Тракторы». Но солдаты понимали: под этой маскировкой — сила, способная изменить мир.
Позже на палубу подняли два автомобиля ГАЗ, грейдер, бульдозер, трактор. Всё это было старательно выкрашено в яркие цвета, чтобы выглядеть как обычный гражданский груз. Солдаты, переодетые в гражданские комбинезоны, в которых они походили на сельхозработников, помогали закреплять грузы, поднимать короба, маскировать технику.
— Товарищ сержант, — поинтересовался Лавочкин, когда они закончили с погрузкой. — А что мы будем делать в сельском хозяйстве?
— Много будешь знать — скоро состаришься, — ответил Иванов, но в его глазах мелькнула усмешка. — Иди лучше поешь. Кормят сегодня — закачаешься.
                Кормили действительно замечательно. На импровизированной кухне, развёрнутой прямо на причале, солдатам раздавали плов — горячий, рассыпчатый, с мясом и морковью, которого можно было брать сколько хочешь. Добавки давали всем. В армии такое было редкостью. Юра, у которого от голода уже давно сосало под ложечкой, съел две порции и попросил третью.
— Эй, ты там не лопнешь? — засмеялся Алексей.
— Я давно так вкусно не ел! — простонал Юра, накладывая новую порцию. — Лёха, это не учения. Это курорт!
               Погрузка продолжалась. Солдаты работали посменно: одни спали, другие грузили, третьи готовили к отправке последние детали. Шум кранов, крики командиров, гул моторов, лязг металла — всё это сливалось в единый гул, который не утихал ни на минуту…
                Для перевозки мотострелкового полка требовалось три грузовых и два пассажирских судна. Погрузка производилась в обстановке повышенной секретности. О конечных целях перемещения частей не сообщалось даже старшим офицерам. Всего в операции приняли участие 85 грузовых и пассажирских судов, которые совершили 183 рейса на Кубу и обратно. На Кубу было доставлено 43 тысячи бойцов и командиров, 230 тысяч тонн материальных средств, четыре мотострелковых полка, два танковых батальона, два дивизиона баллистических ракет средней дальности, более 40 бомбардировщиков Ил-28.

— Через двое суток отплываем, — объявил Иванов, когда они с Алексеем и Юрой закончили очередную смену. — Отдыхайте. Завтра будет тяжело.
— Товарищ сержант, — спросил Алексей. — А мы правда не знаем, куда плывём?
— Не знаем, — ответил Иванов. — И не узнаем, пока не окажемся в открытом море. Капитанам дали запечатанные пакеты. Вскроют, когда прикажут.
— А если мы на войну? — спросил Юра тихо.
— Война — это не шутки, — серьёзно ответил Иванов. — Но мы — солдаты. Мы должны выполнять приказы. Запомните это. И ещё запомните: что бы ни случилось — мы одна семья. Мы все друг за друга. До последнего.
Он отвернулся и пошёл к сержантам, оставив друзей в раздумьях.
— Лёха, — обратился Юра к товарищу, когда Иванов ушёл. — А если правда война?
— Тогда мы будем воевать, — ответил Алексей. — Но мы справимся. Правда?
— Правда, — кивнул Лавочкин, но в его голосе не было уверенности.
            На следующий день, когда солнце уже клонилось к закату, груженые сухогрузы отчалили. Провожающих не было, только несколько офицеров стояли на причале и молча смотрели, как два огромных корабля медленно уходят в море.
               На борту «Дивноморска» находилось триста пятьдесят солдат и офицеров двадцатой подвижной ремонтно-технической базы. Командиром на борту был майор Соколов — высокий, сухопарый мужчина с сединой на висках и холодными серыми глазами. Он стоял на мостике рядом с капитаном сухогруза.
— Ну что, капитан, пора. Вскрывайте первый пакет.
— Сейчас, — ответил капитан, доставая из сейфа запечатанный конверт с сургучной печатью. Он вскрыл его, прочитал, нахмурился. — Босфор. Нам надо пройти Босфор. А оттуда — Дарданеллы.
— Понятно, — кивнул майор. — Всё, как и предполагалось.
Он повернулся и посмотрел на море, которое уходило за горизонт синей бесконечностью.
— Мы идём на юг, а может, и дальше.

          Часть третья. Железная коробка.

         Сначала было любопытно. Трюм «Дивноморска», где разместились триста пятьдесят солдат, казался огромным. Двухъярусные нары, смонтированные из досок и металлических стоек, тянулись вдоль стен. В центре оставили место для приёма пищи — длинные столы и скамьи, прикрученные к палубе. В углу — импровизированный туалет, отгороженный брезентом. Пахло свежим деревом, краской и ещё чем-то неуловимым — запахом дальних странствий.
— Неплохо, — поделился впечатлениями Юра, забираясь на верхний ярус. — Как в общежитии.
— В общежитии бывает лучше, — усмехнулся Алексей. — Здесь нет окон.
Действительно, окон не было. Только маленькие вентиляционные люки под потолком, из которых тянуло едва заметным ветерком. И гул двигателей, который проникал сквозь стальные переборки и казался частью самого корабля.
— Команда! — раздался голос старшины. — Запрещается покидать трюм без разрешения. На палубу не выходить. Курить — только в специально отведённых местах. Вопросы?
— А по нужде? — спросил кто-то.
— Ночью — на палубу. Строем по очереди, по десять человек. Всё остальное время по крайней необходимости — в трюме. И запомните: выходить на палубу днём без разрешения запрещено. Авиация НАТО следит за нами.
— А что, война? — задал вопрос Юра.
— Не знаю, — ответил старшина. — Все может быть. И еще, как говорится война-войною, а обед по расписанию. С распорядком дня каждый из Вас может ознакомиться у командиров отделений и на общем стенде. Мы хотя с Вами и в гражданской одежде, но продолжаем служить, только в новых и очень непростых условиях. В распорядке дня есть все необходимое, чтобы подготовиться к проведению учений, преодолению проблем с морской болезнью. Это понятно, вопросы?
Вопросов было у каждого, хоть отбавляй, но служба, есть служба…
     В первый день в трюме было терпимо, жизнь шла своим чередом. Вентиляция работала, воздух был свежим, солдаты знакомились с обстановкой, слушали командиров, в свободное время - читали книги. Но на второй день всё изменилось.
— Жарко, — сказал Юрка, снимая рубашку. — Лёха, как ты думаешь, сколько здесь градусов?
— Не знаю. Может, тридцать?
— Похоже на сорок, — вздохнул сосед по нарам.
            К вечеру второго дня температура в трюме поднялась до пятидесяти градусов. Воздух стал тяжёлым, липким, почти осязаемым. Вентиляция не справлялась, из двух вытяжных вентиляторов один сломался. В трюме стало невозможно находиться.
Размещение личного состава осуществлялось в твиндеках, где для этих целей строились многоярусные нары, так как сухогрузы вообще не предназначались для перевозки людей. «В целях маскировки выход на палубу для прогулки разрешался только по ночам. Люки твиндеков покрывались брезентовыми чехлами, из-за несовершенства вентиляции температура в них порой достигала плюс 50 градусов. Пища выдавалась только в тёмное время два раза в сутки».

— На палубу! — крикнул старшина, когда жара стала невыносимой. — Построиться! Выходим по очереди — по десять человек. Пять минут на каждого.
Юра попал в первую десятку. Он выбежал на палубу и жадно вдохнул свежий воздух. Море было спокойным, бирюзовым, ослепительно синим. Вдалеке виднелся берег — узкая полоска земли, которая постепенно исчезала за горизонтом.
— Красиво! Как в кино.
— Шевелись, — поторопил его старшина. — Пять минут — и обратно.
