Артист Артистов

Артист Артистов имел именно вот такую фамилию. Не по чьей-то прихоти. А в силу унаследования.  Все его дальние и очень дальние предки носили её – и не парились. Никто из них артистами не служил. И тут вот, пожалте, такое совпадение в судьбе!
Понятно, что фамилия его при наличии такой профессии всю творческую жизнь приносила Артистову исключительно одни приколы, шутки и подначки. В основном, следует признать, от коллег. Да и многие зрители, и даже поклонники его на спектаклях, увидев в программке или на афише перед театром его участие, нередко задавались вопросом – уж не шутка ли какая, не каламбур ли тут кроется заковыристый?
Артистом он работал в местном драмтеатре давно – и там заслужил всё, что нужно уже состоявшемуся артисту, а не какому-нибудь там начинающему дилетанту: благосклонные и даже порой восторженные упоминания в местной прессе, интервью на телевиденье (целых два раза),  уважение коллег, успех у публики и, в придачу, довольно-таки заметное пузичко. Впрочем, за своей физической формой он также тщательно следил, ибо в этом возрасте на сцене как раз не хватало подтянутых персонажей. А с пузичками коллег было предостаточно. Вот, скажем, попадается в репертуаре Отелло – и без всяких конкурсов и проб на эту роль берут именно Артистова, но не благодаря особому таланту, а – из-за комплекции. Ибо, по представлениям режиссера (да и многих вокруг) Отелло не должен быть чересчур пузатым, а, скорее наоборот, подтянутым и физически развитым мужчиной. Кто хоть раз душил женщину ночью в кровати, со мною (и с режиссером), конечно, согласится. Дело это тяжелое! Пусть простят мне культурные читатели этакую вольность!
Впрочем, больших (или, как говорят знатоки-театралы, заглавных) ролей Артистов исполнял довольно редко. Но и уж совсем мимолетных, «проходных» - тоже. Средняя роль, на которых в итоге,  впрочем, и держится любой добротно сделанный и сыгранный спектакль, - вот был удел артиста. Его, так сказать, творческое амплуа. Известный театральный критик Сергей Тимофеевич Аксаков, всегда стоявший за дух русскости в театральной сфере, непременно бы его заметил, ежели бы довелось им встретиться на подмостках московских премьер. Артистов особенно любил ставшие традиционными и, увы, уже затертые многочисленными и разнообразными по стилю и атмосфере постановками, пьесы великого А.Н.Островского. В героях этих пьес он неизменно и с большим успехом находил свои личные, глубоко интимные интонации.
- Верю! Верю!, - так и хотелось кричать иным зрителям, восторженно замиравшим над репликами и жестами нашего героя где-нибудь в «Бесприданнице» или в «Свои люди – сочтемся».
Сам характер профессии – все время изображать не себя, а кого-то другого, находя при этом в другом свои черты (пусть даже мимолетные) – накладывал естественный отпечаток на все мысли и действия нашего героя. Он привык смотреть на себя со стороны: как бы повернулся в этой ситуации г-н Паратов, что именно бы произнес в такой момент дядя Ваня, а вот здесь уместно было бы вспомнить реплику Фирса!
Со своим закадычным врагом и (временами) неразлучным другом театральным критиком Перламутровым они любили рассуждать и спорить и о различиях в характерных чертах персонажей , скажем, Чехова и Дж.Б.Пристли. То есть – об отличительных (если они есть!) чертах героя западных пьес и русского (славянского) героя. То есть – о противостоянии, если хотите,  индивидуальности и соборности. И частенько находили, что особых различий не наблюдается. Что проблема эта раздута. Хотя – и поспорить можно было вполне резонно. Особенно, если брать во внимание пьесы американских авторов. Впрочем, люди – они везде люди. И слабости, привычки и мешанина в головах примерно одинаковые. В эпоху глобализма, стремившегося всех и вся уравнять и сделать универсальными клонами, ждать от театра или иной формы лицедейства чего-то особенного не приходилось. Везде кривлялись, орали, стучали кулаками, снимали на публике штаны, матерились (произносили нехорошие слова) – то есть, стремились как можно скорее (с первых же минут спектакля) и вернее глубоко эпатировать зрителя. Даже в бессмертном нашем Вильяме, Шекспире находили всяк режиссер-постановщик такое, о котором вслух (при детях особенно) и сказать-то было стыдно. А ведь школьников порой водили на премьеры целыми классами!
