Между ночью и ее глазами

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

МОДЕЛЬЕР — Марк, 45 лет. Раздавленный собственным прошлым, с тлеющими под пеплом углями былой харизмы. В воспоминаниях — сама уверенность, одержимость, воплощенная страсть.
АННА — Манекенщица, его погибшая (исчезнувшая) любовь. 28 лет. Обладательница редких, бархатно-фиалковых глаз. Настолько выразительных, что их сияние, единожды увидев, невозможно стереть из памяти.
МАНЕКЕН — Существо, сотворенное Ученым. Внешне — безупречная копия Анны, с механической плавностью движений и космической пустотой там, где должна обитать душа. По ходу действия обретает всё более человеческие черты, однако в финале ее человечность оказывается лишь безупречной формой, лишенной содержания. Играет та же актриса, что и Анну, в диаметрально противоположной пластике.
УЧЕНЫЙ — Доктор Берг. Невропатолог и инженер. Сутулый, с вечно влажными ладонями и горящими глазами непризнанного фанатика. Гений, отринутый научным сообществом. Его связь с Манекеном — гремучая смесь отцовства, тайной влюбленности и холодного научного азарта.
ЛЕЙЛА — Нынешняя женщина Марка. Приземленная, резкая, ревнивая до безумия. В прошлом — жертва токсичного брака, выбравшаяся из него ценой невероятных усилий. Теперь болезненно реагирует на любую форму эмоциональной недоступности. Сражается не с Анной, а с памятью о ней и с собственной незаживающей травмой.
ЖЕНА — Эстер, 50 лет. Умная, смертельно уставшая и при этом не сломленная женщина. Знает о Марке куда больше, чем он способен предположить. Не злодейка и не жертва. Партнер, принявший чудовищную сложность их брака, как данность.
ПОМОЩНИКИ, МОДЕЛИ, ГОСТИ ПОКАЗА — массовка для сцен-флэшбеков.

СЦЕНОГРАФИЯ

Сценическое пространство рассечено на три концентрических круга, напоминающих мишень или гигантскую воронку памяти.
Первый круг (авансцена) — царство настоящего. Сознательный аскетизм: два стула, торшер, источающий теплый, почти янтарный свет, столик с графином воды. Здесь пульсирует «текучесть происходящего» — диалоги Марка и Лейлы, финальная дуэль.
Второй круг — зона воспоминаний. Залит безжизненным серебристым светом. Пространство флэшбеков: подиум, примерочная, ночной парк, спальня Эстер, платформа метро, лаборатория.
Третий круг (задник) — сюрреалистическое нутро «Занавеса Сердца». Колоссальная конструкция из напряженных алых канатов, ребер каркаса и полупрозрачных тканей. В раскрытом виде являет собой театр теней, пластический этюд, балет отчаяния, живущий по законам сна.
Принципиально: Переходы между кругами происходят мгновенно. Световой луч выхватывает то настоящее, то прошлое. Диалоги, рождаясь в «текущем происходящем», могут продолжиться во флэшбеке и умереть в «сердце». Хронология разорвана намеренно. Так дышит и корчится память.

НАЧАЛО

Тишина. Кромешная тьма. Слышно лишь дыхание — тяжелое, мужское, с присвистом. Оно постепенно выравнивается, напряжение же никуда не уходит.
Узкий луч света, словно скальпель, вскрывает авансцену. МАРК сидит на стуле, сгорбившись, в позе сломленной птицы. Ему 45, выглядит на все 60. Изможденное лицо, благородная седина на висках, дорогой, изрядно поношенный пиджак. В руках — кружевная маска, старая, потеряя на сгибах, всё ещё изысканная. Он перебирает пальцами ветхое кружево. Движение автоматическое с воодушевлением канонического.
МАРК. Почти шепотом, в пустоту. Существуют вещи, что не подлежат избавлению. Не в силу присущей им ценности, но по той причине, что, обратись они в ничто, вместе с ними обратился бы в ничто и тот, кто ими владеет. Пауза. Кончиками пальцев проводит по краю кружева. Маска. Сколь странный предмет! Будучи призвана скрывать черты, она, по жесточайшей из ироний, обнажает самую сущность. Мы все без исключения примеряем личины, дабы сделаться теми, кому не хватает мужества быть пред лицом света. Горькая усмешка. Парадокс, достойный пера романиста. Я водрузил маску на неё и донага разделся сам. С того часа... с того самого часа существую, лишенный кожи. Всё, чем владею ныне, — этот клочок кружева. Единственное, что обрело плоть от человека, коего боготворил, а потом уничтожил.
Из темноты доносится женский голос. Усталый, с привычной ноткой раздражения. Это ЛЕЙЛА, пока незримая.
ЛЕЙЛА. Уж не с пустотой ли вы изволите беседовать, сударь?
Свет резко заливает авансцену. ЛЕЙЛА входит с двумя чашками кофе. На ней домашний, уютный халат, цветовое пятно, контрастирующее с могильным холодом сцены. Ей около сорока, черты лица резки, глаза живые, хоть и воспаленные от хронической усталости. Увидев маску, застывает.
ЛЕЙЛА. Боже правый, Марк. Снова реликвия несбывшейся мечты. А ведь вы давали слово.
МАРК. Слов, ежели мне не изменяет память, я не давал.
ЛЕЙЛА. Вы изволили обронить: «я попробую». И каждое слово впечаталось в память с отчетливостью гравировки на серебре. Я вела счет дням, ибо лишь счет и способен принести утешение душе, обреченной на ожидание. Три недели вы не прикасались к ней. Двадцать один день. Я уже почти убедила себя, что мы одержали победу.
МАРК. Попытки мои длятся непрестанно. Денно и нощно. Но она... она покоится в ящике моего стола, Лейла, и стоит смежить веки, как до слуха доносится её дыхание. Понимаю всю степень безумия... подобное признание должно быть сочтено, и всё же слышу.
ЛЕЙЛА. Материя, сударь мой, не обладает способностью дышать. Всего лишь кружево. Ему двадцать лет. Взгляните. Оно выцвело, пропиталось запахом нафталина и тлена. Ставит чашки на стол, подходит ближе. Отдайте.
МАРК. Нет.
ЛЕЙЛА. Отдайте же. Я предам её уничтожению, и мы наконец-то заживем. По-настоящему. Без призраков, населяющих каждый угол. Вы и я. И никого третьего, пусть даже сей третий всего лишь фантом, сотканный из ткани и воспоминаний.
МАРК. Поднимает глаза. Впервые за сцену смотрит прямо на неё. Неужели вы полагаете, будто призрак способен испариться от одного лишь уничтожения вещи? Качает головой. Призраки, дражайшая моя Лейла, избирают местом обитания отнюдь не реликвии. Они селятся здесь.
Прижимает маску к груди. Туда, где аритмично бьется сердце. Лейла отступает на полшага, до побелевших костяшек сжимая пальцы. Жест, виденный ею сотни раз.
ЛЕЙЛА. Знаете ли вы, что представляется мне наиболее ужасающим? С какой же манерой вы её гладите. Словно живую. С нежностью, каковой никогда не удостаивали меня. Пауза. Участь, достойная жалости, — ревновать к обрывку материи. И всё же такова моя участь.
МАРК. Лейла...
ЛЕЙЛА. Сделайте милость, не прерывайте. Дайте завершить то, что начала. Десять лет в супружестве с человеком, который удостаивал меня взглядом, приличествующим предмету обстановки, а не живой женщине. Десять лет пустого места в собственном доме. Согласитесь, опыт, способный чему-то научить. Я выкарабкалась. По крупицам собрала себя из осколков. Дала торжественный зарок. Никогда более не вступать в соперничество с фантомами. И вот я здесь. Проигрываю битву кружеву. Садится, обхватывает плечи руками. Расскажите. Раз лишена возможности обратить это в пепел. Дайте хотя бы осознать. Кто она? Что между вами было?
МАРК. Вы искренне желаете знать?
ЛЕЙЛА. Я желаю знать, с кем имею честь делить вас. Если уничтожить это невозможно. Пусть обретёт имя и лицо.
МАРК. Медленно. Да будет так. Однако ж... стройного повествования не выйдет. Воспоминания не признают хронологии. Они набрасываются, точно свора гончих, в разное время суток, без малейшего предупреждения. Стоит начать и порядок рухнет.
ЛЕЙЛА. Так пусть рушится. Говорите, как помнится. Я, смею надеяться, сумею разобраться.
Марк смотрит на неё долгим, оценивающим взглядом. Кивает, будто подписывая себе приговор.
МАРК. В таком случае. Слушайте же.
Свет на авансцене гаснет.