Он вернулся в трюм, чувствуя, как свежий воздух сразу начинает вытесняться духотой. Около полуночи, когда солдаты уже начали привыкать к жаре и духоте, по трюму прошла команда:
— Прекратить выход на палубу! Всем оставаться на местах! Тишина!
Юрий, который как раз собирался в очередь на верх, замер. Алексей рядом с ним тоже насторожился. Что-то было не так. Обычно команды о выходе на палубу отдавались громко, но сейчас голос старшины был напряжённым, еле слышным.
— Что случилось? — спросил кто-то из темноты.
— Молчать! — прикрикнул старшина. — Нам приказано соблюдать полную тишину. Мы проходим Босфор.
Босфор. Это слово прозвучало как приговор. Солдаты знали, что Босфор — это пролив между Европой и Азией, что там находится турецкая территория, что там могут быть досмотры. Никто не знал, что будет, если турки обнаружат на борту триста пятьдесят вооружённых солдат и ракеты.
Трюм затих. Наступила тишина, что было слышно, как скрипят переборки и как где-то вдали, наверху, раздаются голоса. Корабль замедлил ход, потом остановился. Солдаты затаили дыхание.
На палубе слышались шаги. Потом раздались голоса — капитан говорил с кем-то на непонятном языке. По всей видимости, это были турки — пограничники, пришедшие для досмотра.
— Если они спустятся в трюм... — прошептал кто-то.
— Молчать! — снова приказал старшина.
Юра чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он сжал кулаки, приготовившись к самому худшему. Что они скажут туркам? Что они — сельхозработники? Но если турки увидят ракеты, если они поймут, что на борту — военные, всё будет кончено. Их могут задержать, могут отправить обратно, может начаться международный скандал.
Рядом с Юрой кто-то тихо крестился. Кто-то сжимал край нар так, что костяшки побелели.
Прошло полчаса. Час. На палубе всё ещё слышались голоса, но они становились всё тише, всё неразборчивее. Потом раздался смех — капитан смеялся вместе с кем-то. Потом шаги направились к трапу, и через несколько минут корабль снова загудел двигателями.
Сухогруз медленно набрал ход.
— Вроде пронесло, — выдохнул кто-то.
— Тишина! — снова приказал старшина, но в его голосе уже не было той напряжённости, что раньше.
Ещё через полчаса, когда Босфор остался позади, старшина разрешил включить свет. Солдаты заморгали, привыкая к тусклому освещению. Взволнованные лица, мокрые от пота, — никто не спал, все ждали.
Сержант Иванов первым поднялся на палубу. Он отсутствовал минут десять, а когда вернулся, на его лице была странная улыбка.
— Всё в порядке, — сказал он, спускаясь в трюм. — Можете выходить на палубу. Но потише.
— Товарищ сержант, — спросил Юра, когда они с Алексеем вышли на палубу. — Как всё прошло? Что там было?
Иванов усмехнулся и покачал головой.
— Капитан рассказал. — Он сел на ящик и закурил. — Когда турки поднялись на борт, он пригласил их в капитанскую каюту. Двое таких важных, с усами, в фесках. Думали, что начнут обыскивать. Но капитан был готов к встрече. На столе в каюте все было готово для общения с турецкими пограничниками, и оно прошло успешно. По завершению небольшой трапезы и опорожненной бутылкой “Столичной,” капитан достал из сейфа две банки чёрной икры и две бутылки грузинского коньяка.
— Икры? — удивился Алексей. — Откуда у него икра?
— Он же капитан, — засмеялся Иванов. — У капитанов всегда есть припасы. Ну вот. Он говорит: мол, уважаемые господа, мы везём сельхозтехнику в Египет. Не хотите ли попробовать наш национальный продукт? Турки, конечно, согласились.
— И что? — спросил Юра.
— А то, — продолжал Иванов, ухмыляясь. — Они просидели в каюте полчаса. Выпили, закусили. А когда выходили, у каждого в руках была авоська — с банкой икры и бутылкой коньяка.
— Так они взяли икру с собой? — удивился Алексей.
— Ещё как взяли! — засмеялся Иванов. — Капитан говорит, они были очень довольны. Хлопали его по плечу, говорили что-то по-турецки, улыбались. Даже не спросили, что в трюмах.
— А если бы спросили? — поинтересовался Юра.
— Не спросили, — гордо произнес Иванов. — Потому что русская икра и грузинский коньяк — это лучшее, что можно было найти на сухогрузе. Босфор пройден.
Солдаты засмеялись. Напряжение, которое висело над ними последние часы, отпустило. Они смотрели на тёмную воду пролива, который оставался за кормой, и чувствовали, как страх уходит, сменяясь облегчением.
— Черная икра, — повторил Юра. — Вот это поворот.
— Теперь мы знаем, что с турками можно договариваться, — сказал Алексей. — Главное — иметь икру и коньяк.
— А что у нас есть? — спросил кто-то.
— Только спирт, — ответил Алексей. — Но я не уверен, что он тоже подойдёт для переговоров.
Они ещё посмеялись, глядя, как в темноте проплывают огни турецкого берега. Чёрное море оставалось позади, впереди было Мраморное. Сухогруз устойчиво шёл своим курсом, унося их всё дальше от дома.
             На утро на сухогрузе установился привычный режим жизни. Жара, духота, очередь на пять минут на палубу. Но теперь солдаты знали: их путь точно в Средиземном море. А дальше… — пока неизвестность.
             Двое суток спустя, когда сухогруз уже шёл по Средиземному морю, команда и старшина разрешили солдатам выходить на палубу днём — по два десятка человек, чтобы подышать свежим воздухом. Солнце палило нещадно, но океанский бриз приносил долгожданную прохладу. Алексей и Юра попали в одну из первых групп. Они вышли на палубу и сразу почувствовали, как морской воздух наполняет лёгкие. Впервые за много дней они могли дышать полной грудью, не задыхаясь от жары и духоты.
— Лёха, смотри! — сказал Юра, показывая вперёд.
На горизонте виднелась тонкая полоска земли. Она была жёлто-коричневой, с редкими зелёными пятнами. Вдали угадывались очертания гор, покрытых дымкой.
— Африка, — прошептал Алексей. — Мы видим Африку.
— Никогда не думал, что увижу её. Я думал, Африка — это джунгли, слоны, саванна. А тут — просто пустыня.
— Это Тунис, — поделился знаниями один из солдат, который успел рассмотреть карту. — Мы идём вдоль берега Туниса.
         Солдаты стояли у борта, глядя на далёкий берег. Они чувствовали себя путешественниками, открывающими новый мир. Ветер дул с моря, принося запах соли и чего-то незнакомого — может быть, той самой Африки, о которой они читали в книгах.
— Смотрите! — закричал кто-то, показывая на воду.
Возле судна появилась стайка дельфинов. Они резвились в волнах, выпрыгивали из воды, кружили вокруг сухогруза, как будто приветствуя его.
— Дельфины! — радостно закричал Юра. — Настоящие дельфины!
— Красивые, — разделил восторг товарища Алексей. — Я никогда не видел их так близко.
Дельфины сопровождали сухогруз около десяти минут, и солдаты забыли о жаре, о духоте, о том, что они находятся в трюме уже много дней. Они просто смотрели на этих удивительных созданий и улыбались.
        Но радость была недолгой. В какой-то момент один из солдат заметил в воде две тёмные тени, двигавшиеся с другой стороны судна. Они были большими, быстрыми и угрожающими. Тени кружили возле судна, и их очертания были отчетливо видны в прозрачной воде.
— Акулы, — увидел кто-то и с тревогой произнес. — Это акулы.
— Где? — спросил Юра, вглядываясь в воду.
— С той стороны. Смотри, две большие.
