Тибо де Монтевенто или Любовь побеждает все XI

                ГЛАВА 37 

                Сен-Жан де Морьена

 Епископ Тинниус с наслаждением,  капля за каплей, проглотил свой соленый эликсир слез. Драгоценное зелье. Скорбные капли девственности, плод боли, прогоняющий боль, дарующий физическую и душевную силы, сохраняющий молодость и свежесть лица. Он пил, а дым благовоний витал в воздухе, словно дух, окутывая у алтаря лик Богоматери. Плотно закупорив флакон, он убрал его во внутреннем кармане  мантии.

— Мы готовы, Ваше Преосвященство, — в голосе отца Лусио звучал непривычный восторг.

— Давайте посмотрим, — Тинниус взволнованно опустился в кресло.

— Войдите! — крикнул отец Лусио. В критических обстоятельствах он неизменно брал бразды правления в свои руки, учитывая его познания в реликвиях, которые, как не раз подчеркивал  сам епископ, ставили его в ряд величайших знатоков христианского мира. — Пожалуйста, входите.

  Два рыцаря замерли на пороге, совершили крестное знамение и шагнули вперед с большим кожаным мешком, положив его у ног епископа под серебряный канделябр, пламя которого походило на пальцы, царапающие тьму.

— Рад вновь увидеться с вами, — проронил Тинниус.

  Рыцари поклонились. Их лица излучали радость, глаза сверкали наподобие драгоценных камней на дне черных озер. Развязав мешок, они вытащили прямоугольную бронзовую коробку в виде ларца на четырех изогнутых ножках с прозрачной крышкой из хрупкого стекла.

— Мы не нашли ни монет, ни драгоценностей, но коллекция де Флора, как вы и предполагали, богата реликвиями, — рыцарь водрузил ларец на алтарь чуть поодаль от  канделябра.

    Взял коробку в руки, Тинниус принялся вертеть ее из стороны в сторону,

—Необыкновенно, — завороженно прошептал он. — Должно быть, это та самая реликвия, о которой говорил граф Бертран. Он был прав. Действительно, исключительный экземпляр. — он поднял голову, посмотрев на отца Лусио. — Что скажете?

  Эксперт не отрывал взгляда от святыни. За хрупким стеклом покоилась икона, нанесенная на льняное полотно. Взору Лусио открывалась лишь бородатая голова, да и ту нельзя было разглядеть целиком: ракурс мешал постичь чудо, уже явленное епископу. То лик казался небрежным наброском, едва угадывающимся в линиях, то вдруг проступал с пугающей достоверностью — словно живое лицо смотрело сквозь века.

—Это чудо, — голос монаха отразился от каменных стен.

Один из рыцарей склонился над кожаным мешком, извлек новый футляр, деревянный, и осторожно опустил его на алтарь.

— Коллекция де Флора обширна, но лишь немногие предметы кажутся подлинными и представляют хоть какую-то ценность.

   Епископ протянул руки и вцепился в футляр, покрытый темной патиной веков.
 
—Это ценнейшие реликвии, — выдохнул Лусио. — Они были частью имперской коллекции Константинополя, прежде чем попали в руки де Флора.

—Лучше поздно, чем никогда, — Тинниус усмехнулся и ласково погладил потемневшее от времени дерево.

    Лусио пояснил, что на футляре стоит печать папы Гонория, как будто понтифик лично собирал и укладывал хранившиеся внутри святыни. Гонорий считался еретиком, отрицавшим человеческую природу Христа. Вполне возможно, что реликвии были сокрыты им, дабы не дать верующим поклонялись материальным предметам, которые он считал нечистыми.

—Волосы Девы Марии, — Лусио  читал этикетки, прикрепленные к реликвиям из деревянной коробки. — борода взрослого Иисуса, волосы младенца Иисуса, одежда Спасителя с бахромой, упомянутой в Евангелии…

 Он сглотнул от волнения, перевел дух и вернулся к изображению, запечатленному на холсте. Неужели это лик Спасителя?

—Вы отлично поработали, — Тинниус повернулся к двум рыцарям,  приложив руку к сердцу. — Можете идти.

  Они развернулись и шумно направились к двери. Гул их шагов еще долго раздавался по замку.

— Так что вы думаете? — епископ с любопытством воззрился на монаха.

—Не исключено, что все это похищено с Фароса, — отец Лусио продолжал изучать бородатую голову. За всю свою долгую жизнь он не видел ничего подобного: фигура словно запечатленная на льняной ткани некой таинственной силой, появлялась и исчезала. Теперь, однако, лик проступил отчетливее, словно по прошествии времени  разум сумел, наконец, выхватить ускользавшие прежде черты, точно определяя, чье лицо запечатлено на полотне. Да, перед ними был портрет,  странный и нечеткий, мертвого или спящего человека с бородой и длинными волосами, и казалось, что раны кровоточат из  нескольких точек на  лбу.

—Это лицо Иисуса? — понизил голос Тинниус.

—Думаю, да, — кивнул Лусио, созерцая полотно с жадностью и волнением.