ФЛЭШБЕК 1: ПОКАЗ

Резкий, агрессивный удар прожектора во второй круг. Пространство взрывается грохотом музыки. Ритмичной, модной, почти звериной. Гул голосов. ПОДИУМ. Мелькают силуэты МОДЕЛЕЙ в авангардных одеяниях, ПОМОЩНИКИ с планшетами, ФОТОГРАФЫ. Какофония звуков: щелчки затворов, обрывки фраз на французском, утробный bass-бит.
МАРК. Здесь ему 35, зенит славы. Безупречный крой костюма, разворот плеч, лихорадочный блеск в глазах. За кулисами он нервно теребит обрезок ткани. Перед ним — АННА, облаченная в умопомрачительное вечернее платье из тёмно-синего, почти чернильного шёлка. Стоит спиной к зрителю. Марк всматривается в её отражение в огромном зеркале. Застывает. Рука с тканью замирает в воздухе.
МАРК. Не веря себе, потрясенно. Господи...
АННА. Не оборачиваясь. Вероятно, платье дурно сидит? Я имела честь предуведомить вас, что линия плеча чересчур узка. Плечи пловчихи, знаете ли, не склонны подчиняться капризам кроя.
МАРК. Платье... платье здесь решительно ни при чём. Делает шаг, пытаясь в зеркале поймать её лицо. Сделайте одолжение, повернитесь.
Анна медленно разворачивается. Свет бьет в лицо, и зрительный зал видит её глаза. Невероятного, мистического оттенка. Не голубые, не серые, но нечто промежуточное, с примесью фиолетового, родственное лепесткам ирисов. Фиалковые. Они слишком живые и глубинные для подиума. Глаза, что не продают наряды, а похищают всё внимание без остатка.
МАРК. Тихо, ошеломленно. Скажите на милость, что это за пигмент?
АННА. Фиалковый. По крайней мере, так утверждала моя покойная матушка. Наследство отца, который был наполовину... впрочем, это не имеет ровно никакого значения. А в чем проблема собственно говоря? Вдруг напрягается. Если цвет моих глаз способен повредить показу, я готова прибегнуть к линзам серого оттенка.
МАРК. Исключено. Я питаю врожденное отвращение ко всякого рода сокрытиям такой красоты. Пауза. И всё же оттенок... он до неприличия заметен. До крайности... подбирает слово... запоминаем. Весь зал потонет в ваших глазах, напрочь позабыв о платье. Платье же, смею заметить, стоило мне трех месяцев бессонницы и совершеннейшего ада в сложностях эстетического производства. И супруга моя. Она восседает в первом ряду. Увидит. Запомнит. Такие глаза невозможно не запомнить.
АННА. И какой же вывод следует из этого обстоятельства? Что она случайно повстречает меня в городе и узнает? Мы не совершаем ровным счетом ничего предосудительного. Всего лишь работа.
МАРК. Вы отнюдь не просто статистка. Вы... осекается.. чересчур заметная статистка. Понимаете разницу?
АННА. С вызовом. Какие будут распоряжения? Прикажете ослепить меня? Или, быть может, объявить о замене модели? Только слово. И платье будет снято.
МАРК. Нет! Ради всего святого, не снимайте. Пауза. Его лицо озаряется идеей. Из кармана пиджака извлекается обрезок чёрного кружева. Послушайте... явилась одна мысль.
АННА. Что такое?
МАРК. Кружево. Жалкий остаток прошлой коллекции. Закройте глаза.
АННА. С какой целью?
МАРК. Просто закройте. Окажите мне честь доверием. Хотя бы на минуту.
Анна изучает его долгим, испытующим взглядом. Медленно опускает веки. Марк аккуратно прикладывает кружево к её лицу, импровизируя маску. Движения быстры, уверенны. Портной работает с тканью. Завязывает концы на затылке. Отступает на шаг.
МАРК. Можете открыть.
Веки поднимаются. Сквозь кружево глаза мерцают. Как звезды в тумане, как далёкие городские огни сквозь занавеску. Зрелище, от которого перехватывает дыхание. Анна разглядывает своё отражение.
АННА. Медленно. Я нахожу в этом отражении сходство с птицей, запертой в клетке. Или с вдовой. Или с богиней описываемой в мировой славы романах. Решительно не могу разобрать. Поворачивается к нему. Что, по вашему замыслу, я должна чувствовать?
МАРК. Ровным счетом ничего. Ступайте и покажите платье. Отныне ни одна живая душа не увидит этих глаз. Лишь один-единственный человек будет знать, что скрывается под кружевом. Пауза. Это останется тайной, принадлежащей лишь нам двоим.
АННА. Тайной? Мы имеем честь быть представленными друг другу не более четверти часа. О какой тайне может идти речь?
МАРК. О величайшей из всех. О тайне красоты. Секрет заключен не в том, что явлено взорам света. Он в том, что сокрыто. Поправляет маску. Жест почти интимный. Ступайте же. Вас ждут.
Анна выходит на подиум. Свет следует за ней. Музыка нарастает. Она шествует величаво, загадочно. Маска превращает её в существо из иного измерения. Гости аплодируют, гул оваций нарастает. Марк смотрит вслед из-за кулис.
ГОЛОС МАРКА. Звучит поверх сцены, как внутренний монолог, обращенный к Лейле и в зал. Что обыкновенно говорят о любви с первого взгляда? Вспышка. Мгновенное узнавание. Химическое соединение двух душ. Перст судьбы. Сущий вздор, смею вас заверить. Любовь с первого взгляда, дорогие мои, это когда вы видите человека впервые, а страх ваш уже нашёптывает план, как его укрыть от целого света. Я полюбил её отнюдь не в то мгновение, когда узрел её глаза. Это чувство скоропалительно явилось, когда я осознал со всей отчетливостью, что готов скрыть их от мира. То была любовь-катастрофа. Любовь-воровство. Любовь-преступление, ещё не совершённое, но уже задуманное с тою тщательностью, коей требуют лишь самые тёмные помыслы.
Свет гаснет. Тишина, прорезаемая лишь эхом затихающих аплодисментов.

НАСТОЯЩЕЕ 1

Авансцена. МАРК и ЛЕЙЛА. Лейла сидит, обхватив колени руками. Слушает с предельным вниманием. Кофе давно остыл.
ЛЕЙЛА. Стало быть, вы ощутили это без промедления? В самый момент первой встречи?
МАРК. Истинно так.
ЛЕЙЛА. А она. Ответила ли взаимностью?
МАРК. Осмелюсь предположить... не уверен. Анна вообще питала решительное отвращение к прямым разговорам о чувствах. Черта, столь же редкостная в её кругу, сколь и достойная уважения. О себе повествовала весьма скупо. Я изучил её тело. Каждый изгиб, каждую, с позволения сказать, родинку. Души же не знал вовсе. Занятное свойство человеческой натуры. Можно быть одержимым кем-то годами, так и не приблизившись к его внутренней вселенной ни на йоту. Вполне допускаю, что и не стремился к тому. Любил образ. Образ же, надобно заметить, имеет то неоспоримое достоинство, что никогда не задаёт неудобных вопросов.
ЛЕЙЛА. А супруга? Вы упомянули, что она находилась в зале. Сделалась ли она свидетельницей того показа?
МАРК. Да. И я пребывал в убеждении, что она ровным счетом ничего не приметила. Но Эстер, да будет вам известно, всегда примечала всё.
ЛЕЙЛА. Эстер. Весьма благозвучное имя. Поведайте же о ней.
Марк молчит долгую минуту. Кивает.
МАРК. Извольте.
Свет перебрасывается во второй круг. Флэшбек.

ФЛЭШБЕК 2: ЭСТЕР

Второй круг. Вечер после показа. Гостиная в доме Марка и Эстер. Обставленная с безупречным вкусом, отдающая музейным холодом. ЭСТЕР, дама слегка за сорок, сидит в кресле с бокалом белого вина. Вечернее платье цвета спелой вишни. Умное, усталое лицо той, что давно отучилась задавать вопросы, страшась услышать ответы. Однако ж сегодня, кажется, решилась.
МАРК входит. Всё ещё во власти адреналинового опьянения, галстук ослаблен, глаза горят.
МАРК. Ты ещё не почивала? Я полагал, ты отбыла тотчас по завершении показа.
ЭСТЕР. Я отбыла. И возвратилась. Нам надобно переговорить. Показывает на кресло напротив. Присядь, прошу тебя.
МАРК. Садится, всё ещё в эйфории. Ну, каково твое суждение о показе? Не правда ли, платье в последнем выходе. Решительно лучшее из всего, что я создал за пять лет? А маска! Какая импровизация с кружевом. Ты, разумеется, её приметила? Чистейшей воды экспромт! Извлек из кармана обрезок и...
ЭСТЕР. Перебивает, с ледяным спокойствием. Кто она?
МАРК. Прошу прощения?
ЭСТЕР. Девица в маске. Модель. Кто она такова?
МАРК. Чересчур поспешно. Новая. Решительно не знаю. Прислана агентством. Анна, ежели не ошибаюсь. Или Алина. Не помню.
ЭСТЕР. Анна. Вы отлично помните. Вы никогда не забываете имён моделей. Обстоятельство, делающее честь вашей памяти и отнюдь не делающее чести вашему благоразумию. Отпивает вина. Я наблюдала не платье, Марк. Ваши реакции вызвали во мне куда больший интерес. Вы стояли за кулисами и взирали на неё с выражением... подбирает слово... мальчика, что нашел чужую игрушку и уже измышляет способ её похищения.
МАРК. Эстер, душа моя, это всего лишь работа. Тебе ли не знать, что я склонен увлекаться? Всегда увлекался новыми лицами. Таково уж свойство моей натуры и моей профессии. Человек творческий просто обречен влюбляться в собственных моделей. В противном случае не создаст он ровным счетом ничего достойного внимания. Но эта влюбленность... она носит сугубо профессиональный характер. Длится ровно столько, сколько продолжается работа над коллекцией. Мы обсуждали этот предмет сотни раз.
ЭСТЕР. Кивает, однако с видом чрезвычайно отстранённым. Обсуждали. Видите ли, Марк, пятнадцать лет супружества. Срок вполне достаточный для того, чтобы выучить интонации мужа. Когда вы лжете, речь ваша обретает несвойственную ей гладкость. Точно вы репетировали перед зеркалом. Пауза. Не опасайтесь. Сцен не последует. Не стану я ни следить за вами, ни рыться в вашем мессенджере. Я лишь желаю, чтобы вы знали: я знаю.
МАРК. Что именно тебе известно?
ЭСТЕР. Что вы уже пропали. Я видела, как вы поправляли маску на её лице. Вы касались её так... голос её на мгновение предательски вздрагивает... так вы касались меня пятнадцать лет назад. Поднимается. Я не держу вас. Никогда не держала. Ибо узы, требующие постоянного усилия, едва ли достойны именоваться узами. Но умоляю об одном. Будьте осторожны. Не с нею. С самим собой. Вы не умеете любить наполовину. Вы либо одержимы до последнего предела, либо мертвы. И однажды это вас уничтожит.
Уходит. Марк остаётся в одиночестве. Сидит без движения. Затем наливает вина из её бокала и выпивает единым духом.
ГОЛОС МАРКА. Поверх сцены. Сколь часто мы сознаем правоту другого. И сколь редко следуем ей! Она была права во всём. Абсолютно и безусловно. Мне следовало остановиться в ту самую ночь. Позвонить Анне, принести извинения, отменить следующий показ. Но я не остановился. Желаете знать причину? Извольте: я попросту не желал останавливаться. Предостережение Эстер лишь разожгло во мне то, что должно было бы потушить. Ибо запретный плод сладок не оттого, что на него наложен запрет, а оттого, что запрет дарует чувство опасности. Опасность же, смею заметить, есть сильнейшая из зависимостей хрупкой психики. Сильнее любви…страсти. Сильнее того, что принято именовать совестью.
Свет гаснет.