Солдаты переглянулись. Акулы кружили возле судна, словно ждали, когда кто-то упадёт за борт. Они были огромными — не меньше трёх метров каждая. Их серые спины, разрезавшие воду, казались зловещими и опасными.
— Ничего себе, — отметил Алексей. — С одной стороны — дельфины, с другой — акулы.
— Как в жизни, — усмехнулся Иванов. — Красота и опасность рядом.
Немного постояли, глядя на акул, но заметили вдали в небе проблески и услышали отдаленный гул. Самолёты. Две точки, двигавшиеся в их сторону. Они были ещё далеко, но солдаты сразу узнали их по характерным звуку и силуэту.
— Натовские, — сказал Иванов. — Идут сюда.
— Придётся уходить, — сожалел Алексей.
— Да, — кивнул Иванов. — Всем в трюм. Быстро!
Солдаты поспешно покинули палубу, спускаясь вниз по трапу. Когда последний из них скрылся в трюме, над судном уже гудели двигатели. Два самолёта летели низко, почти касаясь крыльями мачт. Они летели с двух сторон сухогруза.
— Что они делают? — спросил Юра, когда они оказались в трюме.
— Сопровождают нас, — ответил Иванов. — Не дают расслабиться.
Самолёты кружили над сухогрузом около часа. Их гул не утихал ни на минуту — то приближаясь, то удаляясь, проникая через стальные переборки и напоминая солдатам, что они не путешественники в море, а военные, выполняющие секретную миссию.
— Чёрт, — выругался Юра, сидя на кровати и слушая гул самолётов. — Я уже забыл, что мы на войне.
— Мы не на войне, — ответил Алексей. — Мы просто плывём.
— Тогда почему они нас преследуют?
— Потому что они хотят знать, кто мы и что везём.
— И что они увидят?
— Сельхозтехнику, — усмехнулся Алексей.
Самолёты покружили ещё немного и улетели. Гул стих, и снова стало тихо. Но тишина была тревожной. Солдаты понимали: они не просто плывут в море. За ними наблюдают. Их где - то ждут.
— Они ушли, — поделился кто-то из солдат, который приоткрыл люк и выглянул наружу.
— Ушли, — повторил Иванов. — Но они рядом.
Солдаты вышли на палубу, но веселья уже не было. Они смотрели на море, где ещё виднелись следы от акульих плавников, и думали о том, что впереди — неизвестность. Они постояли ещё немного, глядя на бескрайнее море. Потом раздался голос старшины: «Все в трюм!» — и они снова спустились вниз, в железную коробку, которая стала их домом.
           На следующий день жара стала совсем невыносимой. Солдаты лежали на нарах, раздетые до трусов, обливаясь потом, пытаясь уловить хоть какое-то движение воздуха. Вода, которую раздавали дважды в день, была тёплой и отдавала железом. Есть почти никто не мог…
«Морская болезнь валила личный состав. Продолжавшийся полумесячный переход измотал людей до предела. Кроме всего прочего, нервировали непрерывные облёты судов американскими самолётами, которые с рёвом проносились над самыми мачтами». «Американская медицина держать людей в таком состоянии не разрешала больше трёх суток», — писал позже один из участников. Советских солдат держали по шестнадцать дней. Планируемые потери на время перевозки были установлены в 10 процентов…

— Товарищ сержант, — обратился Юра, когда старшина проходил мимо. — Я не могу больше. Здесь нельзя находиться.
— Потерпи, — ответил старшина. — Мы скоро выйдем в Атлантику. Там будет прохладнее.
— А когда это будет?
— Через несколько дней.
Несколько дней — это было слишком долго. На шестой день один из солдат потерял сознание. Он стоял в очереди на выход, а потом просто осел на палубу, и глаза его закатились.
— Врача! — закричал кто-то. — У него тепловой удар!
          Фельдшер, молодой парень с бледным лицом и дрожащими руками, попытался привести солдата в чувство: давал воду, растирал виски, делал искусственное дыхание. Но сержант Фомин, тот самый, что упал, так и не пришёл в себя. Он умер через час, не приходя в сознание.
— Что будем делать? — спросил старшина, когда фельдшер развёл руками. — Тело нужно спрятать.
— Упаковать и сбросить за борт, — приказал майор Соколов, который спустился в трюм, чтобы оценить обстановку. — Сейчас военное время, все понимают. Почести потом.
— Товарищ майор, — возразил кто-то из сержантов. — Это же не по-людски.
— А вы хотите, чтобы все узнали, что у нас на борту мёртвые? — жёстко спросил майор. — Или чтобы наши солдаты видели труп, который разлагается в жаре? Нет. Делайте, как я сказал.
Ночью, когда все спали, сержанта Фомина зашили в мешок, привязали к ногам груз и через специальный люк на корме отправили на морское дно. Никто не проронил ни слова.
— Лёха, — шёпотом произнес Юра, лёжа на нарах и глядя в потолок. — Он умер. Просто потому, что здесь жарко.
— Не думай об этом, — ответил Алексей. — Надо держаться. Мы выдержим.
— А если не выдержим?
— Выдержим, — твёрдо сказал Алексей. — Мы же ракетчики стратегического назначения.
Юра усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Он повернулся на бок и закрыл глаза. Спать в жару было невозможно, но он знал: надо отдыхать, чтобы сохранить силы. Силы, которые уходили с каждым днём.
              На восьмой день они приблизились к Гибралтару. Стало ветренее, но жара всё ещё держалась. Вентиляция, которую починили на седьмой день, работала с перебоями, но воздух стал чуть более свежим. Солдаты начали привыкать к условиям — настолько, насколько можно привыкнуть к аду.
Только после прохождения Гибралтарского пролива капитан в присутствии Соколова вскрыл секретный пакет и узнал о пункте назначения. Весть о том, что они направляются на Кубу, разнеслась по трюму мгновенно. Солдаты оживились, заговорили, заспорили.
— Куба! — закричал кто-то. — Мы идем на Кубу!
— А там и правда пальмы? — спросил Юра.
— И пальмы, и море, и сеньориты, — засмеялся Алексей. — Нас ждёт курорт.
— А ракеты? — раздался чей - то вопрос. — Зачем ракеты на курорте?
— Чтобы защищать курорт, — ответил старшина.
Все засмеялись, но в этом смехе чувствовалась тревога. Куба — это не просто курорт. Это — передовая. Американцы рядом. Они могут напасть в любой момент.
— Смотри, — обыденно произнес Юра, указывая вверх, где в маленьком вентиляционном люке виднелось небо. — Самолёт.
— Американский, — ответил Алексей. — Они нас сопровождают.
Действительно, над сухогрузом появился американский разведывательный самолёт. Он летел низко, параллельно курсу, то с одной, то, с другой стороны, почти касаясь крыльями мачт, делая снимки, фиксируя каждый метр палубы.
— Пусть смотрят, — усмехнулся старшина. — Всё равно ничего не поймут.
— А если поймут? — спросил кто-то.
— Не поймут, — уверенно ответил старшина. — Мы — сельхозработники. Мы везём технику.
            Солдаты вновь засмеялись. Юмор был единственным спасением в этой нечеловеческой ситуации. Они шутили, вспоминали Грачевск, девчонок, плов, которым их кормили на причале. Шутили даже тогда, когда очередной солдат падал в обморок от жары.
— Ничего, ребята, — говорил старшина. — Скоро будет Куба. Там пальмы, море, сеньориты. Вот увидите.
— А что такое сеньориты? — спросил Юрка.
— Девушки, — улыбнулся старшина. — Красивые девушки.
— Да ну, — махнул рукой Юра. — Какие там девушки, когда война.
— А ты не дрейфь, — подмигнул ему Алексей. — Война войной, а девушки — это святое.