  Подводя итоги своих дискуссий и споров, Артистов и Перламутров выражались примерно так:
- Одно дело – реальность. Совершенно другое – как её изобразить театральными силами и способами!
И тут они сходились во мнении, что подходы Запада и славянской Руси, да, всё же несколько противостоят друг другу. Начиная со времен Мольера и купца Волкова. И, если хотите, Фонвизина. Это касалось даже театральной машинерии. И, конечно же, антуража (начиная с вешалки).
………..
На работу и с работы (то есть в театр и обратно) Артистов любил хаживать пешком. Путь его  пролегал вдоль оврагов, которые начинались буквально за самим зданием театра, построенным еще при царской власти, в стиле позднего ампира, с финтифлюшками и вензелями везде, где только можно, с классическими колоннами у главного входа, за которыми удобно было спрятаться зрителю, избегавшему, например, встречи с другим ненавистным ему театралом. Театр ведь, согласитесь, далеко не всегда побуждает людей на высокие и позитивные чувства! А уж тем более – на действия. Это только говорят, что – одна польза. Есть и другие мнения. Подтвержденные примерами. На сцене ведь многое можно показать не так, да не эдак, да и вообще не то, что имело бы хотя бы малейшее отношение к высокой культуре. Об этом мы уже говорили ранее. Недаром отмечают в народе, который побывал в театрах и знает тамошнее состояние дел не понаслышке:
- Если где-то обычные вещи кричат страшным и совершенно нелепым для ситуации громким (и даже дурным) голосом – значит, это театральная постановка!
Так вот: рабочая тропа артиста Артистова неизменно, из года в год, пролегала мимо небольших прудов, которые естественным образом располагались в оврагах. На другой стороне овражной сети виднелись многоэтажные микрорайоны. В одном из которых, совсем недалече, жил и наш герой. Только мостик пешеходный через овраг перейти – и ты уже дома. А если в обратную сторону – то раз!, - и в театре.
Овраги несколько раз хотели застроить, завалив их всяческим городским мусором и хламом. Но всякий раз природа отбивалась от этих затей, пуская по весне по цепочке прудов талые воды – и посылая все устремления городского начальства куда подальше. К оврагам, по склону, от самого здания театра вела старинная каменная лестница, ровно 168 ступеней. Их каждый раз Артистов пересчитывал мысленно про себя  – то идя вверх, с остановками и передыхом через каждые тридцать штук (годы уже не те!), то спускаясь вниз (тут остановки предполагались реже, через 40-50 ступенек). И каждый раз число преодолеваемых каменных плит под ногами оставалась неизменным. Что несколько радовало Артистова, так как он любил в глубине души все основательное и незыблемое. Перемены ему не нравились. Особенно – радикальные.
Старею!, - подводил итоги очередного подъема  утром артист. – И отдыхать стал чаще, и дышу как загнанный мерин, и мысли о покое милы как никогда!
И он опять представил вместо себя на этой ампирной лестнице, кое-где украшенной по бокам алебастровыми вазонами в виде греческих амфор (а может, и нет?), скажем, Петра Николаевича Сорина из «Чайки», которого врач Дорн обозвал в пьесе «старой бабой». И которого именно сегодня в вечернем спектакле собирался уже в который раз играть артист Артистов.
Господин Сорин был типичным второстепенным героем в чеховской «Чайке», но Артистову он казался всегда очень значимым персонажем – и это своё виденье (и даже убеждение!) сам Артистов никоим образом не смог бы рационально доказать. Да хоть тому же Перламутрову! Просто он так считал – и эта роль была ему мила и близка. Как мысли о покое и эта старая лестница, по которой он находил за свою жизнь уже преизрядно.
- Должно быть, до Луны-то точно дошел!, - посмеивался он. – А может статься, и до Марса!