 Возможно, это Святой Мандилион {образ Христа, отпечатанный на ткани ( плате, полотне)}, а не творение рук человеческих,  размышлял епископ.  Нет, это был не плат, а гораздо более крупный предмет. Обмотав кулак рукавом, он ударил по стеклу, разбил его вдребезги и осторожно извлек предмет, сложенный в несколько раз.

— Помогите мне развернуть его, — попросил епископ.

  Положив ткань на пол, они медленно расправляли ее. Перед их ошеломленными взорами предстал двойной отпечаток человеческого тела, с лица и со спины.

—Священное кровоточащее тело! — воскликнул Тинниус, на что отец Лусио лишь недоверчиво покачал головой.

 Плащаница, пропитанная кровью замученного и распятого человека, была  отпечатком страстей Христовых. Лицевая часть тела находилась слева, задняя — справа, и они соединялись в макушке — на  первой можно было видеть лицо, лоб, пронзенный терновым венцом; на другой – спину, истерзанную плетьми.
 
Лусио таращился на епископа, ошеломленного не меньше, чем сам цистерцианец.

—Должно быть, это плащаница, которую Иосиф Аримафейский {иудейский старейшина, в гробнице которого был погребен Иисус Христос} предложил для погребения Спасителя,  — пробормотал он и тут же торжественным тоном продекламировал  отрывок из Евангелия. — Он пошел к Пилату и попросил тело Иисуса. Тогда Пилат приказал передать Его ему. Иосиф взял тело Иисуса и завернул  Его в белоснежную плащаницу.

—Плащаница,— по телу Тинниуса пробежала дрожь. — Ткань, окутавшая тело Христа, кокон  Его воскресения.

— Поразительно! — Лусио упал на колени, целуя саван, читая бессвязные молитвы и рыдая.

  Зараженный волнением цистерцианца, Тинниус присоединился к его молитве и поцеловал реликвию. Прочитав пятнадцать  Pater noster, они поднялись, вновь осматривая ткань.

    Внезапно епископ вспомнил об одной из реликвий, которую Святой Отец мечтал забрать у де Флора и схоронить у себя,  ту самую, что теперь могла вознести Тинниуса в высшие сферы Церкви, сумей он передать ее Папе — Перст Божий. Погрузив руку в кожаный мешок, он  достал деревянный кожух, длинный и низкий, и осторожно протянул монаху.

— Это должен быть он. Похож на ножны для меча.

—Сейчас посмотрим, — Лусио приоткрыл его, увидев внутри тонкий и ровный белый посох, сделанный из кости или из какого-то редкого драгоценного камня, слегка с одного конца заостренный и длиной с руку. Предмет излучал приглушенное зеленоватое свечение, сменявшееся яркими вспышками, стоило поднести его к свету свечей.

—Кто ты? — прошептал Тинниус белому жезлу, осторожно взяв его в ладони и разглядывая, словно новорожденного. — Откуда ты? — он осторожно положил его на алтарь и прищурил глаза. — Смотрите. Здесь надпись.

—Это иврит.

—Можете прочесть?

—Там написано: Иеошуа, сын Иосифа.

  Сомнений не оставалось: это магический жезл Иисуса, так называемый Перст Божий, о котором мечтал Папа Иннокентий, а у ног лежала таинственная Плащаница, реликвия, о которой грезил  граф Бертран де Морьена — и все это теперь принадлежит ему, Тинниусу. Грудь епископа распирало от счастья.

—Январь года воплощения шестьсот тридцатого, — меж тем пробормотал Лусио. — Мухаммед, мир ему, врывается со своими людьми в святой город Мекку.

—Какой «мир ему»? Это дьявол, сбивший народы с пути истинного.

— Мухаммед вовсе не дьявол, Ваше Преосвященство, а Пророк, да пребудет мир с ним.

—Хорошо, продолжайте, — епископ махнул рукой.

—Я говорю, что в год воплощения Господа нашего шестьсот тридцатого Пророк Мухаммад, мир ему, вошел в Мекку.

—И что с того?

—Мекканцы, застигнутые врасплох, не оказали сопротивления, их предводитель принял ислам. Затем Мухаммад, мир ему…

— Прекратите!

— …он обходит Каабу и касается посохом «черного камня», а потом входит в храм, где уничтожает триста шестьдесят идолов, просто направив на них свой чудотворный посох. Но две иконы он пощадил: Иисуса и Марию. Тот, которого вы, Ваше Преосвященство, называете дьяволом, проявил почтение к Спасителю и Пресвятой Богородице...

— А теперь он мой, — Тинниус  больше не слушал бормотание цистерцианца, сосредоточившись на предмете.

— Перст Божий, — продолжал объяснять отец Лусио. — По преданию, византийцы отбили его у сарацин много веков назад. А потом он был вновь найден в Константинополе, среди трофеев разграбления. Пусть теперь опять уйдет в забвение. Святой Отец будет доволен.

— Согласен, — тихо отозвался Тинниус и перед его внутренним взором уже вставали залы Ватикана. — Следует известить Святого Отца как можно скорее и если он пожелает, я сам отправлюсь в Рим и доставлю реликвии. До той поры я стану их хранителем. Представьте, Лусио: однажды я могу вернуться сюда уже в кардинальской мантии.