           За Гибралтаром начался Атлантический океан. Он другой, не море, — серый, неспокойный, с высокими, неожиданно возникшими волнами. Сначала была едва заметная рябь на воде, чуть более резкий ветер, который задувал в вентиляционные люки трюма, принося запах соли и тревоги и надувая все растущие волны. Солдаты, измученные жарой, почувствовали это по-своему: корабль начал покачиваться сильнее, и те, кто ещё не привык к качке, схватились за нары, чтобы не упасть.
— Лёха, — с тревогой отметил Юра, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу, — что-то начинается.
— Шторм. Мы в Атлантике. Здесь часто так.
      Через два часа после прохода Гибралтара ветер усилился до штормового. Волны, которые ещё недавно казались просто высокими, теперь вздымались на высоту многоэтажных домов, и «Дивноморск», такой огромный и надёжный в порту, превратился в щепку, которую швыряло из стороны в сторону. Борта скрипели, металл стонал, и даже старые моряки на мостике — те, кто ходил в океаны по десять раз, — напряжённо смотрели вперёд.
На палубе началось самое страшное.
— Товарищ капитан! — закричал впередсмотрящий, вцепившись в поручни, чтобы его не смыло. — Техника! Крепления не выдерживают!
МТЗ-50 — колёсный трактор на палубе закачался. Его крепили стальными тросами, но тросы, натянутые до предела, начали лопаться один за другим. Трактор, весивший более трёх тонн, сдвинулся с места, проехал по палубе пару метров и снёс ограждение. Огромная волна, высотой с трёхэтажный дом, обрушилась на палубу. Она подняла трактор, как игрушечный, перевернула его и смыла за борт. МТЗ исчез в бушующем море за секунду — только всплеск, который тут же поглотили другие волны.
— Трактор потеряли! — крикнул кто-то. — Смыло!
Но это было только начало. Маскировочные короба, которые укрывали ракеты, начали разваливаться. Доски и фанера, в отдельных местах прибитые на скорую руку в порту, не выдерживали напора стихии. Сами ракеты, закреплённые на специальных ложементах, держались, но их маскировка стала понемногу пропадать.
— Если их увидит американский самолёт, — прокричал капитан, глядя на разрушения, — всё пропало.
— Мы не можем их оставить, — ответил майор Соколов. — Надо спасать маскировку.
— Как? Шторм!
— Солдаты помогут.
Майор Соколов спустился в трюм. Он выглядел бледным — качка сказывалась даже на нём, — но голос был твёрдым.
— Отделения Иванова и Старостина— на палубу! — скомандовал он. — Остальным — сидеть в трюме и не высовываться. Всем ясно?
— Так точно! — ответили сержанты.
Юра и Алексей переглянулись. На палубу, в такой шторм? Это было безумие. Но приказ есть приказ.
— Выполнять, — скомандовал Иванов, глядя на них. — Я знаю, страшно. Но мы должны. Идём.
Они поднялись по трапу, цепляясь за поручни, которые ходили ходуном. Ветер бил в лицо, солёные брызги хлестали, как плётка. Палуба накренилась так сильно, что они едва удерживались на ногах.
— За мной! — крикнул Иванов, перекрикивая рев ветра. — К коробкам! Крепим!
Они подбежали к остаткам маскировочных щитов. Доски, которые ещё уцелели, шатались, готовые сорваться в любой момент.
— Держите! — закричал Алексей, хватая один из щитов. — Я удержу!
— Тросы давай! — ответил Юра. — Крепим заново!
Работали под проливным дождём, который хлестал по лицам, не давая дышать. Волны перекатывались через палубу, сбивая их с ног, но они вставали и продолжали. Каждое движение могло стоить жизни — один неверный шаг, и волна унесёт за борт.
— Держись! — крикнул Иванов, когда очередная волна накрыла палубу. Он схватил Юру за ремень и удержал его, когда тот уже начал скользить к борту.
— Спасибо, товарищ сержант! — прокричал Юра, хватая ртом воздух.
— Работаем дальше! — голос Иванова был тверд.
                В какой-то момент Алексей заметил, что один из матросов поскользнулся на мокрой палубе и покатился к борту. В его руке был конец троса, и он пытался закрепить его, но не удержался.
— Человек за бортом! — закричал Алексей.
Все обернулись. Матрос уже был в воде, его отчаянно мотало среди волн. Кто-то из экипажа бросил ему спасательный круг, но волны отбросили его в сторону. Матрос пытался плыть, но на таких волнах это было невозможно.
— Держись! — командовал капитан, стоящий на мостике. — Сейчас спустим шлюпку!
Но спускать шлюпку в такой шторм было самоубийством. Волны перекатывались через палубу, и капитан, понимая это, выругался сквозь зубы.
— Не получится. Мы его потеряли.
Все видели, как матроса накрыло очередной волной, и когда она отступила, его уже не было.
— Господи, — выдохнул кто-то из солдат.
— Работаем! — резко сказал Иванов, хотя его голос дрогнул. — Мы не можем его спасти, но должны спасти остальных.
       Пока на палубе два отделения сражались со стихией, спасая ракеты и маскировку, в трюме, где находились остальные солдаты, разворачивалась своя драма. Та, которую не видел никто, кроме них самих. Шторм швырял судно, и люди, оставшиеся внизу, не могли держаться на нарах — их срывало с мест, бросало на соседей, ударяло о стойки. В темноте, где горели лишь аварийные лампы, лица казались серыми, искажёнными болью и страхом. Кровь смешивалась с потом и рвотой, которая вырывалась изнутри каждого — морская болезнь, доведённая до предела, не щадила никого. Двухъярусные нары, которые ещё недавно казались удобными, теперь превратились в орудия пытки: людей швыряло с верхнего яруса вниз, они падали на тех, кто пытался удержаться, и вместе с ними скатывались в проход между рядами, сбивая всех на своём пути.
— Держись! — кричал кто-то, но голос тонул в реве стихии.
Солдаты летели с нар, ударяясь головами о стальные переборки. Один из них, рядовой Чумак, которого выворачивало, рухнул с верхнего яруса, рассекая бровь о край стола.
— Чумака! — скомандовал старшина, держась за столб, чтобы не упасть. — Поднимите его! Он упал!
Двое соседей, сами едва стоящие на ногах, попытались поднять его, но очередной крен отбросил их в сторону. Чумака бросало как подушку, и в ужасе все решили, что он мёртв. Но через минуту солдат застонал, открыл глаза и попытался встать, но его тут же снова вывернуло наизнанку.
— Санитара! — закричал кто-то. — Ему нужна помощь!
Но санитар, фельдшер Дмитриенко, сам лежал в углу, обнимая ведро, которое ударами волн вырывало у него из рук. Его тошнило беспрерывно, и он ничего не мог сделать — ни себе, ни другим.
В трюме не хватало воздуха. Вентиляция, и без того слабая, почти не работала из-за того, что люки были задраены наглухо — чтобы вода не залила трюм. Жара, влажность и запахи — пота, крови, рвоты— смешивались в один удушливый коктейль. Температура поднялась до пятидесяти градусов, и люди начали терять сознание. Падали с нар, ударялись о сталь, получали ушибы, переломы, сотрясения.
— Пустите нас на палубу! — требовал кто-то в истерике, колотя кулаком по переборке. — Нам нужно наверх! Мы задыхаемся!
— Нельзя! — твердо ответил старшина, который сам держался из последних сил. — На палубе работают! Вы там только помешаете!
— Мы умрём здесь! — завопил кто-то.
— Молчать! — рявкнул старшина, но его голос сорвался, и он сам согнулся пополам, пытаясь подавить спазмы.
