Ваш двоечник Эдик

Артёму в июне исполнилось восемнадцать и отец подарил ему машину. Не самую дорогую, но надёжную, корейскую, золотистого цвета. Не такую, чтобы хвастаться, а ездить. Вручая ключи, сказал:
— Ты скоро поступишь, сынок. Будешь учиться на юриста. И будет очень кстати, что в большой город станешь ездить на машине. Это быстрее и даже выгоднее, чем поезда, которые только и делают, что дорожают. Да и привыкай к мобильности. Сейчас это важно.
Отец у него был человеком известным. Эрнест Всеволодович Знаменский. Адвокат, из тех, кого в городе называли по имени-отчеству даже за глаза, а иные — с почтительным придыханием. Эталон интеллигентности, такта и знания законов.
Артём, хотя и отучился на права за счёт папы, всю ночь думал, что лучше отказаться от подарка и подождать, когда сам заработает и сможет купить себе машину. Не потому, что был неблагодарным, а потому, что не хотел смотреть на мир через стёкла отцовских очков. Слишком уж всё в жизни было заранее определено: юридический, карьера. Такой вот расчерченный путь, где отец внимательно ведёт тебя под локоток. А он задыхался от этой ясности… Но к утру решил: не обижать. Отец ведь от чистого сердца. После смерти мамы он жил один, хранил ей верность, никого не приводил в дом, такой вот светский монах. И, конечно же, Эрнест Всеволодович искренне любил сына, отказ от подарка мог ранить. Причём глубоко и совсем незаслуженно.
Утром сели завтракать. Отец пододвинул сыну приборы — всё как обычно, без слов. За окном шумел двор. Артём помешал чай, хотя сахар не клал.
— Я решил, — сказал он, не поднимая глаз. — Раз ты мне подарил машину и время свободное пока у меня есть… летом подработаю курьером. Цветы буду развозить. Уже звонил по объявлению, берут.
Эрнест Всеволодович замер. Нож застыл над сыром. Потом снял очки, и тут же вернул на переносицу.
— Курьером? — повторил он, будто пробуя новое незнакомое слово. — На машине? И это ты: парень, который сдал почти каждый экзамен на сто баллов?
— Да, — кивнул Артём.
— Зачем? Если нужно — я дам тебе денег! Ты только скажи, сколько? Даже спрашивать не стану подробностей, на что.
— Не в деньгах дело, пап.
— А в чём?
Артём наконец поднял глаза:
— Мне нужно самому попробовать. Понимаешь? Я хочу!
Отец смотрел на него долго, как на свидетеля, который говорит правду, но не ту, что ждали:
— Ну, если тебе не нравятся цветы, пойду таксистом! Цветы скучно возить, они же молчат, а там клиенты, можно поговорить, много нового узнать для себя.
Отец тяжело вздохнул, поднял на него взгляд — не сердитый, но напряжённый. Помолчал и ответил:
— Нет уж… Цветы так цветы. Тем более, я тебе уже не могу указывать. Раз тебе восемнадцать.
И придвинул сыну маслёнку, будто ставил точку. Он никогда не спорил и взвешивал каждое слово, сказанное сыну, на самых чутких весах.
***
В первый рабочий день Артём подмигнул машине, как приветствуют живого напарника, с которым предстоит работать целое лето. Корейская легковушка стояла чистенькая, довольная, будто тоже ждала этого дня. Артём провёл ладонью по капоту, чувствуя прохладу, и улыбнулся:
— Ну что, в путь!
И, кажется, в тот момент он искренне верил, что впереди его ждёт что-то большее, чем просто адреса в телефоне и чужие двери. Цветочный салон, куда устроился Артём, держала Людмила Ефимовна — женщина полная, радостная, шумная, из тех, кто заполняет собой всё пространство, стоит ей только появиться. Руки у неё были особенные: короткие, ловкие. Они подрезали стебли, крутили упаковочную ленту, придерживали целлофан губами и при этом никогда не ошибались. Казалось, букет рождался у неё быстрее, чем она успевала договорить фразу. 
От Артёма она была без ума:
— Ой, ну до чего ж ты у меня аккуратный! А с цветами смотришься ну как в кино! Эх, попадись ты мне такой лет двадцать назад! А знаешь что! Сегодня вечером дочка моя зайдёт, я вас познакомлю!