Несколько раз думал Артистов пересчитать свои почти ежедневные шаги по лестнице, умножить их на два, а затем – на число рабочих дней в году (вычтя – не забыть! – дни гастролей!). Чтобы узнать цифру в метрах и километрах. Однако каждый раз что-то этому мешало. Какая-то лень, нескладушки (с детства) отношений с арифметикой и даже некоторая боязнь – ведь полученная цифра косвенно укажет ему ровно на то, что жизнь идет к завершению, что неумолимо приближается старость, что, вполне возможно, где-то на середине вот этой самой лестницы, скажем, на девяносто первой ступеньке вдруг стукнет инсульт (или разразится внезапный инфаркт) – и всё закончится разом!
- Не отрастить ли мне шикарную бороду?, - подумал вдруг Артистов. – Как у того же Сорина? Это еще более осолиднит меня. Да и накладные надоели, весь подбородок от них чешется по ночам, будь они неладны!
………..
В то утро изначально было солнечно. В полдень Артистов сходил в ближний магазин, купил продуктов, жена просила еще почему-то апельсинов. Захотелось ей, любезной (чуть не подумал – болезной). Всё принес домой, поцеловал нежно жену в щечки. Времени до вечернего спектакля еще полным-полно.
- Пройдусь, пожалуй, - сообщил он жене. – Заскочу еще в парикмахерскую, к знакомому брадобрею. А то опять бороду цеплять два спектакля подряд придется. Уж лучше на выбритое…
И он долго возился в прихожей с новыми штиблетами (скоро весна!).
- Надень шарф, - жена провожала его, как всегда до дверей, чтобы закрыть их сама. Однажды он ушел, забыв предупредить, и она помнила тот первобытный ужас, когда кто-то вошел к ним, таясь, а потом быстро сбежал на лестнице вниз. Она всякий раз вздрагивала, вспоминая тот «страшный» случай.
- Надень прямо сейчас, при мне! Ты простудишь горло!
День несколько посмурнел, падал влажный снег и сразу таял. Под ногами была каша с солью. Артистов степенно продвигался вдоль цепочки прудов, по краю оврага, к своему пешеходному мостику. Прохожих попадалось мало. Обычно Артистов любил, мельком, словно бы невзначай, взглянув на встречного, бросив беглый взгляд, находить тому мысленно подходящее амплуа. Вот этот типаж был бы просто замечательным Сатиным! А вот этот дяденька с портфелем и озабоченной физиономией с усиками а-ля Чарли Чаплин – вылитый муж Липочки, дочки купца Самсона Большова. Когда они вдвоем ловко надули богатого папу как воздушный шарик. А вот эта бледная девчушка с отрешенным взглядом и в громадных наушниках – Неточка Незванова. И хотя многие режиссеры ну никак бы не согласились с кастингами и выбором Артистова, он неизменно и с большим удовольствием повторял сам себе:
- А я так вижу! И – имею право! Мне никто не указ!
Все пешеходные тропинки вдоль линии прудов по склонам оврага были заасфальтированы и вели к единственному пешеходному мостику. Именно проходя по мостику, Артистов попадал с работы домой поздними вечерами, после спектаклей. Жена боялась и этого факта, ей постоянно приходили в голову фантазии, что на мужа нападут, отнимут деньги (хотя он никогда их с собой не носил, ограничиваясь картой с мизерными «расходными»), изобьют, снимут добротный «овечий» (как они называли его по-семейному) тулупчик (на самом деле – красивую, короткую, но теплую дубленку с подстежкой), а потом скинут с моста вниз головой в пруд. Жена умело сочетала в себе трусиху и фантазерку. За что Артистов посмеивался и подшучивал над ней, и всё пытался мысленно найти ей достойную роль из известных ему персонажей пьес и постановок. И – ничего (удивительно!) не находил…
Вот и сейчас он задумчиво и не спеша (времени было предостаточно!) вышагивал по пустынной дорожке к мостику. Чтобы потом, уже от него, подняться в центральную часть города по «своей лестнице со ста шестьюдесятью восьмью ступеньками» к родному театру. Кстати, склонение больших и сложных числительных, как он заметил еще давно, было для многих его знакомых некоей визитной карточкой для него самого. Один знакомый журналист, сказав как-то прямо в эфире телевиденья «на восемьсотлетие родного города» сразу потерял все свое значение для Артистова.