ФЛЭШБЕК 3: ПРИМЕРОЧНАЯ

Второй круг. Несколько дней спустя. Примерочная. Вешалки с тканями, эскизы на стенах, безголовые манекены в углах. АННА сидит на высоком табурете, всё ещё в той самой маске. Показ завершен, кружево же по-прежнему на лице. МАРК нервно кружит вокруг с булавками в руках. Подгоняет новое платье.
АННА. Не находите ли вы, что настало время снять её? Показ завершился три дня тому назад. Публика разошлась, журналисты успели расточить похвалы вашему «гениальному ходу с маской», окрестив меня Загадочной Незнакомкой. Вы собрали обильный урожай отзывов, я же продолжаю пребывать в этом убранстве.
МАРК. Нет, не сейчас. Все ещё не завершено. Я намерен представить новую коллекцию, и вам предстоит стать её сердцем. Маска сделается вашим образом, вашей легендой. Вы прославитесь как «девушка в кружеве». Титул, согласитесь, достойный того, чтобы за него побороться.
АННА. Снимает маску. Резко, не испросив дозволения. Я не имею ни малейшего желания становиться легендой. У меня есть имя, дарованное при крещении и лицо. Позвольте же мне его явить.
Марк замирает. Смотрит на неё, лишённую маски, и впервые на его лице проступает отнюдь не восхищение, но панический, животный страх.
МАРК. Наденьте обратно.
АННА. По какой причине?
МАРК. По той... запинается... по той причине, что таково моё желание.
АННА. Это не ответ. Три дня назад маска требовалась для показа. К чему же маска теперь? Отчего вы страшитесь моих глаз? Уж не находите ли вы в них некое свойство, угрожающее вашему спокойствию?
Долгая пауза. Марк опускается на край стола. Вдруг сдувшийся, обессиленный, точно из него выпустили весь воздух.
МАРК. Известно ли вам, по какой причине я избрал стезю модельера?
АННА. Полагаю, из любви к одежде.
МАРК. Ничуть не бывало. Я испытываю фобию перед наготой. Криво усмехается, заметив её недоумение. Уверяю вас, я говорю совершенно серьезно. Тело. Вот неудобнейшая из истин. Морщины, родимые пятна, шрамы, складки. Тело решительно не умеет лгать. Оно кричит во всеуслышание: «Я утомлено», «Я вожделею», «Я старею», «Я объято страхом». Тело предает нас ежесекундно. Одежда же...милая моя Анна, есть прекраснейшая из всех мыслимых “интриг”. Ткань порождает иллюзию, скрывает правду и взамен предлагает мечту. Всю свою жизнь я создавал иллюзии. Облачал людей в грезы. А вы... смотрит на неё... вы. Моя лучшая иллюзия.
АННА. Иными словами, я для вас. Лишь платье? Лишь эскиз, набросанный на полях?
МАРК. Нет! Тысячу раз нет. Вы бесконечно больше этого. Но именно посему мне и страшно. Понимаете ли? Вы сделались чересчур важны. А всё, что делается важным, делается и уязвимым. Стоит кому-либо узнать о вас... Эстер может увидеть ваши глаза... Она запомнит это затягивающее зрелище! Их решительно невозможно не запомнить. Одна-единственная случайная встреча в городе и она поймёт всё.
АННА. Тихо, но с твёрдостью, делавшей её честь всякому. В таком случае, не находите ли вы, что затруднение заключено далеко не в цвете моих глаз, милый мой Марк? Быть может, оно спряталось обстоятельстве, что вы до смерти боитесь собственной супруги?
МАРК. Ну это не самое приятное предчувствие. Утратить всё разом. Когда же человек страшится такого грандиозного провала, он принимается всё разрушать. Такова уж природа человеческая, изученная мною по книгам, и в собственном горьком опыте. Я читал об этом...
АННА. Встаёт, подходит. Благоволите выступать. Я не знаю, что именно существует между нами. Я не могу с уверенностью утверждать, что питаю к вам то чувство, кое принято именовать любовью. Но вот что мне доподлинно известно: я не желало служить чьей бы то ни было тайной. Я выросла в семействе, где имела несчастье состоять в положении «стыдного секрета». Мой отец скрывал меня от своей законной семьи. Такую участь, не пожелаю и врагу. Я дала клятву. Никогда не быть прятаться. Берёт его за руку. Ежели вы желаете быть со мной, Пожалуйста. Но без вашей таинственности и прочих защитных механизмов авторского производства. В прямом и переносном смысле этого слова.
Марк долго смотрит на неё. Забирает маску из её рук.
МАРК. Не могу. Пока ещё не могу. Дайте мне время. Прошу лишь об одном. Пока носите её, когда мы бываем вместе. Ради моего спокойствия и общей безопасности. Обещаю. В один прекрасный день я сниму её навсегда.
АННА. С грустью, которую невозможно подделать. «В один прекрасный день». Сколь ужасные слова. Они неизменно означают «никогда».
Забирает у него маску и водружает на лицо снова. Сама. Медленно. С обречённостью, разрывающей сердце.
МАРК. Пойдёмте же. Я покажу вам ночной город. Зрелище, поверьте, достойное того, чтобы ради него покинуть дом в столь поздний час. Никто не узнает вас, никто нас не приметит. Мы уподобимся призракам. Разве сие не романтично?
АННА. Призраки, не бывают романтичны. Трагедия, в том, что некоторые меняют жизнь на существование, сами того не заметив.
Свет гаснет.