Он пропускал это мимо ушей. Да, следил за собой, старался. Укладывал волосы, трижды в день менял рубашку. Ему нравилось думать, что он несёт людям праздник. Хотелось верить, что курьер с цветами — это не просто доставка, а почти гость. Что его появление на пороге — маленькое событие. Кто-то вздыхает, кто-то краснеет или прячет слёзы. Он воображал, как его благодарят с чувством, как при нём вручают букет дальше — маме, подруге, любимой. И он в этой цепочке не посторонний, а необходимый. Тот, кто привёз не просто цветы, а чью-то нежность. Ему казалось, что радость обязательно должна хоть краем задеть и его самого.
Но выходило иначе! Открывали двери, брали букет, улыбались — но не ему. Улыбка была предназначена цветам или тому, кто их заказал, а он был лишь продолжением упаковки. Некоторые совали чаевые, не проронив ни слова. И потому эти деньги скорее обижали! Он был роботом. Функцией.
Эта мысль оказалась ядовитой. Артём стал замечать, что весь мир устроен так же. Отец — внешне такой успешный адвокат — тоже был для своих клиентов функцией. Никому не было дела до его чувств, усталости, бессонных изнурительных ночей, когда тот изучал материалы или готовился к заседанию. Важно было только одно: выиграет он или нет.
Артём вдруг увидел всё это с беспощадной ясностью. Люди были нужны друг другу только затем, чтобы что-то привезти, решить, сделать. А что у человека внутри — никого не волновало.
Ему вдруг стало тошно даже от собственной опрятности. От этих белых рубашек, от вежливой улыбки, которую он натягивал перед каждой дверью, чтобы потом стереть. Артём поймал себя на мысли, что уже не различает лиц: все сливались в череду рук, дверей и дежурных благодарностей. Это было не одиночество даже — его ещё можно пережить. Скорее невидимость. Как будто его затёрли, как фамилию на подарочной упаковке. И от этого внутри что-то тонко надламывалось — без треска, без слёз, тихо.
Он решил: хватит! Отработает последние дни и уедет. Куда-нибудь подальше от города, от букетов, от чужой радости, где ему не было места. Посидеть одному, подумать, как жить дальше. Он уже сообщил Людмиле Ефимовне, что уходит. Та расстроилась, даже всплакнула, но спорить не стала.
***
В последний рабочий день он зашёл за оставшимся заказом.
— Ну вот, — вздохнула Людмила Ефимовна, разводя пухлыми ладонями, — остался один. Но особенный. Отвезёшь?
Артём кивнул уныло.
— Ты смотри, не просто отдай. Тут письмо. И заказчик очень просил убедиться, что получатель его прочитает. Заказ-то совсем необычный… из Бразилии! —  и пропела, чуть закатив глаза. — О Рио-Рио!
Он взял букет — крупный, щедрый, с розами, лилиями и чем-то ещё, что пахло так, будто его и правда сорвали не здесь, а где-то в далёкой сельве. И поехал.
По дороге думал: Бразилия… Ну и что! Люди на другом конце земли ходят по отношению вниз головой, а всё равно не замечают друг друга. Думают о своём. Везде и всё одинаково.
Адрес привёл его на окраину — в район, где почти никогда не бывал. К маленькой, не знавшей ремонта школе. Обычная двухэтажная коробка с облупившейся краской, узкими окнами и чахлыми кустами у входа. Артём сверился с телефоном, уточнил имя получателя. Женщина. Педагог. Даже зовут до скукоты на школьный манер: Антонина Ивановна.
Он вошёл. На вахте сидел хмурый охранник в тёмной форме. Поднял глаза исподлобья, по-бычьи, недоверчиво. Долго смотрел то на паспорт, где Артём был снят с неестественно улыбчивым лицом, то на букет, который, кажется, вызывал у него раздражение.
— К кому? — буркнул он.
— К учительнице. Заказ.
— Фамилию знаешь?
Охранник ещё раз глянул на него, перевёл взгляд на букет, словно тот был оскорбительно красив для этого серого коридора, и неохотно кивнул:
— В двадцать второй иди. Второй этаж. Рядом с учительской.
***
В школе было тихо. Пахло мелом, хлоркой, влажной тряпкой и старым линолеумом. На стенах — выцветшие стенды, рисунки, приколотые кнопками, объявление о потерянной сменной обуви. Он поднялся на второй этаж, нашёл дверь. И лишь тронул потёртую ручку, прозвенел звонок. Артём отступил, и из кабинета повалили дети. Они с любопытством и смешками обходили незнакомца с букетом, как река обтекает камень.