- Ну как так можно? Публично, на весь «родной город»? Это не лезет ни в какие рамки!, - возмущался тогда он. И, всякий раз, встречаясь случайно с этим журналистом в театре или на центральной улице, не мог избавиться от какого-то пусть небольшого, но все-таки настоящего презрения к тому.
И он подумал о друге Перламутрове. Ведь тот должен был сегодня вечером после спектакля знакомить его с каким-то выдающимся культуртрегером чуть ли не федерального пошиба.
- Он тебе понравится с первого взгляда! Он такой душка!, - щебетал порой излишне суетливый Перламутров. А Артистов мрачно думал при этом:
- Только бы числительные не склонял!
Такая щепетильность порой удивляла его самого. Но ничего он с ней поделать, увы, не мог. Черта характера!, - подводил он объяснительную базу.
И тут до его слуха долетели какие-то крики. Повернув голову вправо, он неожиданно резко увидел странную картину: на льду большого пруда невдалеке от берега чернели две фигурки, и одна из них явно что-то голосила! Внезапно он осознал, что эти двое – дети. Похоже, школьники. Один стоял на корточках на льду, который (было отчетливо видно) заливала вода. А у второго виднелась только голова в какой-то серой лыжной шапочке. Этот пацан пытался вскарабкаться на лед, взмахивал руками, но вновь погружался по плечи в воду и кричал. Первый же (он тоже стал орать – но не классическое «Помогите!», а что-то неразборчивое) пытался его вытаскивать, хватаясь за руки.
В голову Артистова ударила кровь. Стало жарко. Быстро, как белка в колесе, засвербила какая-то путаная, неоформленная до конца мысль: что делать? Что я должен делать? Словно смотря на себя со стороны, Артистов резко осознал, что сейчас нужно как можно быстрее бежать туда. Что делать дальше? Он не знал.
И тут же заломило сердце.
- Может, они доползут сами?, - мелькнула другая мысль. – Ведь мне придется сейчас скидывать вот сюда, на грязный снег, барашковый светлый тулупчик!
Он уже спускался к воде, спотыкаясь и оскальзываясь на склоне, хватаясь для равновесия перчатками за сухой бурьян и какие-то кусты. Нужно искать палку, длинную, большую. В возбужденном мозгу вспыхнула со всей ясностью картина, виденная в каком-то кино (или, может, в новостях) – как кто-то с берега ползет плашмя к полынье, толкая перед собой выломанное деревце, а в воде барахтается с посиневшим от холода лицом бедолага.
У воды не было никаких деревьев. Артистов вновь споткнулся и прямо по грязи съехал к самой воде, испачкав низ дубленки и начерпав мокрого снега в новые штиблеты. Ноги мгновенно замерзли.
- Где взять палку? Что дальше?, - лихорадочно соображал мозг. Артистов обшаривал ошалелым взглядом пустынный берег. А двое на льду уже орали что есть мочи. Точнее, орал помогающий. Второй только сопел, и было видно, что он теряет силы в холодной воде. Помогающий же, тоже вымокший почти полностью, продавливал под своей тяжестью лед – и грозился свергнуться в промоину столь же нелепым образом.
Сбоку, слева, бежали какие-то два мужика. Артистов, тем не менее, уже лежал на льду на животе. Он разматывал свой шарф (дубленку все же догадался скинуть).
- Эй, держи!, - громко закричали с берега, и в сторону Артистова заскользила по льду, слева, со стороны, вся изогнутая, как большая змея, но крепкая коряжина. Артистов вцепился в нее, подтянул к себе.
- Вяжи на  конец веревку!, - орали истошно с берега. Но Артистов уже охладился настолько, что думал теперь сам, ясно и четко. Сердце выровняло свой бег, холода и воды он не чувствовал. Всё сконцентрировалось на узле, с которым шарф был быстро привязан к коряжине. Изловчившись поудобнее, перехватывая ствол руками, он толкал его впереди себя – и медленно продвигался сам.  Всплыло воспоминание, на мгновение, и тут же растаяло – как на военных сборах, молодым безусым лейтенантиком, он вот так же, стараясь не поднимать задней точки к колючей проволоке, натянутой над испытательной полосой, по-пластунски преодолевал сам себя.