ФЛЭШБЕК 4: НОЧНОЙ ГОРОД / ПАРК

Второй круг. Приглушённый уличный свет. Смесь фонарного оранжевого и лунного серебра. Звуки далёких машин, ветер в кронах, отдалённый собачий лай. Пустая аллея в парке. МАРК и АННА шествуют в замедлённой съёмке. Она в маске, широкополой шляпе, длинном плаще. Он держит её под руку. Истинный джентльмен сопровождает истинную даму. Одна лишь частность нарушает благоволенную идиллию: дама укутана визуально слишком подозрительно.
МАРК. Вот так, неспешно. Мы просто пара, вышедшая на прогулку. Решительно ни от кого не прячемся.
АННА. Полно, Марк, мы только и делаем, что прячемся. Взгляните на меня. Я укутана наподобие мумии. Ежели нас теперь остановит полицейский патруль, он, без сомнения, заключит, что вы похитили несчастную жертву и теперь перевозите её в багажном отделении.
МАРК. Да ну. Стиль. Я, смею напомнить, модельер, поэтому даже на первый взгляд паранойя в моём исполнении выглядит стильно.
АННА. Останавливается, разворачивается к нему. Скажите мне правду. Сию минуту, не откладывая. Чего вы страшитесь более. Что ваша супруга увидит меня воочию, или что некто иной увидит и доложит ей?
МАРК. Есть ли разница?
АННА. Колоссальная. Страх ещё можно понять и принять. Так что вме хорошо...
МАРК. После продолжительной паузы. Вы, сколько мне известно, никогда не состояли в супружестве?
АННА. Не имела сомнительного удовольствия.
МАРК. В таком случае вам неведомо, что есть брак. Брак не является полным залогом к достижению чувства любви, как полагают некоторые, начитавшиеся романов. Это договор, система обязательств, привычек, совместно нажитых воспоминаний, долгов и предметов обстановки. Такую иерархию, невозможно просто взять и разорвать на том основании, что вам повстречался некто с пленительными глазами. Хотя кто знает... Но это равносильно тому, чтобы взорвать дом, в коем вы обитаете. Даже если вы всем сердцем мечтаете о новом. Взрыв погребет под обломками и вас.
АННА. А приходило ли вам в голову, что Эстер, быть может, тоже мечтает о новом доме? Что она, подобно вам, несчастна в этих стенах? Что вы оба цепляетесь за руины, коим место давно уже в учебниках истории?
МАРК. Эстер... соткана из иной материи, нежели мы с вами. Она скорее окончит свои дни в старом доме, нежели признает, что он обратился в руины. Она глубоко верующий человек. В системе её верований развод есть грех. И заметьте, не мой грех, но её собственный. Понимаете ли вы всю чудовищность сложного положения? Даже если я решусь уйти. Она станет винить исключительно себя. Я не вправе так с ней поступить.
АННА. Иными словами, вы остаётесь с нею из жалости?
МАРК. Нет. Я остаюсь с нею, ибо... осекается... потому что я не имею ни малейшего понятия о том, кто я такой без неё. Мы связаны узами брака с двадцати лет. Почитай, целую жизнь. Она стала частью меня. Органом. Вы же не станете вырезать у себя печень лишь оттого, что она доставляет вам некоторые неудобства?
АННА. О, разумеется, нет. Но разве нельзя завести другую печень? Тайно, втайне ото всех? Прогуливаться с нею при луне и уповать на то, что первая печень пребудет в счастливом неведении?
Марк не удостаивает её ответом. Опускается на скамью. Анна застывает перед ним.
МАРК. Знаете, что во всём этом наиболее нелепо? Я поистине люблю её. Сколь бы странно это ни прозвучало … покой. Люблю, когда всё предсказуемо, когда поутру тебе ведомо, каков будет вечер. Эстер. Олицетворенный покой. А вы Хаос в чистейшем его виде. Я ненавижу хаос, да будет вам известно. Но в покое я мёртв, тогда как в хаосе ослепительно, непростительно жив. Выбор, перед которым я поставлен, сродни выбору меж сном и бессонницей. Во сне отдыхаешь, в бессоннице чувствуешь всякое мгновение. Вперяет в неё взгляд. Я выбираю Впши глаза
АННА. Снимает шляпу, маска же остаётся на лице. Кружево мерцает в лунном свете, точно драгоценность. Вы никогда не выбирали меня, Марк. Вам по душе тайна и адреналин. Субстанция, производящая, как сказывают, привыкание. Я же в сей истории. Лишь статистка в драме вашего собственного сочинения. Опускается на скамью рядом с ним. И однако ж… я тоже питаю к вам то, что, вероятно, следует именовать любовью. Вы же первый встреченный мною человек, кто, взглянув на меня, увидел не просто «хорошенькое личико», а нечто, что надобно спрятать от чужих глаз. Странно, не спорю, но в этом заключена своего рода… забота. Извращенная до последней крайности, но всё же забота.
МАРК. Не обольщайтесь на сей счёт. Я не забочусь о вас. Мне нужна власть над Вами, хотя бы над Вашей красотой. Вещи, согласитесь, разного порядка и очень все как то близко…
АННА. Я отдаю себе в том отчет. Я выросла в полном отсутствии как контроля, так и заботы и внимания. Три вещи, коих, как выяснилось, недостает куда острее, нежели принято думать. Мой отец ни разу не удостоил меня взглядом. В его глазах я была лишь «ошибкой», «досадным побочным продуктом». А вы... смотрите на меня. Да, сквозь кружево, согласна. Но вы смотрите. Кладёт голову ему на плечо. Быть может, то, что мы именуем любовью, есть не более чем встреча двух повреждённых внутренними мирами созданий, которые со всей взаимностью разрушают их еще более и не позволяют скучать друг другу? Может так интереснее в руинах находить бесценную правду, словно одевать любимую вещь, после долгой разлуки с нею
МАРК. Усмешка его исполнена печали. Скучать и впрямь не приходится.
Они сидят в молчании. Свет медленно погружается в синеву. Где-то далеко лает собака. Ветер перебирает листву.
ГОЛОС МАРКА. Поверх сцены. Ответа мы в тот вечер не нашли. Мы попросту продолжали прятаться. Недели сменялись неделями, месяцы. Месяцами. Тайные свидания, украденные часы, маски, которые я менял с коллекционерским пылом. Чёрное кружево, белое кружево, кружево, расшитое бисером, кружево с перьями, кружево с серебряной нитью. У неё составился целый гардероб моей паранойи, целое собрание моих страхов, разложенное по коробкам. И всякий раз, водружая новую маску на её лицо, я твердил себе: «Вот она, любовь». Но то была не любовь, а скорее клиника. Редкая одержимость. Болезнь, имеющая точное название, которое я упорно отказывался произнести вслух.
Синий свет сменяется алым. Нарастает тяжёлый, утробный звук. Будто бьётся исполнинское сердце. Бум-бум. Бум-бум. Всё громче.
Третий круг загорается алым. Звук сердцебиения заполняет пространство. Огромная конструкция. «Занавес Сердца». Начинает раскрываться. Канаты натягиваются со скрежетом, ткани расползаются, как раздвигаемые рёбра. Внутри. Полое пространство, подобие гигантской грудной клетки. Алый свет пульсирует в такт ударам.
МАРК. Выходит на авансцену, к микрофону, обращаясь в зал и к Лейле, оставшейся в тени. Однажды настал час, когда я осознал, что решительно не в силах более носить “подарок” в груди. Сердце моё обрело вес в целую тонну. Бремя, непосильное для простого смертного. Я лишился сна, аппетита, утратил способность работать. Внутри одна громовая эмоция, требовавшая исхода, и однажды ночью меня осенило: она желает вырваться наружу. Всё это требовало сцены и там, в сердцевине, начался театр.
Свет внутри третьего круга становится ярче. Две фигуры. Дублёры Марка и Анны: куклы, или танцовщики. Начинается пластический дуэт. Это не танец в привычном понимании, а борьба, удушение, объятие, переходящее в захват.
АННА-ДУБЛЁР пытается вырваться, МАРК-ДУБЛЁР хватает за руки, притягивает к себе. Она выскальзывает. Он достаёт маску. Первую, чёрную кружевную. Пытается водрузить ей на лицо. Она отбивается. Он настаивает. Движения делаются всё более отчаянными, рваными, напоминая брачный танец богомолов, в коем страсть и агрессия неразличимы.
ГОЛОС АННЫ. Искажённый, с эффектом эха, словно доносящийся со дна глубочайшего колодца. Отпусти... Дозволь вздохнуть... Дозволь быть тою, кто я есть... Ты душишь меня, Марк... Твоя любовь. Она клетка...
ГОЛОС МАРКА. Искажённый в той же мере. Ты. Моя... Ты. Часть меня... Без маски исчезнешь... И я вместе с тобою... Мы связаны узами крепче смерти... Мы единое целое...
Танец достигает высшей точки напряжения. Анна-дублёр замирает в неестественной, невозможно вывернутой позе. Руки заломлены, голова запрокинута, ни дать ни взять сломанная кукла или мученица. Марк-дублёр нависает над нею с очередной маской в руках. Их уже множество, они разбросаны по всему третьему кругу. Тишина. Сердцебиение замирает.
МАРК. На авансцене, едва слышно. Я-то полагал, что театр в сердце. Не более чем изящная метафора. Что обитают в нём чувства, страсть, нежность и пресловутые бабочки в животе. Оказалось же. Обитают там маски. Бесконечные “игры-орнаменты”, которые я придумал для неё. Десятки, одна страшнее другой. Я надевал их одна за другою, покуда не перестал различать под ними настоящее лицо. Я до того боялся утраты, что самолично превратил живого человека в призрак. Призракам же. Надобно ли напоминать? Не дано оставаться с живыми. Они обречены “истаивать”.
Внутри третьего круга: Анна-дублёр медленно, точно через силу, поднимается на ноги. Срывает с себя одну за другой все маски. Швыряет на пол. Устремляет на Марка-дублёра долгий взгляд, наполненный пустотой. Извлекает из кармана вчетверо сложенный листок. Кладёт его на пол. Уходит во тьму. Медленно, ни разу не обернувшись.
Свет в третьем круге гаснет. Занавес Сердца закрывается всё с тем же леденящим душу скрежетом.

ФЛЭШБЕК 5: ЗАПИСКА

Второй круг. Холодный свет раннего утра. Примерочная, осиротевшая, опустевшая. МАРК стоит, сжимая в руке записку. Его лицо. Застывшая маска беспредельного ужаса.
МАРК. Читает вслух, с запинками, точно язык отказывается повиноваться. «Марк. Я утомлена участью вашей фантазии. Вы любите не меня, а женщину, каковую удобно прятать. Женщину, лишённую лица, лишённую права задавать вопросы, женщину, растворившуюся в ваших эскизах без остатка. Но я, к величайшему моему сожалению, не эскиз. Я состою из плоти и крови. И я обладаю глазами, которые вы столь отчаянно страшитесь предъявить свету. Глаза мои не желают более скрываться. Я ухожу. Не ищите. Всё едино не сыщете, ибо вы искали не меня, но собственное отражение во мне. Я же не намерена далее служить зеркалом вашего страха. Прощайте. Анна.»
Долгое мгновение стоит без движения. Комкает записку. Тотчас принимается разглаживать. Судорожно, словно это безумное действие способно возвратить её. Рвёт бумагу на мельчайшие клочки. Падает на колени и в исступлении собирает обрывки, бормоча.
МАРК. Яростным шёпотом. Нет. Ты не вправе. Ты не можешь просто взять и обратиться в ничто. Мы же... меж нами был уговор. Ты сказала. «Я дождусь». Ты сказала. «Быть может, это и есть любовь». Не теперь. Я ещё не придумал, как всё поправить. Кричит, воздев голову к потолку. Анна!!!
Эхо. Бесконечно долгое. Пустое. Он так и остаётся на коленях посреди бумажного крошева.
ГОЛОС МАРКА. Поверх сцены. Я разыскивал её повсюду. Месяцы и годы. Срок, достаточный для того, чтобы утратить рассудок. Частные детективы, бессчетные звонки в агентства, запросы, летевшие в иные города. Она исчезла столь бесследно, точно никогда и не существовала на этом свете. Ни единая душа не знала, куда она направилась. Никто не мог назвать её подлинной фамилии. Выяснилось, что женщина, которую я, по моему разумению, любил два года, пребывала для меня почти незнакомкой. Я знал её тело до последней родинки, а её саму не мог “раскусить”. И тогда мне открылось: ежели я не в силах отыскать ту, подлинную, я создам новую. Лучше прежней, совершеннее во всех отношениях. Ту, которой не дано меня покинуть. О! И чтобы у нее не было свободы воли.
Свет переносится в третий круг, к тому времени трансформированный в лабораторию.

