Старая тряпка

СТАРАЯ ТРЯПКА

Он приезжал на Таити много лет. Не каждый год и никогда надолго. Иногда на две недели, иногда на месяц — когда Нью-Йорк становился особенно невыносим: телефоны, встречи, аукционы, люди, которые непременно хотели что-нибудь ему продать.
На Таити ему ничего не продавали. Наверное, поэтому он сюда и возвращался.
Дом стоял немного в стороне от дороги, за низкой оградой, которую хозяйка обещала покрасить ещё во время его первого приезда. С тех пор прошло лет семь, краска облупилась окончательно, а обещание осталось.
Хозяйка тоже почти не менялась. Большая, мягкая, темнокожая женщина с круглым добрым лицом. Она ходила по дому в неизменном светлом фартуке, усеянном пятнами самых разных поколений, громко шлёпала домашними туфлями и каждое утро являлась к нему с завтраком.
Завтраки были великолепны. Она готовила что-то горячее, сытное, совершенно не считаясь ни с холестерином, ни с рекомендациями его нью-йоркского врача, и всякий раз с удовольствием наблюдала, как он нарушает данные самому себе обещания.
В то утро она вошла, держа в руках горячую посудину.
— Осторожно, — сказала она. — Горячая.
Он отложил газету. И вдруг посмотрел не на еду.
Горячую посудину она держала через какую-то старую тряпку — плотную, сложенную в несколько раз. Из-под её пальцев виднелось пятно краски.
Он продолжал смотреть.
— Что такое? — спросила хозяйка.
— Ничего.
Она поставила завтрак на стол и собралась уходить.
— Подождите.
Она обернулась.
— Дайте мне это.
— Что?
— Тряпку.
Она удивлённо посмотрела на свои руки.
— Эту?
— Да.
Холст был сложен вчетверо. На нём темнело свежее жирное пятно.
Он осторожно развернул его.
Теперь уже хозяйка смотрела на него с интересом.
Коллекционер ничего не сказал.
За долгие годы он усвоил главное правило своей профессии: если тебе кажется, что ты увидел нечто необыкновенное, прежде всего постарайся доказать самому себе, что ошибся.
Он повернул холст к окну.
Живопись была странной. Грубоватой. Свободной. Цвета словно не желали подчиняться предметам, которым принадлежали.
Что-то в ней беспокоило.
Очень знакомое что-то.
Имя мелькнуло в голове и показалось настолько невероятным, что он тут же его отбросил.
— Откуда это у вас?
Хозяйка пожала плечами.
— Не знаю.
— Совсем?
— Старьё какое-то.
Она потянулась забрать холст.
Он не отдал.
— А ещё есть?
— Такие?
— Да.
Она задумалась.
— Наверху, кажется.
— Где?
— В кладовке под крышей. Я туда сто лет не лазила. Там этого добра полно.
Она произнесла это с таким безразличием, что он невольно улыбнулся.
— Можно посмотреть?
— Если не боитесь пыли.
Пыли было достаточно.
Под крышей пахло старым деревом, сыростью и вещами, которыми давно перестали пользоваться, но почему-то не выбросили.
Коробки. Сломанный стул. Две керосиновые лампы. Чемодан без ручки. Посуда. Свёрнутые циновки.
И холсты.
Некоторые были свёрнуты. Несколько стояли между стеной и старым шкафом.
Он вытащил первый. Потом второй. Потом третий.
Через двадцать минут он уже не замечал пыли на брюках.
Имя, которое утром показалось ему нелепостью, возвращалось всё настойчивее. Но он всё ещё не позволял себе его произнести.
Хозяйка появилась в дверях.
— Нашли что-нибудь интересное?
Он обернулся.
— Возможно.
— Ну и хорошо.
— Откуда они здесь?
— Понятия не имею. Давно лежат.
Она посмотрела на покрытые пылью холсты.
— Хотите — забирайте.
Вот тут он впервые насторожился.
— Просто так?
Она засмеялась.
— Нет уж. Вы человек богатый. Заплатите.
Это ему понравилось гораздо больше.
— Сколько?
Она назвала сумму. Небольшую. Даже смешную.
Он достал бумажник. Наличных оказалось меньше.
— У меня сейчас только это.
Женщина пересчитала деньги.
— Значит, за это получите столько, сколько унесёте.
Они оба рассмеялись.
Он выбрал несколько холстов.
Уже выходя, заметил тот самый, утренний, с жирным пятном.
— И этот.