- Прижимай сильнее жопу!, - орал ему взводный. А может, это орали мужики с берега?
 Первый пацан вцепился в шарф. Теперь они продвигали это сооружение вместе, быстро и споро. В полынье была тишина: провалившийся обессилел настолько, что просто висел на краю разводья и не подавал никаких иных признаков жизни.
- Хватайся!, - прохрипел Артистов. И хотя сигнал был адресован тому, кто в полынье, оба мальчишки разом, по-звериному, молча и сопя, вцепились в коряжину. И только тут Артистов почувствовал, что и его кто-то держит и тянет за ноги.
Теперь дело пошло быстрее и уверенней! На берегу уже бестолково толклось человек пять-шесть, что-то быстро говорящих, перебивающих друг друга и изредка вскрикивающих. Рядом проскользнула еще одна деревянная палка – это оказалась штакетина, причем с гвоздем. Распределив свой вес и на неё, Артистов пятился, вытаскивая пацанов из лужи, словно в сказке «Репка», ощущая силу человека, тянущего его самого сзади.
- Неужели это я? Неужели это происходит взаправду со мной?, - начали биться в голове другие мысли. – Где же зрители? Где аплодисменты? Ведь я сейчас утону, и никто не догадается, что я совершаю подвиг!
И, привычным образом он вновь взглянул, мельком, мимолетно, на себя со стороны. Поза его, раскоряченная на мокром и грязном льду, была отнюдь не привлекательная. И еще промелькнуло зигзагом молнии совсем уже дурацое:
- Была бы шикарная борода, как у Карабаса-Барабаса, мальчишка за неё мог бы картинно уцепиться…
- Машину, машину подгоняйте!, - это кричали за спиной. Еще немного – и вот уже берег. Артистов чуть ли не с головой вдруг погрузился в воду, но его тут же подхватили несколько рук и выдернули на твердь. Уже другие мужики, вдвоем, тянули коряжину на себя.
- Только бы веревка не сорвалась, - услышал он чье-то причитание сзади. А сам вдруг подумал: ёлки-моталки, это же мой шарф! Одну штиблетину он потерял. Тот, кто тянул его за ноги, сорвал её ненароком. Подбежала женщина. И суя ему штиблету в руки и постоянно причитая «Наденьте её быстрее! Наденьте её быстрее!», повела его к машине. Каким-то чудом её сумели подогнать сюда по узкой пешеходной дорожке. Артистова стала бить крупная дрожь.
- Адрес говорите!  Быстрее!, - приказным голосом произнес словно по слогам водитель. И «Нива» полетела вверх, кривулями, объезжая вершину оврага. Артистов только сейчас огляделся вокруг и немного успокоился: овечий тулупчик, весь изгвазданный, лежал сиротливо, как побитая, но верная собака, рядом, в ногах. Туфлю он долго сжимал в посиневших руках, и уж выходя из машины перед своим домом, догадался напялить на мокрый носок.
Жена открыла не сразу. Артистов говорить не мог от навалившейся усталости, его опять стал бить мощный озноб. Лишь разглядев в глазке мужа, она распахнула дверь.
- Господи, Лёня, что с тобой? Ты попал в аварию?, - затараторила испуганно она, бестолково суетясь и хватаясь то за грязный полушубок, то бросая его и принимаясь стаскивать с мужа штиблеты.
- Леночка, наведи ванну, пожалуйста! Горячую, - выбивая зубами дробь, прошелестел чуть слышно Артистов. А провожавшим его мужчине и женщине только успел сказать спасибо…
……….
Поздно вечером принесли шарф. Но до этого момента, конечно, было много всего. Была горячая ванна с пеной, и не раз (как только сердце выдержало!), крепкий чай с лимоном, стакан водки с солью, растирание махровым полотенцем. Жена старалась, все еще охая и причитая, а он немногословно рассказывал ей в самых общих чертах происшествие.
Тулупчик был замочен в ванне со стиральным порошком, когда та освободилась. Штиблеты ждали в прихожей своей очереди. На шарф было больно смотреть.