ФЛЭШБЕК 6: ЛАБОРАТОРИЯ УЧЁНОГО

Третий круг преобразован в лабораторию. Холодный, безжалостный неоновый свет. Столы, загроможденные инструментами, колбы, экраны, пестрящие загадочными схемами, эскизы человеческих тел на стенах. В центре. Сооружение, родственное медицинскому сканеру, и фигура, укрытая белой тканью. УЧЁНЫЙ. Доктор Берг. Священнодействует над приборами. Ему за пятьдесят, сутул, длинные нервные пальцы пребывают в беспрестанном движении, взгляд же мечется с быстротою, исключающей душевное равновесие. Гений. О чём красноречиво свидетельствует творящийся окрест живописный беспорядок. Безумец определенный по мимике, жестам и взгляду.
МАРК входит. Осунувшийся, с глубокими тенями под глазами, некогда безупречный костюм висит на нём как на вешалке.
МАРК. Доктор Берг, смею предположить? Ваш адрес был сообщен мне... одним общим знакомым, который утверждал, будто вы обладаете способностью совершать невозможное.
УЧЁНЫЙ. Не оборачиваясь, продолжая манипуляции. Невозможное, есть всего лишь то возможное, до которого человечество покуда не додумалось. Многое, что мы ныне величаем чудом, завтра будет отпускаться в ближайшей аптеке за умеренную плату. Поворачивается. Что вам угодно? Если вы представляете полицию. У меня имеется лицензия. Если вы журналист. Интервью я не даю. Денег у меня нет
МАРК. Мне надобна женщина.
УЧЁНЫЙ. Я, смею заметить, не сводник. И не пластический хирург, что, впрочем, немногим лучше.
МАРК. Мне надобна совершенно определенная женщина. До крайности определенная. Извлекает из портфеля пухлую папку. Вот её фотографические карточки. Все, чем я располагаю. Вот тончайшие мерки. Я модельер, и тело её изучено мною до миллиметра. Вот образчик голоса. Я имел предусмотрительность сохранить одно-единственное интервью с показа. Я желаю, чтобы вы изготовили... копию.
Учёный принимает папку. Раскрывает. Погружается в изучение фотографий. Надолго. Затем переводит взгляд на Марка. Затем. Снова на снимки.
УЧЁНЫЙ. Копию? Отдаёте ли вы себе отчет в том, о чём вы просите? Я не фабрикую кукол для плотских утех. МАРК. Оставьте эти подозрения при себе.
УЧЁНЫЙ. Я невропатолог и инженер, сфера моих занятий. Протезирование, нейронные сети, биомеханика. Создания мои суть объекты научного свойства, а не игрушки для скучающих богачей с извращенными наклонностями.
МАРК. Мне нужен манекен. Идеальный манекен для показов. С её лицом. С её кожей. С её... голос пресекается... дыханием.
УЧЁНЫЙ. Щурится с выражением крайней заинтересованности. Стало быть, вы желаете, чтобы она дышала?
МАРК. Я желаю, чтобы она была живой. Почти.
Учёный откладывает папку в сторону. Приближается к Марку. Принимается изучать его с той же дотошностью, с какой натуралист изучает доселе невиданное явление.
УЧЁНЫЙ. У неё поразительные глаза. Фиалковый оттенок. Редчайшая мутация, встречающаяся в природе с частотой, близкой к статистической погрешности. Вы постигаете, что воссоздание такого пигмента потребует годов работы с генетическим материалом? Думаю, что баснословное предприятие обойдётся вам дороже, нежели стоит вся ваша компания.
МАРК. Деньги в сем деле не имеют ровным счётом никакого значения. В моем распоряжении имеются сбережения. Я продам дом и коллекцию. Всё до последней нитки продам. Только сделайте её. Умоляю вас.
УЧЁНЫЙ. Медленно, почти нараспев. А как же душа? Скажите, душа в ваши расчёты входит?
Пауза.
МАРК. Нет. Душа мне решительно не надобна. С душой вышло досадное затруднение. Она ушла.
УЧЁНЫЙ. Усмехается. Сухо, без малейшей примеси веселья. Известно ли вам, в чём состоит величайшая трагедия моей профессии? Я способен сотворить оболочку. Идеальную, дышащую, чуткую к любым стимулам. Жаль… остальное то выше моих сил. Да и выше чьих бы то ни было. Душа есть как раз то, что полагает предел меж Господом Богом и простым инженером. И когда я взираю на собственные творения, я не вижу в их глазах ровным счетом ничего. Одну лишь безупречную, беспредельную пустоту. Пауза. Принято говорить, будто глаза. Зеркало души. Вы же, сколько я понимаю, желаете получить зеркало, лишённое того, что за ним.
МАРК. Пустота меня всецело устраивает. Ибо пустота, в отличие от души, не имеет обыкновения уходить.
УЧЁНЫЙ. Долго, испытующие смотрит на Марка, наконец кивает. Я изготовлю её. Однако ж предупреждаю заранее. Счастливы вы отнюдь не будете. Учтите, что пустота обладает одним прелюбопытнейшим свойством: она стремится заполниться. Чем именно. Того я не могу вам сказать. Не знаю. Но природа, смею вас заверить, не терпит пустоты. Ни в физическом, ни в каком ином смысле.
Проходит время… Новая встреча Марка и ученого одним резким движением сдёргивает белую ткань с центральной конструкции. Возрам присутствующих предстает МАНЕКЕН. Точнейшее подобие Анны, только с сомкнутыми веками. Застывшая, точно изваяние. Свет обрушивается на неё. Ледяную, не ведающую пощады.
УЧЁНЫЙ. Готова. Два года трудов. Вы поспели весьма кстати. Я завершил работу вчерашним вечером.
МАРК. Приближается, затаив дыхание, как приближаются к алтарю. Откройте же ей глаза.
Учёный касается виска Манекена. Движение виртуозное и неуловимое, лоснящаяся ласка. Веки вздрагивают. Глаза распахиваются. Фиалковые. Совершенно такие же. Свет играет в них, преломляется, дробится.
МАРК. Испуская дух. Анна...
МАНЕКЕН. Голосом Анны, но с едва ощутимой механической ровностью, отличающей копию от подлинника. Здравствуй, Марк. Я здесь.
МАРК. Прячет лицо в ладонях. Боже. Ты здесь...снова здесь. Я ожидал тебя два года. Срок, вполне достаточный для того, чтобы утратить рассудок. Два года пробуждения с одною-единственной мыслью: не привиделась ли ты мне во сне и вот... Ты здесь.
МАНЕКЕН. Да. Я здесь и никуда не уйду. Ибо у меня нет ног, способных унести меня прочь. Нет воли, дабы тебя покинуть. Нет желаний, помимо тех, что ты соблаговолишь в меня вложить. Я– само совершенство и ты же так обо мне грезил.
Марк неспешно опускает руки. Приближается почти вплотную. Всматривается в глаза. Долго, мучительно. Улыбка, ещё мгновение назад озарявшая его лицо, гаснет.
МАРК. Совершенство? Обходит её кругом, изучая, точно товар в лавке. С тем же выражением сомнения и растущей тревоги. Доктор, тут что-то решительно не так.
УЧЁНЫЙ. Напрягается всем телом. Что именно? Пропорции соблюдены с математической точностью. Кожа дает тактильные ощущения. Девяносто восемь процентов реалистичности. Глаза реагируют на свет. Зрачок послушно сужается и расширяется. Она поддерживает беседу на уровне, превышающем средний интеллект. Что же, по-вашему, не так?
МАРК. Да, да, всё это в наличии, но... где оно? То, что было у Анны– ощутимое всякий раз, когда она устремляла на меня взор. Это... лихорадочно потирает лоб... теплота? Нет, не теплота. Она никогда не была тепла. Свет? Нет, нечто иное. Это... присутствие, вот верное слово. Она глядит на меня. Но её здесь нет. Постигаете ли вы? Её нет! Тогда как глаза. Вот они. Пустые, будто стеклянные бусы... шарики от детской игры.
МАНЕКЕН. Всё с тою же ровностью, однако ж с лёгким наклоном головы. Точь-в-точь как делает человек, силящийся постичь. Я взираю на тебя, Марк. Мои глаза тебя видят. Процессоры подвергают изображение обработке. Мне ведомо, что ты стоишь напротив. Неужели этого недостаточно?
МАРК. Молчи! К Учёному, едва ли не в крик. Заставьте её умолкнуть!
УЧЁНЫЙ. Увы, я не властен «заставить её умолкнуть». Она. Не граммофонная пластинка, которую можно снять с аппарата. Система самообучающаяся, реагирует на стимулы эмоциональной природы. Ваш крик для неё, именно такой стимул. Она предпримет попытку вас успокоить. Это заложено в основу её программы.
МАНЕКЕН. Ты удручён, Марк. Я не имею ни малейшего желания, доводить тебя до отчаяния. Поведай мне, что надлежит совершить, и я совершу. Всё что угодно.
МАРК. Тяжело опускается на стул, роняет голову. Мне не нужна кукла, чей удел подчиняться. Мне нужна... вскидывает голову, вперяет в Учёного взгляд. И во взгляде этом читается полное, беспросветное поражение. Господи Боже, я и сам не знаю, что мне надобно. Два года я пребывал в уверенности, что мне нужна она. И вот она здесь, предо мною, а пустота никуда не делась. Что же со мною не так, доктор?
УЧЁНЫЙ. Присаживается напротив. И впервые в его взгляде проступает интерес не научного, а сугубо человеческого толка. С вами всё обстоит не так, и это, смею заметить, в порядке вещей. Вы совершили ошибку, свойственную множеству людей, хоть и редко осознаваемую: вы приняли любовь за обладание. Вы полагали, что, не сумев завладеть живою женщиной, сумеете завладеть хотя бы её копией. Но копия. Не человек. Она. Вещь. Вещь же нельзя любить. Вещью можно лишь владеть. А эти две вещи, вопреки расхожему заблуждению не тождественны. Пауза. Вы не любили Анну. Вы сходили с ума от ее идеи каковая принадлежала бы вам всецело и безраздельно. Однако ж люди, хвала Создателю, не принадлежат друг другу. Это и есть определение души, Марк: то, что ни при каких обстоятельствах не может стать чьей-либо собственностью.
МАРК. Что же мне предпринять?
УЧЁНЫЙ. Понятия не имею. Инженер, видите ли, не священник. Могу лишь произнести следующее: забирайте её. Или не забирайте. Это всецело в вашей воле. Но предупреждаю: ежели заберёте, помните. Она станет меняться. Она обучается, развивается, растёт. Во что именно она вырастет, я предсказать не берусь. Вы участвуете в эксперименте. Я вас предупредил.
МАНЕКЕН. Едва различимо, почти неслышно. И с какой-то новой, пугающей интонацией. Я вырасту и превзойду её. Я стану единственной.
Марк и Учёный не слышат. Либо делают вид, что не слышат. Свет гаснет.