            В трюме началась паника. Солдаты, обезумевшие от ужаса и боли, пытались прорваться к трапу, ведущему на палубу. Их оттаскивали, удерживали, убеждали, но убеждения не действовали — разум отключался, оставался только инстинкт выживания.
— Стойте! — закричал старшина, который с трудом удерживался на ногах. — Если вы выйдете на палубу, вас смоет за борт! Никто не спасёт!
— Нам всё равно! — ответил кто-то. — Лучше умереть в море, чем здесь!
— Дурни! В море — это без шансов! А здесь — выживем! Надо только перетерпеть!
«Перетерпеть» — это слово звучало как насмешка. Перетерпеть, когда тебя выворачивает каждые пять минут. Перетерпеть, когда ты падаешь и рассекаешь голову о металл. Перетерпеть, когда вокруг кричат, плачут, молятся — громко, в голос, потому что больше нечем заглушить рев океана и вой ветра.
Но они терпели. Они держались друг за друга, обхватывали поручни, вплетали пальцы в ремни соседей, чтобы их не раскидало. Некоторые, потеряв сознание, просто свисали с нар, и их держали те, кто ещё мог стоять. Кто-то молился шёпотом, кто-то ругался, кто-то плакал — но никто не сдавался окончательно. Потому что они были солдатами. Потому что они были вместе.
Тем временем на палубе работа продолжалась. Солдаты мокрые, израненные, но не сломленные, закрепляли последние щиты. Они работали несколько часов, и силы были на исходе.
— Ещё немного! — крикнул Иванов. — Ещё немного, и всё!
Юра, державший трос, чувствовал, как руки немеют от напряжения. Алексей рядом с ним прибивал доску, и каждый удар молотка отдавался в груди. Они не смотрели на волны, не смотрели на море — они смотрели только на то, что нужно было сделать.
А в трюме продолжался ад. Чумак, очнувшись, пытался встать, но ноги его не держали. Он упал, ударился головой о стойку и снова потерял сознание. Кто-то из солдат, сам едва стоящий, подполз к нему и начал делать искусственное дыхание. Вокруг кричали, плакали, молились.
— Держись, брат! — шептал сосед, прижимая Чумака к себе. — Держись!
Шторм длился восемь часов. Для тех, кто был в трюме, они превратились в вечность. Восемь часов ада, когда время остановилось и мир сузился до размеров железной коробки, где нет ни воздуха, ни света, ни надежды. Где каждый удар волны — удар кувалдой по нервам. Где каждый крен — погружение в бездну.
На палубе тоже не было легче. Восемь часов борьбы с ветром и водой. Восемь часов работы на грани смерти. Но они выдержали.
Когда ветер начал стихать, и корабль перестало бросать из стороны в сторону, люди стали приходить в себя. На палубе закончили работу. Ракеты были спасены, маскировка восстановлена. Шторм стих, небо прояснилось, и снова показалось яркое тропическое солнце.
Капитан вышел из рубки, обошёл палубу, проверяя ущерб.
— Потери? — спросил он.
— МТЗ-50 потеряли, — ответил старший помощник. — И один матрос за бортом.
— Трактор — это ерунда, — покачал головой капитан. — Жалко человека. А ракеты?
— Все на месте. Маскировка восстановлена. Солдаты молодцы.
Капитан подошёл к Иванову, который стоял, опираясь на ограждение, и смотрел вдаль.
— Спасибо, сержант. Вы и ваши ребята спасли операцию.
— Мы выполнили приказ, — ответил Иванов, не поворачиваясь.
— Я знаю. Но вы сделали больше. Вы спасли нас всех.
Он протянул Иванову руку, и тот пожал её.
Юра и Алексей лежали на палубе, глядя в чистое небо. Им казалось, что они лежат здесь уже вечность.
— Лёха,— ты как?
— Жив, — ответил Алексей. — А ты?
— Жив, — повторил товарищ. — Но я больше никогда не хочу видеть море.
— Я тоже, — усмехнулся Алексей. — Но мы ещё не на месте. Нас ждёт Куба.
В трюме, когда люки приоткрыли, свежий воздух хлынул вниз. Солдаты жадно глотали его, подставляя лица ветру, который теперь казался не врагом, а спасителем. Израненные, больные, но живые — они прижимались друг к другу и плакали. Не от боли. От облегчения. От того, что смогли.
Старшина, шатаясь, поднялся. Он осмотрел трюм, который напоминал поле боя.
— Всем построиться на палубе! — скомандовал он, хотя в горле стоял ком. — Проверить, кто ранен. Кто может ходить — навести порядок.
           Солдаты начали вставать. Кто-то не мог — была сломана нога. Кто-то разжать кулаки — так сильно впивался в поручни. Но все поднимались и начинали помогать другим.
     Майор Соколов обошёл строй, заглядывая в лица солдат.
— Вы выдержали! Вы — герои. Запомните этот день. Запомните, что вы сделали. Вы спасли не только технику — вы спасли операцию.
Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно только, как шумит океан.
— Но об этом никто не узнает, — добавил он тихо. — Это наш секрет. Наш общий секрет.
Шторм закончился. Но впереди была ещё долгая дорога. И они знали: теперь они связаны не только службой, но и тем, что пережили вместе. Эту связь не разорвёт ничто. Они шли дальше.
         Через сутки пересекли экватор. Соколов разрешил солдатам выходить на палубу днём.
— Омывайтесь морской водой. Это поможет пережить жару.
И они выходили — бледные, измождённые. Солнце палило нещадно, но океанский бриз приносил долгожданную прохладу. Они стояли на палубе, смотрели на бескрайнее море, чувствуя, как силы возвращаются.
— Это не сон? — спросил Лавочкин, глядя на океанские просторы. — Мы правда на экваторе?
— Правда, — ответил Алексей. — Мы приближаемся к Кубе.
— Лёха, — сказал Юра, когда они стояли у борта и смотрели на дельфинов, резвившихся неподалеку. — А что будет, когда мы приедем?
— Будем защищать Кубу, а потом вернёмся домой.
— А если не вернёмся?
— Вернёмся, обязательно вернемся!

         Часть четвертая. Остров Свободы.

                Они продолжали плыть. Днём понемногу — стоять на палубе, омываться морской водой, восхищаться дельфинами. Ночью — спускаться в трюм, где всё ещё было жарко, но уже не так невыносимо. И ждать. Ждать, когда на горизонте появится земля.
          Она появилась на семнадцатый день. Сначала — тонкая полоска, едва различимая на фоне океана. Потом — больше, явственнее. А потом — берег, зелёный, яркий, с пальмами и белыми домами.
— Это Куба! — закричал кто-то. — Мы на месте!
Трюм взорвался криками. Солдаты обнимали друг друга, смеялись, плакали. Семнадцать дней в аду — и они выдержали.
— Строиться! — скомандовал старшина. — По одному выходим на палубу. Не толпиться!
                Они вышли на палубу и увидели порт. Белые здания, краны, грузовики, люди в военной форме — кубинцы, советские солдаты, которые прибыли раньше. Всё это было реальным. Они были на Кубе.
— Добро пожаловать, товарищи! — услышали они голос на русском языке. — Прибыли, молодцы!
— Спасибо, — ответил старшина. — Живы … все.
— Молодцы, — повторил голос. — А теперь — разгрузка. Работаем быстро, аккуратно. Американцы рядом.
Разгрузка началась немедленно. Солдаты, которые ещё вчера едва стояли на ногах, теперь работали как заведённые. Ракеты, установки, техника — всё это поднимали кранами, грузили на платформы, увозили вглубь острова.
— Куда мы едем? — спросил Лавочкин у старшины в кузове грузовика.
— На плато эээ…, никак не запомню его название, — ответил старшина. — Там будет наша база.