- Веревка!, - вспомнилось Артистову восклицание на берегу. – Лена, а ведь шарф твой человека спас! А, может, даже и двоих…
- Спасатель ты мой неуёмный!, - причитала в это время Лена. – Хлопни-ка еще стопарик, разрешительно, как бы не заболел…
……….
Звонить в театр, объясняться с администрацией – что муж жестоко и скоропалительно заболел – было участью Елены. Хорошо, что был только один вечерний спектакль. Да и роль там, как всегда, второстепенная. Этот чертов Сорин с бородой! Заменят на кого-нибудь, не впервые!
- Я потом им всё объясню!, - сипел Артистов. Всё-таки горло будет болеть. - Позвони, будь добра, еще Перламутрову. Нужно сказать, что встреча отменяется.
- Какая встреча? Лёня, господи! Какая встреча? Ты чуть со смертью не встретился, что тебе еще-то надо?!
А Артистов, укутанный множеством одеял и с грелкой в области поясницы, усиленно потел на диване.
 – Давай еще одну аспирина! (болеть очень уж не хотелось).
- Лёня, господи! Ты же водки выпил чуть не полбутылки, какой аспирин?! Ночью примешь! Тебе сейчас нужно только потеть и писать, писать и потеть. Сейчас принесу сухое полотенце.
Потел он изрядно. А вот писать – бродить в туалет – вовсе не хотелось. И как только он представлял себе, что выбирается из своей теплой пододеяльной норы, его тут же начинала вновь бить крупная дрожь. Жена позвонила Перламутрову. Тот «в общих чертах» уже всё знал.
Ему вспоминались какими-то вспышками в мозгах отдельные моменты спасательной операции. Многое он запомнил. Но еще больше – абсолютно нет. Он не мог вспомнить, например, лица парнишки, который первым вцепился в коряжину. Он не мог бы сейчас узнать в лицо и женщину, которая спасла его «туфлю» и организовала спасательную машину для него самого. Зато он совершенно отчетливо запомнил гвоздь, торчащий из штакетины, почему её и пришлось переворачивать и с усилиями загибать, прижимая ко льду. Он почему-то панически боялся в тот момент, что именно на этот ржавый здоровенный  гвоздь напорется либо первый пацан, либо он сам, артист Артистов.
Вечером, в городских новостях по телевизору, среди прочего, диктор буднично сообщила о том, как двое школьников провалились под лед на пруду в центре города, за Драмтеатром, и как их вытащили двое мужчин.
Один из спасителей давал сумбурное интервью. При этом ни разу не помянув третьего. То есть его – Артистова. Словно его и не было там вообще! Артистов лежал потный под одеялами, утираясь полотенцем, и в нем копилась злость. А мужик вещал, спотыкаясь через слово, с экрана:
- Дык чего? Кинули на лед дрын, стали продвигать его к парнишкам, те ухватились, так, пятясь раком и вытащили. Вымокли все как черти, не без этого!
Видно было, что никакими интервью жизнь его до этого события не баловала. Школьников давно увезли в больничку, или еще куда надо, на берегу толпилось с десяток зевак. Подбежала какая-то женщина и прямо в микрофон, оттирая плечиком бубнящего спасателя, заявила зло:
- Был еще один дядька, в светлой шубе. Он первым на лед плюхнулся, прямо в пиджаке и с длинным шарфом. Вот тут шуба-то валялась. А он первым пополз к детям!
На этом репортаж заканчивался. Диктор только добавила (как всегда добавляют дикторы новостей, желая сохранить набежавшую аудиторию), что продолжение следует. И что редакция новостей будет пристально следить за последующими событиями.   
Жена, прижав мокрое полотенце к груди, тоже смотрела репортаж со все возрастающей тревогой.
- Лёня! Про тебя почему ни слова? Как они так могут, подлецы? Где совесть?
Артистов вдруг подумал – а зачем? Зачем меня упоминать, какой смысл в этом? Что такого произошло для меня? Я жив. Детей спасли. Перекреститься – и забыть.
И тут же волна злости, ярости, гордости, каких-то необоримых и диких чувств пронеслась озверевшей толпой и вызвала вновь крупную дрожь по всему телу.
