На далёкой планете

Я живу на далёкой планете. Она столь отдалена от вас, что невозможно разглядеть свет звезды, вокруг которой она вращается. Но всё-таки она есть. И я ступаю тонкими ногами по её пескам.

Моя планета самая тихая. Никто здесь не говорит. Моя планета самая сиреневая – её небо подобно вашему в сумерки. Моя планета самая одинокая – здесь никто не говорит, потому что здесь никого кроме меня нет. Но мне хорошо здесь.

Я живу на далёкой планете. Здесь нет ничего кроме вырезанных ветром на песках слов. И слова оживают, когда их читаю я или читаете вы.

Северное море.

Жёлтый ворон.

Шкатулка-замок.

Слова оживают, когда их читаю я или читаете вы.

Пыльный витраж.

Молитва поэзии.

Старая башня.

Слова оживают, когда их читаю я или читаете вы.

Я живу на далёкой планете. Здесь нет ничего, только песок, изменчивый, непостоянный. Когда старые слова становятся забыты, ветер переписывает их в новые, и истории прошлого рассыпаются прахом навечно. Они рассыпаются прахом и когда я ступаю по ним. Но мне не жаль. Потому что каждое слово помнит небо планеты.

Сад, в котором всегда хорошо.

Белые одуванчики.

Сломанное зеркало.

Каждое слово помнит небо моей планеты.

Иногда бывает так, что я читаю: «телескоп», и зеркальный телескоп возникает среди песков, подобно вашему миражу. И тогда я смотрю на вашу планету. И она светится голубым. И я думаю: кто же всё вторит слова, написанные на ваших песках? Отчего ваш мираж столь устойчив, непоколебим? Отчего вы никогда не видели строки ветра у стоп? И мне мечтается о том, кто будет вторить слова планеты моей, чтобы она была наполнена всегда. И мне мечтается однажды не увидеть строки ветра у стоп.

Я живу на далёкой планете. Здесь нет ничего кроме вырезанных ветром на песках слов. И слова оживают, когда их читаю я или читаете вы. Но я могу читать слова по одному. И вы тоже. И я всегда вижу только один мираж среди бескрайних сиреневых песков.