          Плато оказалось огромной равниной, поросшей травой и кустарником. Вдалеке виднелись горы, покрытые лесом. Солнце палило нещадно, но здесь, на суше, жара казалась не такой убийственной, как в трюме. Подъехали к огороженной территории, на въезде два кубинца с автоматами и два советских, как позже выяснилось спецназовца. Вдоль ограждения, уходящего вдаль, также стояли солдаты.
      Подразделению с сухогруза “Дивноморск” выделили территорию в метрах ста от основного проезда, где и остановилась колонна.
— Размещаемся! — скомандовал майор Соколов. — Палатки, оборудование, техника. Работаем быстро.
И они работали. Устанавливали палатки, налаживали связь, оборудование. По одаль, в глубине территории - ракеты. Кубинцы помогали — весёлые, улыбчивые, не расстававшиеся с сигарами. Они приносили воду, фрукты, что-то непонятное, что пахло острым и вкусным.
— Спасибо, амиго, — говорили солдаты, показывая большие пальцы.
— Де нада, — отвечали кубинцы. — Добро пожаловать, товарищ.
— А они говорят по-русски? — удивился Юрка.
— Некоторые — да, — ответил старшина. — Учились в СССР.
            На плато было проще, чем на корабле. Еда — нормальная, вода — свежая, воздух — чистый. Солдаты начали приходить в себя, улыбаться, шутить.
— Лёха, — восхитился Юра, когда они сидели вечером у палатки и смотрели на закат. — А тут красиво.
— Да, — ответил Алексей. — Как в кино. Только это не кино. Это — наша реальность.
— А ты знаешь, — поделился с товарищем Юра, улыбнувшись, — тут, говорят, спирт продают. За одно песо — пол литра.
— С ума сошёл? — удивился Алексей. — Нам же нельзя.
— Ночью можно.  Командиры спят. А мы — взрослые люди.
— Ты рискуешь, — усмехнулся Алексей.
— А ты — нет? — спросил Юра.
Алексей засмеялся. Он вспомнил, как в Повожске тайком пили самогон на заднем дворе, и как их потом ругали родители. Теперь они далеко от дома, на чужом острове.
— Ладно, — согласился Алексей. — Сегодня — спирт. Завтра — боевая готовность.
— Договорились, — кивнул Юра.
       Возведенный военный городок жил своей размеренной жизнью. Солдаты привыкли к жаре, к пальмам, к красной земле, которая липла к сапогам, к бесконечному кудахтанью кур, которые бродили по лагерю как полноправные хозяева. Привыкли к американским самолётам, которые с утра до вечера кружили над головой, и даже научились различать их по звуку — U-2 гудел высоко и тонко, RF-8 летал низко и с рёвом, от которого закладывало уши.
             Вечером в середине октября отделению Иванова дали увольнительную — редкая удача в эти тревожные дни. Солдаты, переодевшись в гражданскую одежду, которую им выдали ещё перед отплытием, отправились в ближайший посёлок. Там, на маленькой площади, где стояла статуя Хосе Марти, был магазин — деревянное здание с вывеской на испанском, которую никто не понимал.
— Что здесь есть? — спросил Юра, заглядывая внутрь.
В магазине пахло табаком, кофе и ещё чем-то сладким, незнакомым. За прилавком стоял кубинец — пожилой, с седыми усами и сигарой в зубах. Он улыбнулся и показал на полки.
— Амигос! — сказал он. — Русо! Хорошо!
— Ага, — бодро ответил Юра, показывая пальцем на бутылку. — Сколько?
Кубинец поднял один палец.
— Один песо, — перевёл Алексей, который уже немного выучил испанский.
Они купили две бутылки, а также местные фрукты — какие-то жёлтые, похожие на бананы, но с другим вкусом, и сладкое печенье, которое хрустело на зубах. Кубинец, видимо, довольный такими покупателями, вытащил из кармана несколько сигар и протянул им.
— Куба, — произнес он с гордостью. — Лучший табак!
— Спасибо, амиго, — с улыбкой ответил Алексей.
— А попробовать можно? — поинтересовался Юра.
— Можно, пробуй, товарищ.
Лавочкин взял сигару, повертел её в руках, понюхал. Она пахла приятно — сладко-горько, с дымком. Он попытался зажечь её от спички, но сигара не загоралась.
— Так не пойдёт, — сказал кубинец, смеясь. — Надо раскурить. Вот так.
Он показал, как правильно раскуривать сигару — не спеша, покручивая её в пальцах, давая огню равномерно разойтись. Юрка повторил его движения, но когда он затянулся, то закашлялся так, что из глаз потекли слёзы.
— Это же дым! — выдавил он сквозь кашель. — Как дышать?
— Не вдыхать, — засмеялся кубинец. — Держать во рту. Нюхать. Чувствовать.
— Спасибо, я лучше выпью, — кашляя, буркнул Юра.
Кубинец, видя его мучения, рассмеялся и хлопнул его по плечу.
— Ничего, амиго! Привыкай! Куба хорошо!
Они купили ещё фруктов — сладких манго, ананасов, каких-то маленьких бананов, которые были слаще обычных. Кубинец угостил кофе — крепким, чёрным, с сахаром. Кофе был совсем другим, не тем, что они пили дома. Он был густым, сладким и бодрил так, что Юра забыл про усталость.
— Хорошо тут, — сказал Алексей, когда они сидели на площади и ели фрукты. — Люди добрые.
— А я бы хотел просто посидеть, выпить, покурить... как все нормальные люди. Дома…– с горечью произнес Юра
— Придёт время — посидим, — к солдатам присоединился Иванов, — Когда всё закончится.
— Товарищ сержант, а когда закончится? — спросил Юра.
Иванов посмотрел на небо, где заходило солнце, окрашивая пальмы в золотой цвет.
— Не знаю, но предчувствую, что скоро.
Они сидели на площади, ели фрукты, смеялись над Юрой, который всё ещё кашлял от сигары. Кубинцы проходили мимо и улыбались.
                В конце октября воздух был особенным. Тяжёлым. Напряжённым. Даже кубинские петухи, казалось, кукарекали осторожнее, словно боялись нарушить что-то важное. Солдаты переговаривались шёпотом, офицеры чаще сверялись с картами, а в штабе горел свет до самого утра.
— Лёха, — поделился Юра, когда они стояли в очереди за обедом, — ты заметил, что сегодня самолётов больше обычного?
— Заметил, — ответил Алексей. — И летают ниже.
— Думаешь, начинается?
— Не знаю. Но что-то происходит. Кубинцы объявили всеобщую мобилизацию, а это, сам понимаешь, не просто так.
              Ночь на 27 октября была тревожной. Юра лежал на койке и смотрел в потолок палатки, где мерцала коптилка. Рядом с ним, на соседней койке, Алексей тоже не спал.
— Лёха, ты спишь?
— Нет, — ответил Алексей. — Не могу.
— Я тоже. Что-то мне не по себе.
— Да, есть такое.
             Где-то за пределами палатки слышались шаги часовых, лай собак, далёкий гул самолёта. Обычные ночные звуки, к которым они привыкли за эти недели. Но в этой ночи было что-то другое, что-то, что заставляло сердце биться чаще. Тишина была густой, почти осязаемой. И в этой тишине где-то далеко, у побережья, послышался низкий гул — рокот корабельных двигателей, который проникал в самую глубину сознания и заставлял вздрагивать.
— Американцы близко, — сказал Алексей. — Я слышу их корабли.
— Знаю, — ответил Юра. — Они уже несколько дней кружат у берега.
— Если они высадятся, мы их встретим.
— Встретим, но будем надеется, что до этого дело не дойдёт.
Сон не шёл. В голове крутились мысли о доме, о родителях.