— Ого, это кому? — звенели голоса. — А это что такое в нём торчит, пальмовая ветка что ли?
Артём поднял букет над головой, как факел, защищая от детей.
— Жених, что ли, нашёлся? Запоздалый! — язвительно бросила учительница с колючими чертами лица и клубком на голове, проходя мимо.
Он не отвечал. Дождался, пока поток схлынет, и вошёл.
***
У доски стояла женщина. Маленькая, сухонькая, с крашеными каштановыми волосами, в строгом сером костюме. Она вздрогнула, увидев букет, и сжала на груди кулачок, словно защищаясь. На безымянном пальце кольца не было.
— Молодой человек, вы к кому? — спросила она негромко. — С этим… вам наверняка в соседний кабинет, там учительская. А директор Тамара Семёновна тоже рядом, там написано: «Приёмная».
— Вы Антонина Ивановна? — спросил Артём.
— Допустим, — и посуровела ещё больше. — Но только если это от родителей Пряхина, предупреждаю: везите букет обратно, где взяли! Тут не букеты с извинениями нужны, а парня со дна вытаскивать! И не надо меня задабривать, а лучше нам вместе взяться и…
— Не объясняйте, я всего лишь курьер.  И у заказчика другая фамилия. Это вам. А от кого — там всё написано, — ответил Артём и удивился своему равнодушию. Он быстро выгорел, и ему не хотелось ничего объяснять. Он вдруг почувствовал, что говорит, как автоответчик: ровно, без запинки, без интереса. Словно это не он стоял посреди класса с цветами, а какая-то его сухая оболочка, у которой одна задача — в последний раз передать и уйти.
Артём протянул ей конверт из букета. Та не сразу поняла.
— Вот. Меня просили убедиться, что вы прочтёте.
Она взяла. Поправила очки, близоруко вгляделась в надпись. И вдруг села. Опустилась на стул медленно, не глядя.
— Это что ли правда… от него? — спросила она тихо.
— От кого?
— От Эдика!
— Вероятно, — и повторил. — Прочтите, пожалуйста.
Артём и сам теперь перевёл взгляд на конверт. С лицевой стороны, почти в пол-листа, — зелёные горы, белый песок, и над всем этим, на вершине горы, фигура Христа, раскинувшего руки над заливом. Бразильский рисунок был яркий, нарядный, но уже чуть потёртый по сгибам, будто кто-то долго носил конверт с собой, в кармане у груди, прежде чем отправить. А под ним, торопливым, сбитым почерком, наискосок, как пишут в спешке, но с чувством: «Ваш двоечник Эдик».
Она распечатала. Читала, то удивляясь, то улыбаясь, то отворачиваясь к окну и снимая очки. Потом, не поднимая глаз, спросила:
— Вас как зовут?
Он опешил. Сколько он доставил букетов за эти недели? Пару сотен, не меньше! Но его ещё ни разу не спрашивали про имя!
— Артём.
— Артём, — повторила она. — Закройте, пожалуйста, дверь. Шумно.
***
Он закрыл. Они остались наедине. Только портреты учёных смотрели со стен.
— Послушайте, что он пишет! — сказала она наконец. — «Моя дорогая Антонина Ивановна! Вы однажды сказали, что у меня всё получится. И я поверил в себя! Получилось! Люблю и крепко обнимаю вас из Рио-де-Жанейро. Ваш двоечник Эдик».
Она помолчала.
— Был у меня такой ученик. Лет десять назад, а может уже и больше.  Ему теперь около тридцати, наверное. Родителей всё время вызывали в школу. Поведение плохое, учёба ещё хуже. Да и район тут, знаете, самый неподходящий, сплошной криминал. Все говорили: двоечник, хулиган, тюрьма его ждёт и плачет! А я верила. Не потому что он был лучше всех. Просто я всегда верю в каждого. И в него тоже. Да, и он мне безумно по-человечески нравился! Эдик ведь был такой, знаете, упрямый! И честный, —впервые за эти минуты она улыбнулась, вспоминая. —  Даже когда врал — всё равно выходило честно.
Она нервно теребила очки, а потом бросила их на кипу тетрадей.