— Да забирайте, — махнула рукой хозяйка. — Всё равно теперь другую тряпку искать.
В Нью-Йорке ему стало не до смеха.
Он никому не рассказал, где именно нашёл картины. Сначала показал один холст знакомому реставратору. Потом — специалисту по французской живописи конца XIX века. Тот попросил принести остальные.
Через несколько дней картины смотрели уже трое.
Никто не говорил: «Это Гоген». В подобных кругах вообще не любят первыми произносить такие слова.
Но один слишком долго рассматривал оборот холста. Другой попросил разрешения взять микроскопическую пробу грунта. Третий, сначала отнёсшийся к находке почти насмешливо, на следующий день сам позвонил и попросил показать картины ещё раз.
Проверили холсты. Проверили краски. Подрамники. Грунт.
Возраст материалов не противоречил предполагаемому времени.
Потом к исследованию подключился ещё один специалист. Затем другой.
Каждый видел что-то своё. Один узнавал характер построения фигур. Другой — работу с цветом. Третий обратил внимание на подготовку холста.
Коллекционер тем временем работал с архивами: письмами, каталогами, воспоминаниями, старыми фотографиями.
И среди десятков незначительных сведений обнаружилось ещё одно: Поль Гоген действительно жил и работал на Таити, бывал в разных местах острова, оставлял картины, менял жильё, расплачивался работами.
Само по себе это не доказывало ничего.
Но теперь оно ложилось в уже существующую цепочку.
Холст.
Краски.
Грунт.
Манера.
Возраст.
Место.
И произошло самое опасное, что иногда случается с людьми, привыкшими доверять собственному профессионализму: сомнения одного начали подтверждаться сомнениями другого.
Коллекционер уже не убеждал экспертов.
Теперь эксперты убеждали его.
Один из них наконец сказал:
— Если это подделка, то человек, который её сделал, понимал Гогена не хуже нас.
Тогда эта фраза показалась ещё одним аргументом в пользу подлинности.
Лишь значительно позже он вспомнит её и поймёт, насколько близко они в тот момент подошли к истине.
Одно дело — ошибиться самому.
Совсем другое — ошибиться вместе с теми, чья профессия состоит в том, чтобы не ошибаться.
Однажды вечером коллекционер остался в кабинете один. Перед ним стояли купленные на Таити холсты.
Он налил себе виски и впервые позволил сделать то, чего до сих пор запрещал себе даже мысленно.
Посчитал.
Если подлинность подтвердится окончательно…
Он пересчитал ещё раз.
Даже при самой осторожной оценке речь шла о миллионах.
А там, на Таити, оставались ещё картины.
«Там этого добра полно».
Он вдруг вспомнил её голос.
И жирное пятно на холсте.
Коллекционер засмеялся.
Господи.
Если бы эта женщина знала, чем прихватывает горячую посуду…
Через несколько недель он снова был на Таити.
На этот раз отдыхать он не собирался.
Хозяйка встретила его совершенно так же, как всегда.
— Опять приехали?
— Соскучился по вашим завтракам.
— Врёте.
— Немного.
На следующее утро он поднялся в кладовую.
Холсты были на месте.
Теперь он смотрел на них иначе.
Он уже видел не грязь и трещины.
Он видел каталоги аукционов. Залы. Телефонные торги. Таблички с семизначными цифрами.
Но торговался он долго.
Не потому, что хотел обмануть женщину.
Он просто всю жизнь торговался.
В конце концов она назвала цену за всё.
Цена была огромной по сравнению с той, что он заплатил в первый раз.
И ничтожной по сравнению с тем, что, как он считал, покупал.
Для сделки ему пришлось задействовать почти все свободные деньги. Часть активов он продал. Под несколько других занял.
Друзья отговаривали.
Один сказал:
— Ты слишком давно в этом бизнесе, чтобы верить в сказки.
— Именно поэтому я и не верю, — ответил он. — Я проверил.
Он действительно проверил.
И заплатил.
Первое окончательное заключение пришло через три месяца.
Он прочитал его дважды.
Потом позвонил эксперту.
— Вы уверены?
— К сожалению.
Второе заключение было осторожнее. Но смысл был тот же.
Третье не оставляло надежды.
Холсты были старыми.
Краски — старыми.
Подрамники — старыми.
Даже некоторые повреждения действительно имели многолетнюю историю.
Только Гоген не имел к ним никакого отношения.
Ни к одной.
Коллекционер заказал ещё одну экспертизу. Потом ещё одну.