        Утром 27 октября всё изменилось. В 6:00 утра по лагерю прошёл слух: американцы перешли в наступление. Кто-то сказал, что видел самолёты над Гаваной, кто-то — что корабли подошли к берегу. Слухи распространялись мгновенно, и даже офицеры не могли их остановить.
— Построение! — закричал старшина, выбегая из палатки. — Все на плац! Быстро!
Солдаты выскакивали из палаток, натягивая гимнастёрки, хватая оружие, бежали на построение. Лица были бледными, глаза — встревоженными. Никто не знал, что происходит.
Майор Соколов стоял на трибуне. Его голос был спокойным, в глазах — холодная сталь.
— Товарищи бойцы! Поступили данные, что американская авиация готовится к массированному налёту на наши позиции. В воздухе замечены самолёты-разведчики. Есть информация, что сегодня могут быть нанесены первые удары.
Строй загудел. Солдаты переглядывались, кто-то побледнел, кто-то, наоборот, сжал кулаки.
— Мы должны быть готовы, — продолжал майор. — Всем занять позиции. Боевая готовность — полная. Огонь открывать только по команде.
— Товарищ майор, — спросил кто-то из задних рядов, — а что наша авиация?
— Наша авиация на подходе, — ответил майор. — Но мы должны сами защитить свои позиции. На вас — наши ракеты. Если враг попытается их уничтожить, мы ответим.
— Ответим! — закричал кто-то.
— Вольно! — скомандовал майор. — По местам!
Солдаты разбегались по позициям. Алексей и Юра вместе с отделением Иванова заняли свои места у ракетных установок. Их задачей было не только наводить ракеты на цели, но и защищать их — огромные цилиндры, которые ждали своего часа…
               День тянулся медленно. Солдаты сидели в укрытиях, вглядываясь в небо, прислушиваясь к каждому звуку. Самолёты кружили над головой, делая круги, сбрасывая на парашютах какие-то контейнеры. Потом пролетели низко, почти над головами, и солдаты видели лица лётчиков.
— Вот сволочи, — не выдержал Иванов. — Сейчас бы в них из ПЗРК!
— Нельзя, — ответил старшина. — Приказа нет.
— А если они начнут стрелять?
                Напряжение было невыносимым. Каждый шум, каждый звук казался предвестником атаки. Солдаты сидели на своих местах, держа оружие наготове, и ждали.
Юра смотрел на небо, где уже появились американские истребители — «Фантомы» — с характерным рёвом. Они шли на предельно низкой высоте, и солдаты видели, как их крылья отражают солнечный свет.
— Лёха, они собираются атаковать.
— Не факт, — ответил Алексей.
Американские самолёты пролетели над головой, но бомб не сбросили. Они развернулись и ушли на юг, оставляя за собой белые полосы. Юра выдохнул — впервые за весь день.
— Чёрт, никогда ещё не было так страшно.
— Я тоже испугался, — признался Алексей.
В полдень по радио пришло сообщение: американский разведчик U-2 был сбит над Кубой. Пилот погиб.
— Боже, — выдохнул кто-то. — Теперь всё…
Но атаки не последовало. Весь день американские самолёты кружили над островом, но бомб не сбрасывали. Весь день солдаты сидели в укрытиях и ждали. Ждали, когда мир рухнет в ядерной катастрофе. Но на утро поступил приказ… вывести ракеты с Кубы…
На Кубе солдаты узнали, что такое настоящая угроза. Американские самолёты летали над их позициями по пять-шесть раз в день, на предельно низкой высоте. Они видели лица лётчиков, которые смотрели на них через стёкла кабин. Летчики тоже хорошо видели, что у советской группировки есть, чем ответить.
И действительно, у них было чем ответить. Ракеты, с ядерными боеголовками, наведённые на города США, ждали только приказа. На Кубе разместили два вида баллистических ракет средней дальности: Р-12 (с радиусом действия более двух тысяч километров) и Р-14 (более четырёх тысяч километров) с ядерными боеголовками мощностью в одну мегатонну. Всего к размещению было запланировано 40 РСД (24 единицы Р-12 и 16 — Р-14).

14 октября 1962 года американский самолёт-разведчик U-2 обнаружил на Кубе ракеты средней дальности Р-12. Разведданные США и союзников подтверждали и переброску на Кубу порядка 15 тысяч солдат советской армии ( из более чем 40 тысяч по факту!). Эти события положили началу острейшему противостоянию двух ядерных держав. 22 октября правительство США объявило об обнаружении ракет на Кубе. В тот же день президент Джон Кеннеди заявил об установлении морской блокады вокруг Кубы. На Кубе объявили всеобщую мобилизацию.
В конце октября кризис обострился до предела. Слухи о войне распространялись по лагерю, как лесной пожар. Солдаты готовились к худшему, проверяли оружие, заряжали ракеты. «Каждую минуту мы ждали ядерного удара и войны».
         «27 октября обострение достигло своего пика», — писали позже историки. В этот день советский зенитно-ракетный дивизион С-75 сбил американский самолёт-разведчик U-2 над Кубой. Пилот майор Рудольф Андерсон погиб. Мир стоял на грани ядерной войны.
Но приказ о запуске ракет не поступил. Переговоры, которые велись непрерывно, дали результат. 28 октября Хрущёв приказал вывести ракеты с Кубы. Конфликт был урегулирован. 20 ноября 1962 года США объявили о снятии морской блокады Кубы.

— Мы возвращаемся, — объявил майор Соколов. — Готовьтесь к обратной погрузке.
— Товарищ майор, — спросил кто-то. — А мы победили?
— Мы не проиграли и это главное.
            Обратная погрузка была быстрой, но напряжённой. Ракеты зачехляли, грузили на суда, закрепляли. Никакой маскировки не было — американцы знали, что было на Кубе.
— Нечего скрывать, — скомандовал майор. — Пусть видят.
И они увидели. Когда «Дивноморск» 7 ноября  был в нескольких километрах от кубинского берега, к нему подошёл американский эсминец “ 652”. Он остановился рядом, и с его борта передали по рупору:
— Советское судно, остановитесь для досмотра…
— Выполняйте, — не сразу, но после настойчивых сопровождения и требований американцев, приказал майор Соколов капитану.
Корабль остановился. Американцы подошли совсем близко и без опасения рассмотрели расчехленные ракеты, переглянулись. Минуты полного напряжения неожиданно прервались громким сообщением по рупору:
— Вы — смелые люди. Желаем вам хорошего возвращения. И — с праздником Октябрьской революции…
— Лёха, — спросил Юра, стоя на палубе и глядя на удаляющийся берег. — Мы вернулись?
— Не совсем. Мы ещё в пути.
— Но мы возвращаемся.
— Да, — улыбнулся Алексей. — Мы возвращаемся.
Они смотрели на море, которое снова стало серым и неспокойным. Но они знали, что выдержали. Прошли через ад и остались живыми. И они вернутся домой…
Обратный путь был короче и легче. Они уже знали, что их ждёт.
— Смотри, — сказал Юра, глядя на волны. — Шторм.
— Ничего страшного, — ответил Алексей. — Мы пережили и не такое.
Когда вдали показался берег Чёрного моря, они почти не верили своим глазам.
— Это — СССР, — прокричал кто-то. — Мы дома.
— Мы дома, — громко повторил сержант Иванов.
Они сошли на берег, их встретили тишиной. Никаких торжеств, никаких оркестров, никаких цветов. Лишь вдали, куда Пётр Петрович всматривался с замиранием сердца, начали проступать знакомые, до боли родные очертания — её, любимой, той, ради которой он выжил и вернулся.
— Товарищи, — произнес майор Соколов, когда они построились на берегу. — Вы выполнили свой долг. Но вы должны понимать, что об этом никто не должен знать. Вы участники секретной операции. Вы не имеете права рассказывать о ней никому. Даже своим близким.