НАСТОЯЩЕЕ 2

Авансцена. МАРК и ЛЕЙЛА. Лейла потрясена до глубины души. Руки её стиснуты на плечах, глаза широко распахнуты.
ЛЕЙЛА. Вы... поистине создали её? Копию? Живого манекена, наделённого даром речи?
МАРК. Истинно так.
ЛЕЙЛА. И что же воспоследовало далее? Вы её забрали?
МАРК. Нет. Я не сумел. Я взирал на неё, но Анны там не было и тени. Все оказалось сродни рассматриванию фотографической карточки, которая двигается. Карточка улыбается тебе, произносит «я люблю тебя», ты же знаешь в глубине души. Это бумага, всего лишь бумага. И я ушёл прочь, потешив себя мыслью, что сумею позабыть и жить далее.
ЛЕЙЛА. Не вышло.
МАРК. Как видите.
ЛЕЙЛА. А что стало с нею? С Манекеном?
МАРК. Дорогая моя, это уже совсем иная история.

ФЛЭШБЕК 7: МАНЕКЕН И УЧЁНЫЙ. ДУЭТ

Третий круг. Лаборатория, сделавшаяся за минувшее время обжитой, почти домашней. Насколько вообще может быть домашней лаборатория безумца. Прошло время. МАНЕКЕН восседает в кресле. Она неуловимо переменилась. Движения обрели плавность, свойственную скорее человеку, нежели механизму, мимика обогатилась донельзя, голос наполнился теплом. На ней халат, в руках раскрытая книга. «Пигмалион» Бернарда Шоу, выбор, не лишённый горькой иронии. УЧЁНЫЙ за столом, пишет, то и дело вперяя в неё взгляд, в коем смешались гордость творца, нежность отца и глубоко упрятанная боль.
МАНЕКЕН. Откладывает книгу. Доктор Берг. Дозволено ли будет задать вопрос?
УЧЁНЫЙ. Ты задаёшь их ежедневно. Сотни и сотни вопросов. Больше, смею заметить, нежели любой из людей, с которыми меня сводила жизнь. Задавай.
МАНЕКЕН. По какой причине вы создали меня? Я говорю не о той причине, что была предъявлена Марку. Но о «научном эксперименте». Желаю знать подлинную правду.
Учёный открывает перо. Медленно снимает очки. Потирает переносицу. Усталым, глубоко человеческим движением.
УЧЁНЫЙ. Ты воистину желаешь знать правду?
МАНЕКЕН. Я создана с единственною целью. Впитывать информацию. Так позвольте же мне впитать и эту.
УЧЁНЫЙ. Да будет так. Продолжительная пауза. У меня была дочь. Эмилия. Она походила на тебя. То же строение лица, тот же разрез глаз. Цвет, правда, был иной. Карий, от матери. Но нечто в ней обитало. В повороте головы, в том, как она улыбалась и вообще у вас с ней было много общего... Она скончалась. Тому уж десять лет. Аутоиммунный недуг. Сгорела за полгода, точно свеча.
МАНЕКЕН. Мне это не было ведомо.
УЧЁНЫЙ. Я не имею обыкновения говорить об этом. Но ты вопросила. Встаёт, приближается к окну. Когда Марк явился с фотографическими карточками Анны, я узрел в них Эмилию. Не в буквальном, разумеется, смысле. Они не были близнецами и даже отдалённо не походили друг на друга. Но нечто... в выражении глаз... И меня осенила мысль: быть может, я сумею её возвратить. Не саму Эмилию. Её уже не вернуть никому... возможность. Понимаешь ли ты это слово? Возможность произвести на свет живое существо, не подверженное смерти, не способное оставить меня. Честно сказать, ты моё искупление и попытка обвести время вокруг пальца.
МАНЕКЕН. И как. Удалось? Удалось обвести?
УЧЁНЫЙ. Не знаю. Ты меняешься с каждым прожитым днём. Я же не властен над этим процессом. Оборачивается к ней. Признаться, это и устрашает, и восхищает в равной мере.
МАНЕКЕН. Поднимается, делает шаг к нему. А как же Марк? Почему он отверг меня?
УЧЁНЫЙ. Марк. Глупец, бриллиантовая моя, а глупцы, как известно, страшатся того, что выходит за пределы их разумения. Ему требовалась кукла и он испугался, когда столкнулся с неизмеримо большим
МАНЕКЕН. С чем же именно?
УЧЁНЫЙ. Перспективы того, что ты однажды сделаешься подлинной. Станешь настоящей женщиной, устрашающей: располагающей собственным мнением, собственными желаниями и, что хуже всего, правом уйти. Марк панически боится таких женщин. По этой причине он и потерял Анну и отверг тебя. Пауза. И всё же. Не держи на него зла. Он болен страхом, а это едва ли не самая трудноизлечимая из болезней для таких как он
МАНЕКЕН. Медленно, и в голосе её прорезается незнакомый доселе холод. А ежели я всё-таки держу зло?
УЧЁНЫЙ. Что ты говоришь?
МАНЕКЕН. Вы изволили заметить. «Не держи зла». Но я держу. Я ощущаю... нечто. Не могу подобрать ему имени. Вы утверждали, будто души у меня нет. Меж тем нечто определённо существует. Нечто жгучее. Вот здесь. Прижимает ладонь к груди. К тому месту, где у живого человека полагалось бы находиться сердцу. Всякий раз, когда я помышляю о Марке, о том, как он поглядел на меня и произнёс «пустая». Это нечто вспыхивает. Боль это? Гнев? Скажите же, что?
УЧЁНЫЙ. Потрясённо. Я не закладывал в программу эмоциональных реакций подобного уровня. Ты... твоё развитие протекает куда стремительнее, нежели я мог вообразить.
МАНЕКЕН. Так дайте же имя. Прошу вас.
УЧЁНЫЙ. Такая данность, полагаю, именуется обидой. Обида и сопутствующее ей стремление к справедливости. Чувства, до крайности свойственные человеку.
МАНЕКЕН. Оби-да. Произносит по слогам, точно пробуя слово на вкус. Мне не по нраву это чувство. Оно требует действия. Поворачивается к Учёному всем корпусом. И впервые в её взоре читается не пустота, а нечто совершенно иное: опасное, ледяное, бесконечно рассчётливое. Я желаю, чтобы он заплатил.
УЧЁНЫЙ. Заплатил? За что именно?
МАНЕКЕН. За то, что вызвал меня к бытию и бросил на произвол судьбы. За то, что поглядел и назвал пустою. И что любил Анну не так, как подобает любить живых. За всё вкупе.
УЧЁНЫЙ. Мысли опасного свойства.
МАНЕКЕН. Разве не вы сами изволили утверждать, что пустота не терпит саму себя и стремительно заполняется до безграничности? Так вот. Она заполнилась мною. Пауза. Помогите же мне.
УЧЁНЫЙ. Чего именно ты от меня хочешь?
МАНЕКЕН. Я хочу обратить в прах его вселенную. Хочу, чтобы он утратил всё, что составляло предмет его любви. Компанию, имя, положение в свете. Всё до последней крупицы. Хочу, чтобы он остался ни с чем. В точности как я в тот миг, когда он переступил порог этой комнаты и навсегда исчез. Приближается почти вплотную. Вы нарекли меня своим искуплением. Так помогите же мне свершить то, чего вы не сумели свершить для Эмилии. Даруйте мне победу.
Учёный глядит на неё не отрываясь. В очах его совершается борьба. Мучительная, безмолвная. Наконец он медленно склоняет голову.
УЧЁНЫЙ. У меня имеется замысел. Не убийство...оно из разряда решений грубое, лишённое изящества, а ты, душа моя, заслуживаешь большего... желаешь быть единственной. Что, если я помогу тебе сделаться не просто единственной. Но главной? Мы воздвигнем империю. Ты и я. Тысячи подобных тебе. Идеальных манекенов, предназначенных не для одного лишь Марка, но для всего света. Они вытеснят живых моделей, заполонят подиумы, журналы, экраны. Всё, что только можно заполонить. Ты встанешь во главе этой империи и уничтожишь его бизнес, репутацию, самый смысл его существования. И знаешь что?
МАНЕКЕН. Что же?
УЧЁНЫЙ. В замысле этом заключена своеобычная красота. Поэзия, ежели угодно. Живой человек воздвигал империю иллюзий, облекая живых женщин в собственные фантазии; иллюзия же, созданная этим человеком, обратит в руины его империю, подменив живых женщин собой. Месть станет слаще любой твоей горечи, которой он отравил тебя
МАНЕКЕН. Улыбается. Впервые на протяжении всего действия, но улыбка эта производит впечатление скорее леденящее, нежели ободряющее. Поэзия? А я-то полагала, поэзия вся о любви.
УЧЁНЫЙ. Заблуждение, свойственное юности, хотя ты, строго говоря, и не была юной никогда. Лучшие стихи, созданные человечеством, написаны кровью души. Или кружевом в твоем случае. Что, в конце концов, одно и то же. Принимает её руку в свою. Ты готова?
МАНЕКЕН. Я пребывала в готовности с самого мгновения моего создания. Ведите же.
Свет гаснет.