               - Как я играл свою роль?! Ведь я настоящий Герой! Неужели это сделал я? Как поступили  бы режиссер Марченко, критик Перламутров, федеральный вояжёр, с которым я так и не встретился  – окажись они на моем месте? Бросились бы в воду, на грязный лед? Разматывали бы свои дорогие шарфы марки «Луи Виттон» или Dior? Почему про меня никто не говорит, не восхищается моим поступком? Как я сам буду всем рассказывать про это в труппе? Они же не поверят, если я сам буду рассказывать? Скажут мысленно – шикарная актерская игра, молодец, хорошо получается, ты же по натуре артист! И снисходительно похлопают по плечу.
              ………..
               Проболел он на удивление быстро. Жена интенсивно и с любовью ухаживала за ним. Из последствий возник только кашель. Он продержался недели две. Подкашливая, Артистов еще убедительнее (естественнее - как все признали вокруг) играл свои второстепенные роли.
             Весь город искал своего героя. Артистов молчал. Он так решил. Конечно, его неоднократно подмывало рассказать правду и режиссеру Марченко (которого он несколько недолюбливал за снобизм), и другу Перламутрову, и родне. Но он молчал – и велел молчать жене.
           -  Значит, милая, так нужно!, - веско сказал он однажды.
            И больше они к этой теме не возвращались. Но, следует признаться, его ни на минуту не оставляло сладкое, даже – сладострастное, ранее абсолютно неизвестное покалывание в груди, когда он вновь внутри себя вспоминал тот день и все его события. Ему мнилось, что он – граф Монте-Кристо. Никто не знает его настоящего лица, оно за маской, его замыслы, его прошлое принадлежат только ему одному. Но если он раскроет лицо и прошлое – произойдет взрыв. Информационный. И все упадут к его ногам. И будут восхвалять его и даже носить на руках. Сладострастные позывы приходили к нему горячими волнами вновь и вновь от одной только этой мысли. Да, он нераскрытый благородный граф Монте-Кристо! В плаще и почему-то со шпагой. Так он себя представлял со стороны.
            Еще вспомнился ему один герой, тоже француз. Тот в детстве очаровал его. Звали его капитан Блад. Рафаэль Сабатини описал этого мужественного и независимого красавца-флибустьера так сочно, так живо, что и сейчас, в свои сорок шесть лет, Артистов зримо представлял его. Вот бы сыграть его на сцене! Но, увы, такой пьески в репертуаре театра не попадалось! Инкогнито врывался капитан Блад в дома злодеев, плантаторов и губернаторов, угнетателей простых людей, и под маской, неузнаваемый, творил добро и наказывал  зло. Нераскрытая тайна и его, артистовской личности, грела нашего героя в области сердца не хуже спасительной грелки, каждый час меняемой в тот злополучный день заботливой женой. 
           Прошла неделя – и его раскрыли. Та женщина, которая спасла его «туфлю» и его самого от пневмонии, вышла на репортеров и добилась правды. К нему приехала прямо в театр, уже после дневного спектакля, целая делегация с городского телевиденья. Предварительно ему, конечно же, звонили – однако и здесь он не сказал дирекции, и Перламутрову, что и зачем…
         По театру, среди актеров прошел слух, что едут снимать сам театр, опросить труппу, чтобы рассказать потом всему городу – насколько высока планка культуры и какие замечательные актеры, несмотря на козни врагов и недофинансирование, несут в массы разумное, доброе, вечное. В зале и на подмостках наводили срочно марафет, в буфере царило оживление вокруг выбора напитков, в гримерках судорожно подводили бровушки и отрясали пылинки с лацканов.
         Сердце артиста Артистова сладко ныло в предвкушении неожиданного для всех триумфа. Его собственного. Он рисовал в своем воображении картины…, впрочем, их сложно описать обыденными словами. Артистов по-прежнему подкашливал. Пробегающий мимо режиссер Марченко с озабоченным видом предложил ему вообще не высовываться из своей гримерки:
       - Что ты тут будешь мучиться? Только спугнешь этих мазуриков, подумают невесть что о твоей болезни! Ступай домой, старина, отдохни, вон глаза экие красные от усталости!
       А нашему герою вдруг вспомнилось чье-то старое высказывание:
        - То ли люди ходят в театр, потому что кашляют, то ли кашляют, потому что ходят в театр …
        И он смолчал.