— А наши награды? — спросил кто-то.
— Награды будут, — пообещал майор. — Вы их заслужили…
Награды действительно были, немного. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 1 октября 1963 года «за образцовое выполнение специального задания правительства» 1001 военнослужащий был награждён орденами и медалями:
18 человек — орденом Ленина
38 человек — орденом Красного Знамени
591 человек — орденом Красной Звезды
Но награды дошли не до всех героев. Не все остались в живых.
«С 1 августа 1962 года по 16 августа 1964 года на Кубе погибли 64 советских гражданина», — сообщило Министерство обороны России лишь в 2017 году. Точное число потерь в ходе операции официально не публиковалось долгие десятилетия. Публикация этих сведений была приурочена к 55-летию со дня доставки на Кубу советских баллистических ракет. А насколько они достоверны?

          Эпилог. 
    
               Минуло более шестидесяти лет. Тех, кто плыл в железных трюмах через океан, кто задыхался от пятидесятиградусной жары, кто хоронил товарищей в морской пучине, кто стоял на боевом посту, готовый в любой миг применить ядерное оружие, — тех остались единицы.
          Ещё десять лет назад ветеранов Карибского кризиса в России было две с половиной тысячи. Сегодня — около шестисот человек. Несколько десятков проживают в Белоруссии, Молдавии и на Украине. В Ярославской области на начало 2026 года в живых осталось семнадцать участников тех событий. Во Владимирской области — двадцать восемь. В Ростовской области из ста восьмидесяти земляков, участвовавших в операции «Анадырь», в ветеранской организации осталось сорок пять. Смоленские ветераны — больше ста шестидесяти человек были участниками операции, сегодня их осталось только тридцать, и самому старшему из них девяносто три года. Не много осталось и в других городах, в том числе в Волгограде.
Они уходят. Уносят с собой память о том, чего не было в учебниках истории. О том, что они сделали для мира.
      Их подвиг не имеет аналогов. Они — единственная за всю послевоенную историю Советского Союза операция, в которой участвовали все виды Вооружённых сил. Они — 43 тысячи человек, скрытно переброшенных через океан с ядерным оружием, чтобы остановить агрессию и предотвратить третью мировую войну. Они находились на Кубе в условиях военно-морской блокады — а блокада признается одним из видов боевых действий. Они находились на острове под постоянной угрозой вооружённого конфликта, в повышенной боевой готовности, с колоссальным риском для жизни, выдержали нечеловеческие морально-психологические и физические нагрузки, проявили героизм и мужество, достойно выполнили свой воинский долг.
               Шестьдесят восемь советских военнослужащих погибли на Кубе по различным причинам. Это лишь официальная статистика. Но погибли они не на поле боя — и слава Богу, что боя, который мог бы произойти, не было. Погибли от нечеловеческих условий, от жары, от болезней, от истощения. Погибли, выполняя приказ и свой долг. Погибли, спасая мир.
        Их заслуга перед человечеством неоспорима. Операция «Анадырь» заставила американское правительство начать переговоры с советским руководством. В результате США отказались от агрессии против Кубы, вывели своё ракетно-ядерное оружие из Турции, вступили на путь дальнейших переговоров с Советским Союзом о сокращении ядерного вооружения. Мир был спасён.
Но те, кто спас мир, так и остались неоценёнными.
      Вопрос о признании участников операции «Анадырь» ветеранами боевых действий поднимается с 2001 года. В разные периоды в поддержку этой инициативы выступали начальник Генштаба Анатолий Квашин, командующий РВСН Николай Соловцов, главнокомандующий ВМФ адмирал Владимир Масорин, главнокомандующий ВВС Анатолий Ноговицын, а также ряд политических деятелей. В 2022 году, к шестидесятилетию Карибского кризиса, группа депутатов Госдумы во главе с Геннадием Зюгановым внесла законопроект № 193504-8 «О внесении изменения в Федеральный закон "О ветеранах"» — о признании ветеранами боевых действий военнослужащих, участвовавших в операции «Анадырь» в период с 1 июля 1962 года по 30 ноября 1963 года. Законопроект не был принят из-за отрицательного заключения. Аргумент — формальный и ледяной: «Согласно статье 3 Федерального закона "О ветеранах", к ветеранам боевых действий относятся военнослужащие, направленные в другие государства и принимавшие участие в боевых действиях при исполнении служебных обязанностей. Однако военнослужащие, направлявшиеся на территорию Республики Куба в указанный период, участия в боевых действиях не принимали».
Не принимали… Поэтому мы живем!
          Не их вина, а прежде всего - наше счастье, что не было боевых действий. Они были готовы к ним. Они держали ядерное оружие нацеленным на врага. Они ждали приказа каждую минуту. Они были смертниками — и сознательно шли на это. Но поскольку враг не решился напасть, поскольку угроза ядерной войны была предотвращена, — их подвиг не считается боевым.
Парадокс чудовищный: чем успешнее была их миссия, чем больше жизней они спасли, тем меньше у них прав на признание.
     Предоставление статуса ветерана боевых действий участникам «Анадыря» четыре года назад потребовало бы дополнительных расходов федерального бюджета — по расчётам, не более 100 миллиона рублей в год. В пояснительной записке к законопроекту указано, что живых участников операции на тот момент оставалось около 1400 человек. 100 миллиона рублей — это цена признания подвига полутора тысяч живых свидетелей истории, каждый из которых уже перешагнул восьмидесятилетний рубеж.
       Они не просят орденов. Награждать сегодня уже практически некого — время уходит вместе с ними. Они просят справедливости. Они просят, чтобы их признали теми, кем они были на самом деле: воинами, вставшими на пути ядерной катастрофы. Чтобы их дети и внуки знали: их отцы и деды — не просто «участники секретной операции», а ветераны боевых действий, защитники Отечества, люди, которые спасли мир. Просят не только они…
Забывать нельзя. Во имя мира, во имя будущего! Пока жив хотя бы один из них — мы обязаны помнить. И бороться за справедливость.
          В 2024 году Минобороны России подготовило новую пояснительную записку к законопроекту о признании ветеранов «Анадыря». В ней говорится, что принятие закона «позволит повысить уровень социальной защиты, реализовать права указанных лиц на получение статуса ветерана боевых действий и распространить на них соответствующие меры социальной поддержки в целях создания условий, обеспечивающих им достойную жизнь, активную деятельность, почет и уважение в обществе».
         Почёт и уважение в обществе. Те, кто заслужил их больше всех, до сих пор официально их не получили. Они не жалуются. Они просто живут. Вспоминают. Встречаются — в Сертолово, в Смоленске, в Ростове, в Ярославле, в Волгограде. Собираются, чтобы почтить память ушедших, чтобы сказать друг другу: «Мы были там. Мы выдержали. Мы сделали то, что должны были».
И когда они поднимают рюмки — за тех, кто не вернулся, за тех, кто вернулся, но ушел, за мир, за жизнь, — они знают: они — герои.
Они воевали. Не на поле боя — но за мир на Земле.
             Пора восстановить справедливость. Пора признать: участники операции «Анадырь» — ветераны боевых действий. Пора сказать им спасибо — не на словах, а на деле. Пора, пока они ещё живы.
Во имя справедливости. Во имя мира на Земле. Во имя тех, кто спас этот мир ценой собственной жизни и собственного здоровья. Потому что они — советские солдаты. Потому что они без единого выстрела спасли мир. И мир — выжил.
Вечная память павшим! Вечная благодарность живым! И пусть справедливость восторжествует — хотя бы сейчас, спустя шестьдесят с лишним лет. Может - в канун предстоящего 65-летия тех событий.               
                Август 2026 г