— А теперь смотрите — улетел в Бразилию, занялся какими-то поставками. И оттуда, из этого карнавала… весточка мне! Нет, ну надо же, какой хулиган! Помнит!.. Артём, что же вы, давайте мои цветы!
Антонина Ивановна приняла, утонула в них, прижалась лицом к бутонам. Вдохнула глубоко, с закрытыми глазами — так дышат не ради аромата, а чтобы ощутить что-то важное и дорогое. Плечи под серым костюмом дрогнули, но она не заплакала. Только выдохнула шумно. И вдруг обняла — не как цветы, а как того самого мальчишку: неловкого, колючего, вечно взъерошенного Эдика, который когда-то стоял у этой доски и огрызался, а теперь вот прижался к ней откуда-то из Бразилии этими розами и лилиями. И она прижала его к груди — бережно, будто боялась, что он снова вырвется и убежит.
Только теперь уже не убежит. Теперь он вырос. И вернулся. Хотя бы вот так — цветами, конвертом, двумя строчками.
Артём стоял у двери и не знал, куда деть освободившиеся от букета руки. В груди что-то сжималось. Он смотрел на эту маленькую женщину, на её большие пластиковые очки, на яркий помятый конверт — и вдруг почувствовал, что мир, который ещё утром казался ему огромным механизмом из голых функций, оказался не таким уж серым и чёрствым.
***
Он вышел из школы. Сел в машину, выехал за город. Остановился на обочине у случайного пустого перекрёстка грунтовой и асфальтовой дорог, оставив дверцу открытой. Машина стояла, поблескивая фарами, солнце скользило по капоту, как по мёду. Впереди лежало поле с редкими островками полевых цветов, а за ним, далеко-далеко, поднимались сизые холмы. Небо над ними было просторное, белёсое от жары, с двумя-тремя расплывшимися облаками. Всё молчало, и от этого собственные мысли казались особенно близкими и чёткими.
Вот он, чёрт возьми, выбор! Жизнь, думал он, как эти две дороги на перепутье. Одна ровная, гладкая, с ясной разметкой и ровным накатанным полотном — катись на полной скорости и не думай. Всё в ней предсказуемо: и повороты, и остановки, и конечная точка. Другая — сплошной грунт: колеи, ямы, пыль столбом. Не видно ни обочин, ни знаков, ни того, что за ближним подъёмом. И непонятно, выедешь ли к чему-то или застрянешь на полпути. Первая — скучна и предначертана, но вторая — твоя. По ней ещё никто не проезжал твоих километров.
Он вспомнил лицо отца. Усталое, строгое, но в глубине глаз — вечная тревога за него, единственного сына. И подумал, что, кажется, ещё не поздно... Подать документы в другой вуз. С его-то баллами открыты любые дороги.
Вспомнил, как отец сказал утром: «Тебе восемнадцать, сынок. Ты вправе решать сам». Сказал, но, кажется, сам до конца в это не верил. А ведь правда: ему восемнадцать. И он на развилке. Это его жизнь. Не чья-то.
И он представил, как приедет сейчас к отцу. Расскажет, каким был его последний рабочий день курьером. И добавит:
— Пап, похоже, и это всё было не зря! Кажется, я понял: я не хочу быть адвокатом, как ты. Только не злись и не удивляйся! Я Хочу стать… простым школьным учителем. Но настоящим! Который несёт добро! И верит в своих учеников. Которого помнят и любят! Поверь, так бывает, я видел… видел это сегодня!
Известный адвокат Эрнест Знаменский, наверное, сначала долго будет молчать. Снимет очки, протрёт стёкла тем же знакомым жестом, каким делал это всегда, когда не знал, как ответить. Потом кивнёт — не сразу, с паузой. Спрячет дрожание ладоней от него.
— И что ты объяснишь детям? — спросил он негромко. — Как зарабатывать в школе? Как выжить на учительскую ставку?
— Нет. Я объясню им, что они важны. Что в них можно верить.
Отец хмыкнет.
— Ну, если так… —  и помолчит. — Тогда иди. Только смотри, это твой выбор, не ошибись в нём.
— Постараюсь, — улыбнулся Артём.
— Не надо стараться. Просто делай, как чувствуешь.
Это будет вот-вот, скоро, а сейчас Артём вернётся в машину, закроет дверцу, и золотистый капот снова поймает солнце. Он не будет больше ездить по чужим адресам, доставляя цветы. Поедет по своему.