Он потратил на доказательство собственной ошибки почти столько же упорства, сколько раньше потратил на доказательство своей правоты.
Результат не изменился.
Через полгода он продал квартиру. Потом часть коллекции. Потом дом.
Человек, который собирался стать миллионером благодаря величайшей находке своей жизни, оказался почти разорён.
На Таити он вернулся через год.
Сам не знал зачем.
Деньги вернуть было невозможно.
Судиться — не с кем.
Да и что он мог сказать в суде?
Что женщина продала ему старые картины?
Она их продала.
Что утверждала, будто это Гоген?
Она никогда этого не утверждала.
Что обещала их подлинность?
Никогда.
Он сам попросился в кладовую.
Сам выбрал картины.
Сам предложил деньги.
Сам привёз холсты в Нью-Йорк.
Сам нашёл специалистов.
Специалисты сами заинтересовались.
Сам вернулся за остальными.
Сам принёс ей деньги.
И имя художника тоже произнесла не она.
Гоген.
Дом стоял на прежнем месте.
Ограду наконец покрасили.
Дверь открыл незнакомый мужчина.
— Мне нужна хозяйка.
— Какая?
Он назвал имя.
Мужчина покачал головой.
— Она здесь больше не живёт.
— Где она?
— Не знаю.
— Давно уехала?
— Месяцев восемь назад. Может, девять.
Он расспрашивал соседей.
В лавке её помнили. В кафе тоже.
Кто-то слышал, что она уехала с Таити.
Куда — никто не знал.
Наконец пожилой мужчина, живший неподалёку, удивился:
— А зачем она вам?
Коллекционер помолчал.
— Покупал у неё картины.
Старик посмотрел на него внимательнее.
— Картины?
— Да.
— Старые?
Коллекционер почувствовал неприятный холодок.
— Почему вы спрашиваете?
Старик пожал плечами.
— Да так. Вы не первый.
Коллекционер не сразу понял.
— Что значит — не первый?
— До вас тоже приезжали. Несколько человек. Один, кажется, француз. Другой американец. Всё что-то смотрели, расспрашивали… Потом картины увозили.
Коллекционер молчал.
— Она продавала им картины?
— Наверное. Я не спрашивал.
— И давно это было?
— В разные годы.
Теперь он понял, зачем вернулся.
Не за деньгами.
Ему хотелось увидеть её.
Просто увидеть ещё один раз — теперь уже зная, на кого смотрит.
— Она сама рисовала?
Старик усмехнулся.
— А вы не знали?
— Что?
— Она хорошо рисовала. Очень хорошо. Училась когда-то. В художественной школе или училище — не помню. Говорили, талант у неё был настоящий.
Коллекционер долго смотрел на него.
Потом вдруг начал смеяться.
Старик отступил на шаг.
Но американец смеялся всё сильнее.
Он вспомнил пятнистый фартук.
Горячую посудину.
Старый холст, сложенный вчетверо.
Жирное пятно.
«Откуда это у вас?»
«Не знаю».
«Ещё есть?»
«Да там этого добра полно».
Он вспомнил, как она позволила ему самому найти картины.
Как ни разу не назвала имени художника.
Как не уговаривала купить ни одной.
Как взяла в первый раз ровно столько денег, сколько оказалось у него в бумажнике.
А потом просто ждала.
Она знала, что будет дальше.
Потому что это уже было.
До него сюда приезжали другие.
Другие знатоки.
Другие коллекционеры.
Другие люди, слишком хорошо разбиравшиеся в живописи, чтобы поверить какой-нибудь толстой женщине в заляпанном фартуке.
Поэтому она и не просила их верить ей.
Она давала им старый холст.
Всё остальное они делали сами.
И только теперь он понял окончательно: горячая посудина, старая тряпка, жирное пятно — возможно, во всём этом случайным не было ничего.
Мы часто оказываемся во власти собственных желаний. Здравый смысл перестаёт быть судьёй и становится адвокатом. И чем сильнее желание, тем охотнее здравый смысл уступает ему место. И тем легче стать жертвой обмана именно тогда, когда обман кажется практически невозможным. Она обманула людей, которых обмануть было почти невозможно.
И всё же самое совершенное в её обмане заключалось в том, что она никого ни в чём не убеждала.
Она никогда не говорила, что картины написал Гоген.
Не показывала сертификатов.
Не рассказывала легенд.
Не убеждала.
Не доказывала.
Она всего лишь продавала старые холсты.
Гогена каждый из них покупал у самого себя.
А.С.