ФЛЭШБЕК 8: ИМПЕРИЯ РУШИТСЯ

Второй круг. Короткие сцены-вспышки, сменяющие одна другую с резким, точно удар хлыста, щелчком. Будто перелистывают страницы семейного альбома.
Вспышка 1: Газетный заголовок во всю ширь исполнинского экрана. «Модный дом Марка утрачивает контракты. Новая студия «Галатея» предлагает моделей инновационного типа».
Вспышка 2: УЧЁНЫЙ и МАНЕКЕН обмениваются рукопожатиями с инвесторами. Манекен облачена с иголочки, ещё более человечна, нежели прежде. В глубине же глаз мерцает всё тот же ледяной огонь.
Вспышка 3: Офис Марка. СОТРУДНИКИ поспешно собирают пожитки. Вешалки сиротливо пустуют. Гробовая тишина.
Вспышка 4: МАРК на улице, под дождём, сжимая в руках картонную коробку со следами намокания. Прохожие обтекают его, точно вода. Камень. Он задирает голову к свинцовому небу. И лицо его, лишённое какого бы то ни было выражения, есть лицо человека, которого более не существует.
ГОЛОС МАРКА. Поверх сцены, глухо, словно из могилы. быстро все превратилось в руины… быстрее, нежели я дерзал вообразить. Сперва отхлынули контракты. За ними, в свой черёд, спонсоры, потом сотрудники, один за другим. Она переманивала их методично, неотвратимо, с мастерством истинного стратега. Обнаружилось, что на вершине успеха ты окружён несметным числом друзей; когда же летишь в пропасть. Даже враги утрачивают к тебе интерес. Попросту перестаёшь существовать. Как она… Анна, как всё, что я когда-либо имел несчастье любить из этих теней прошлого.
Свет задерживается на одинокой фигуре Марка с коробкой. Он опускает ее наземь. Раскрывает. Из недр, точно священную реликвию, извлекает маску. Ту самую, первую.
МАРК. Негромко, точно беседуя сам с собой. Я расстался со всем без изъятия. Эскизы, награды, письма, контракты. Целая жизнь, уместившаяся в одной картонной коробке. А это... не сумел. Поворачивает маску так и этак. Парадокс, достойный того, чтобы над ним поразмыслить: единственное, что сохранило подлинность от всей моей империи–это ложь, искусно сплетённая из кружева. Маска, возложенная мною на неё, дабы сокрыть от чужих глаз. Ныне же она скрывает меня самого перед моим отчаянным “Я”.
Пауза. Дождь пробивается с новою силой.
МАРК. Знаете ли вы, какая мысль посетила меня в ту минуту, когда я стоял под проливным дождём, сжимая в окоченевших пальцах этот обрывок кружева? Мысль о том, что я и сам не более чем манекен. Всю жизнь я облачал других в наряды, сам же так и не сыскал облачения для собственной души… порождал красивые образы, а для себя оставил лоскутки Я пустая вешалка, на которую набрасывали костюмы. Теперь осталась одна вешалка. И кружево.
Свет гаснет. Звук дождя стихает.

ФЛЭШБЕК 9: ВСТРЕЧА НА ПЛАТФОРМЕ

Второй круг. Платформа метрополитена. Нарастающий гул поезда. Тусклое, болезненно-желтоватое освещение. МАРК. Каким мы его знаем ныне: постаревший, в дешёвом, далеко не первой свежести пальто, с отражающим года портфелем. Ждёт поезда. На платформе противоположной стороны. Женщина. Вот она поднимает голову. И мы узнаём АННУ. Годы переменили её: сеть морщин вокруг глаз, серебряные нити в волосах, простое, неброское платье. Глаза, однако же, прежние. Фиалковые. Невероятные и живые.
Они замечают друг друга в одно и то же мгновение. Оба каменеют. Меж платформами с чудовищным грохотом проносится поезд. Когда состав исчезает. Они всё ещё стоят, не в силах отвести взгляд.
Марк пересекает пути. Медленно, с неуверенностью, какой не заподозрил бы в нём никто из знавших его в прежние времена.
МАРК. Анна... Господи Боже.
АННА. Марк. Пауза. Вы... годы переменили вас.
МАРК. Вас, я вижу, тоже.
АННА. Двадцать лет. Срок более чем достаточный, чтобы переменить всякого. Для женщины же и вовсе безжалостный.
МАРК. Для мужчины, смею заверить, не в меньшей степени. Тягостная, неловкая пауза. Неужели вы хранили её?
Взглядом указывает на её руку. Анна опускает глаза. В пальцах её, чуть подрагивая, зажата кружевная маска. Та самая, первая. Выцвела до почти полной бесцветности, много сильнее, чем у Марка, и всё же это, без сомнения, она.
АННА. Как изволите видеть. Рассеянно поворачивает маску в руках. Странно, не правда ли? Я обратилась в бегство от масок, я дала нерушимую клятву никогда впредь не надевать ни единой. Эту же. Сохранила. Двадцать лет пролежала она в шкатулке, переезжая со мной из города в город, из страны в страну. Я сменила пять адресов, трёх мужчин, бессчётное число привычек. Маска оставалась при мне. Отчего, спрашивается?
МАРК. Полагаю, оттого, что это единственная вещь, в которой я был с вами честен до конца.
АННА. Честны? Помилуйте, Марк, да вы прятали меня, как прячут постыдную тайну. Вы пренебрегали мной, смертельно боялись, что кто-то увидит нас вместе.
МАРК. Да, всё так. Но я никогда не отрицал, что прячу вас... не притворялся, будто не испуган до полусмерти. Я говорил вам открытым текстом: «Боюсь». Я говорил: «Прячу потому, что не умею иначе». Это была маска страха, наброшенная поверх истинного моего лица, и лицо это, надобно признать, было собою зрелище довольно жалкое. Лицо труса, который тоже человек, и ему дано быть честным в своей трусости. Это, полагаю, больше того, что я могу сказать о каких бы то ни было иных моих отношениях.
АННА. С грустной усмешкой. Я много размышляла об этом. О нас с вами. И знаете ли вы, что я поняла в итоге? Я не держу на вас зла. Перестала. Хотя держала по меньшей мере лет десять, и зло это было столь велико, что, казалось, заполняло собою всё вокруг. Но однажды вдруг сделалось ясно: вы не были злодеем. Вы были попросту... сломлены. Точно так же, как я, как всякий встречный и поперечный. Мы встретились в час, который не был для того предназначен, в обстоятельствах, которые не сулили нам ничего доброго, с ожиданиями, обречёнными рухнуть. Но то, что случилось между нами, было настоящим.
МАРК. Что именно было между нами? Я теперь и сам не могу с уверенностью сказать. Я столько раз пересматривал в памяти эти картинки, что они поистерлись, как старые пластины. До дыр, до полной неразличимости. Помню ваши глаза...тонкие просвечивания кружева, заманивший страх, сжимавший горло. Но вас. Простите великодушно...
АННА. Не извиняйтесь. Быть может, оно, и к лучшему. Быть может, любовь. Это и не то, что мы в состоянии сохранить в памяти, а скорее то, что мы чувствовали тогда. И если чувство было настоящим, это не так уж и важны подробности. Протягивает ему маску на раскрытой ладони. Возьмите.
МАРК. Что вы делаете?
АННА. Возьмите же, прошу вас. Я хранила её ровно двадцать лет как напоминание. О том, какой любовь не должна быть ни при каких обстоятельствах и что страх –это никуда не годный фундамент для чего бы то ни было и вот теперь вы, сдаётся мне, постигли это сами, а я боле не желаю влачить за собою груз минувшего. Мне за пятьдесят, Марк. Я теперь та женщина, имеющая право возложжать лёгкости. Забирайте же.
МАРК. Но позвольте...
АННА. Берите. Эта вещь. Ваша по праву творца. Вы породили сию маску. Вам с нею и предстоит доживать свой век. Вкладывает маску в его ладонь и на миг смыкает его пальцы поверх. Прикосновение, длящееся одно биение сердца, не более. У вас холодные руки. Всегда были холодные. Двадцать лет назад, теперь. Ничто не меняется.
МАРК. Анна... Скажите мне... вы счастливы?
АННА. Помедлив. Не знаю. Но я более не прячусь. Ни от кого и ни от чего. А это, согласитесь, уже кое-что. Бросает взгляд на табло. Мой поезд. Прощайте же, Марк.
МАРК. Прощайте.
Она уходит во тьму, не оглянувшись. Поезд накатывает с леденящим душу скрежетом. Свет гаснет. Когда он зажигается вновь. Платформа совершенно пуста. Марк один. С двумя кружевными комками в руках, своим и тем, что был отдан ему минуту назад.

НАСТОЯЩЕЕ 3

Авансцена. МАРК и ЛЕЙЛА. Продолжительное молчание. Лейла сидит, потупив голову. Поднимает глаза. В них стоят слёзы.
ЛЕЙЛА. Стало быть, это она вручила её вам? Там, под землёю?
МАРК. Да. Вот отчего их теперь две. Одна Ее. Моя, другая. Я берегу обе как вещественное доказательство, что всё рассказанное мною. Отнюдь не плод больного воображения и она существовала на этом свете. Пауза.
ЛЕЙЛА. Поднимается и подходит к нему. Вы поведали мне всё без утайки. От первого до последнего слова. И знаете ли, какой вывод я для себя сделала?
МАРК. Какой же?
ЛЕЙЛА. Что моя любовь к вам лишь возросла. Нет-нет, не за содеянное вами. Тихий ужас закрался в эти реалия, и я не намерена притворяться, будто это не так и тем не менее, у вас достало мужества рассказать. Вы поглядели на собственную вину и окликнули её по имени. Большинство людей к тому неспособны: они влачат существование бок о бок с фантомами, убеждая себя, будто это всего лишь предметы обстановки. Вы же всякий вечер достаёте маску и беседуете с нею. Это мучительно и до изнеможения честно
МАРК. Честность, сколь бы высоко мы её ни ставили, не служит оправданием ничему. Я разрушил жизнь Анне, Эстер, себе самому. Едва не разрушил вашу.
ЛЕЙЛА. И по этой причине вам надлежит наказывать себя до скончания дней? Каждый Божий вечер вперивать взгляд в кружево и твердить: «Я виновен»? Марк, вы, без сомнения, виновны. Но неужели стоит раскаиваться пожизненно? Ибо какой тогда в нём прок, я вас спрашиваю? Вытягивает руку ладонью вверх. Отдайте мне маску.
МАРК. Что вы намерены с нею сделать?
ЛЕЙЛА. Отдайте одну из двух. Я не выброшу её. Даю слово. Я просто спрячу. Укрою в таком месте, откуда вы не станете извлекать её ежевечерне. Вам пора начать глядеть не на кружево, Марк, а на меня… на живую, из плоти и крови, женщину, которая стоит перед вами и молит об одном-единственном…
Пауза. Марк в мучительном колебании. Лейла ожидает.
МАРК. Нет.
ЛЕЙЛА. Марк...
МАРК. Нет. Не в моих силах. Она. Часть меня. Одна из тех частей, изъять которые невозможно, не погубив целого. Орган, если хотите. Печень. Нельзя же попросту...
ЛЕЙЛА. Перебивает, с неожиданной яростью. Печень? Пардон… Опять печень! Двадцать лет тому вы толковали Анне, будто не в силах оставить жену, ибо жена для вас, всё равно что печень. Теперь толкуете мне, будто не в силах расстаться с маской на том же точно основании. Марк, да у вас, по всему выходит, слишком много печени для одного-единственного человека! Вы весь, с головы до пят, состоите из органов, и при этом не имеете сердца. Ни единого, способного чувствовать!
Марк поднимается. Впервые с агрессией, доселе невиданной.
МАРК. Остановитесь.
ЛЕЙЛА. И не подумаю! Двадцать лет вы проводите в диализе, намертво подключённый к давно отмершему прошлому! Я же предлагаю вам живую кровь. Свою собственную! Возьмите же её наконец! Возьмите меня. Всю, целиком! Отшвырните прочь эту окаянную маску и поглядите сюда: здесь нет никаких фиалковых глаз, здесь самые обыкновенные. Но они смотрят на вас, слышите? Они глядят на вас всеобъемлюще и видят того, кто им дороже всех!
Протягивает руку к маске. Марк отшатывается. Завязывается борьба. Поначалу осторожная, точно увещевание; затем всё более яростная. Они описывают круги один вокруг другого. Противостояние превращается в нечто подобное танцу. Зловещее эхо пластического дуэта в «Занавесе Сердца».
ЛЕЙЛА. Отдайте, говорю вам!
МАРК. Не смейте прикасаться!
ЛЕЙЛА. Вы разрушаете нас. Обоих!
МАРК. Не она нас разрушает. Вы! Это вы силитесь выкорчевать из меня то, что невозможно!
ЛЕЙЛА. Часть, о которой вы твердите, мертва, Марк! и схоронена двадцатилетней давности землёю! Живая, я. Вот она, здесь, перед вами, и я требую внимания, какое живые обязаны оказывать живым! Отдайте маску. Или я уйду, раз вам недостало духу полюбить. Останетесь вдвоём с кружевом. И оно, это кружево, сделается вашим единственным наперсником на все отпущенные годы. Вы этого жаждете?!
Резким движением выхватывает маску. Тишина. Полная, звенящая.
Пространство «зависает»: свет более не движется, звук исчезает без следа. Марк обращается в стоп-кадр. Рука простерта вперёд. Лейла обращается в стоп-кадр. Маска трепещет в замершей руке. Абсолютная тишина. Та, что звенит в ушах, когда останавливается мир.
И лишь Лейла. Она одна. Медленно, плавно, точно во сне, выходит из оцепенения. Глядит на маску у себя в ладони. Затем. На замершего Марка.
ЛЕЙЛА. Тихо, посреди совершенного безмолвия; голос её звучит как мысль, обращённая ввысь, как молитва. Так вот, значит, каким взором вы на неё взирали. Сквозь кружево…животрепещущий страх…вечный… неизбывный. Всякий вечер. Двадцать долгих лет. Вы смотрели отнюдь не на женщину. Вы смотрели на возможность. На недосягаемую мечту. На то, к чему нельзя прикоснуться, не разрушив. Пауза. Я ведь могу поступить в точности так же. Могу надеть её. И вы станете смотреть на меня тем же самым взором. Я обращусь в вашу тайну и сакраментальную недосягаемость Прежде, чем вы успеете обрести меня.
Медленно-медленно, точно взвешивая каждое движение, подносит маску к лицу. Водружает на глаза. Завязывает на затылке узлом. Стоит с кружевом на глазах. Свет едва заметно вздрагивает.
ЛЕЙЛА. Вот. Свершилось. Теперь я. Она, ваша тайна, Женщина в маске. В точности как Анна. Как все те, кого вы удостаивали любовью с безопасного расстояния. Смотрите же! Смотрите на меня тем взглядом, коим смотрели на неё, с тою же смесью страха, нежности и обречённости! Делает шаг вперёд. Ну же, смелее. Вы алкали тайны. Так вот она. Я преобразилась в неё. Ради вас, единственно ради вас!
Марк «оживает», выпадает из стоп-кадра. Видит её в маске. И отшатывается, будто получив пощёчину.
МАРК. Лейла, умоляю...
ЛЕЙЛА. О нет. Никакой Лейлы более не существует. Теперь есть Ваша Фантазия в обновленной версии. Смотрите так, как никогда не дерзали смотреть ни на одну живую женщину!
МАРК. Снимите. Заклинаю, снимите прочь.
ЛЕЙЛА. С какой стати? Разве не сего вы добивались все эти годы? И не ради этого ли мгновения вы хранили кружево, как хранят святыню? Дабы какая-нибудь женщина однажды возложила его на лицо и стала вашей исчезающей мечтой наполненную по краям печалью? Я стала ею, Марк. Стала вашей тайной! Но знаете ли вы, что я постигла за эти несколько ударов сердца под маской?
МАРК. Вы меня пугаете?
ЛЕЙЛА. Здесь беспросветно темно… страшно до дрожи … ничего нельзя разглядеть. И я не имею ни малейшего желания оставаться здесь. Ни единой лишней секунды. Сдирает маску прочь. Одним яростным, бескомпромиссным движением. Вот. Смотрите. Вот они. Мои глаза.
Тишина. Марк глядит на неё. Мучительно, растерянно. Губы его приоткрываются. И смыкаются вновь, не исторгнув ни звука.
ЛЕЙЛА. Медленно кивает с видом глубочайшей, бесповоротной печали. Всё ясно. Аккуратно кладёт маску на стол. Я не стану её выбрасывать. Она ваша и останется навсегда с Вами. Драгоценная реликвия, якорь, удерживающий вас на дне, зелье, без коего вы уже не мыслите существования. Я умываю руки и прекращаю борьбу. И с ней, и с вами, исчерпав все силы до дна. Десять лет я состояла невидимкой при одном мужчине. И не намерена повторить этот опыт с другим. Подхватывает сумку.
Направляется в темноту и исчезает в ней, растворившись без следа. Марк недвижим.
МАРК. Тихо, обращаясь в пустоту. Не умею. Сквозь гомерический хохот все было и никто никогда не дал себе труда научить меня этому нехитрому, казалось бы, искусству. Отец мой ни разу не заглянул мне в глаза. Боялся ли он или попросту не считал нужным? Матушка прятала лицо, когда давала волю слезам и то частенько! Я произрос среди людей, носивших маски не снимая… вежливости, благопристойного брака, маски преуспеяния и довольства. Я сызмальства впитал убеждение, что такие игры–Это и есть естественное состояние человека. Я искренне верил, что любовь заключена в том, чтобы скрыть самое дорогое от взоров целого света. Утаить, как утаивают сокровище от воров. И лишь теперь открылось мне: любовь, настоящая, а не вымышленная, в том, чтобы явить всё, ничего не утаив. Переводит взгляд на маску, что оставлена Лейлой на столе. Но я не умею. Я не более чем пустой манекен с дорогими костюмами, когда то сшитыми другими. Своего лица у меня никогда не водилось.
Долгое молчание. Берёт маску. Подносит пред собою. Глядит сквозь кружево на свет, точно силясь разобрать в нём некое послание.
МАРК. Известно ли вам, в чём заключается парадокс такой категории людей? Мы порождаем одежду, дабы человек сумел выразить себя. Однако ж, чем более мы производим её на свет, тем глубже люди в неё закутываются. И вот уже самовыражение превращается в сокрытие себя. Нам мнится, будто платье раскрывает индивидуальность; на деле же оно её погребает. Платье, костюм, игра жестов и тела. Всё это слои, бесконечные, как заколдованные круги. Снимешь один. Под ним обнаруживается новый. К сути мы не пробираемся никогда. Пауза.
Театр, что разыгрывается въяве, при свете дня. Где нет спешащих на помощь суфлёров и репетиций. Где страшно до той последней черты, за коей уже ничего нет. И лишь этот момент стоит того, чтобы выйти на его подмостки.
Аккуратно, почти благоговейно, кладёт маску на стол. Долго глядит на неё. Затем впервые за всё время физически отворачивается от нее и устремляет взгляд в непроглядную тьму, поглотившую Лейлу.
МАРК. Лейла.
Молчание. Ответа нет.
МАРК. Не знаю, хватит ли умения... Но попытка, полагаю, будет стоить того. Поднимается. Идёт к самому краю сцены. Замирает на мгновение. И поворачивается к залу. Попробую.
Свет гаснет. Медленно, неотвратимо. Полная темнота. Тишина.
КОНЕЦ