— Кто знает, — промолвил монах с едва заметной усмешкой, — быть может, вы и вовсе не вернетесь, а останетесь в Риме, облеченный в пурпур понтифика.

 

                ГЛАВА 38

                Замок Шарбоньер

  В покоях с изысканными гобеленами и  масляными лампами, свисавшими с потолка, графиня Беатрис сидела перед зеркалом, глядя на свое отражение. Служанка неторопливо и бережно проводила щеткой по ее длинным светлым волосам.  Гладь зеркала в бронзовой раме являл образ  женщины со светлой кожей, большими глазами и нежными чертами лица, чья красота еще не увяла, словно сама природа отказывалась признавать над ней власть возраста.

  Беатрис, погруженная в смутные мысли, слегка задремала от нежных прикосновений щетки, когда услышала приближение решительной поступи графа.

—Довольно, — она подняла руку. — Можешь идти.

  В отражении зеркала Беатрис наблюдала, как девушка, не поднимая глаз, вышла из покоев, едва не столкнувшись с графом Бертраном..

— Прости, — сказала графиня. — Я больше не могла оставаться в зале. Я очень устала.

— Ты ушла и все начали расходиться.

— Мне очень жаль.

— Я тоже устал, — проговорил граф и, опираясь для равновесия на деревянные планки балдахина, стянул штаны. Тончайший дамасский занавес, расшитый золотом, с бахромой из серебра и белого шелка, мягко колыхнулся. Бертран отвел его в сторону, сел и негромко кликнул слугу.
— Бертольдо.

 Юный спальник тотчас явился, держа в руках таз с теплой водой. Опустившись на колени, мальчик начал намыливать ноги графа куском душистого мыла. Закрыв глаза, Бертран наслаждался массажем и недовольно поморщился, когда юноша начал вытирать ноги жестким полотенцем. Не дожидаясь слов благодарности,  Бертольдо закончил и тихо вышел, не поднимая глаз.

   Граф растянулся на широкой кровати, установленной на помосте, с изголовьем у стены и изножьем напротив камина.

— Ты бы видела лицо Тибо, когда я подарил ему коня,— он снял рубашку и свернул ее, сунув под подушку.—Они сразу приглянулись друг другу.

  Он нырнул под желтое парчовое одеяло, расшитое золотыми звездами и отороченное собольим мехом, чувствуя, как его голая кожа скользит по шелковой простыне, и издал протяжный вздох блаженства.

— Я рада, — Беатрис улыбнулась. — Тибо — доблестный рыцарь, он заслуживает такого подарка.

— Благородство в бою у него не отнять. Но долг велит мне изгнать его. Я не могу поступить иначе.

— Почему?

—Ты знаешь почему. Ради его блага. И ради нашего тоже. Епископ обвиняет меня в том, что я ничем не лучше тех провансальских синьоров, что укрывают катаров.

—Иногда мне трудно понять, кто рядом со мной — супруг, правитель этих земель или верный исполнитель воли епископа?

—Что ты имеешь в виду? — Бертран хмыкнул на дерзость жены.

— Принимать решения должен ты, а не он.

—Хочешь сказать, что я позволяю собой помыкать?

—Нет, этого ты никогда никому не позволишь.

—Хм, — фыркнул Бертран, довольный ответом. — Тогда объяснись.

—Я боюсь его заклинаний. Даже такой отважный и могущественный рыцарь, как ты, беззащитен перед духами, над которыми, как говорят, властвует Тинниус. Тебе не стоит позволять ему быть твоим другом.

—Какие духи. Пожалуйста, не говори ерунды! Тинниус — наш епископ, —  выпалил граф. Беатрис молчала, продолжая расчесывать волосы. — Тинниус не отстанет от Тибо, если я оставлю его здесь.

—Значит, ты ждал исхода поединка, чтобы изгнать его из графства?

—Да.

—Не хочешь передумать?

—Не могу.

—А что будет с Изельдой? — выдохнула Беатрис, затуманивая зеркало.

—Я послал ей прошение о торжественном покаянии и пострижении в монастырь. Она отказалась.

— Если бы бедняжка могла путешествовать, она давным-давно уехала бы отсюда. Знаешь, я ведь  заезжала к ней на днях. Она мне очень понравилась. Да, она никогда не выходит днем, а в доме всегда темно, но несчастная женщина сохраняет большое достоинство. У нее чудесная грация, мягкие манеры, и она не пыталась перевести разговор на неподобающие темы, а уж тем более обратить меня в свою веру. Она даже не заикнулась об этом. И теперь  я начинаю думать, что обвинения против нее несправедливы.

—Тебе не следует бывать у нее.

—Я проезжала мимо и …

— И ты вошла, чтобы сунуть нос не в свое дело…

—Я нашла предлог, сказала, что умираю от жажды, и отправила пажей попросить воды в ближайший замок. Изельда приняла нас как нельзя лучше. Она почти всегда одна.

—Ходят слухи, что она принимает у себя слишком много странных людей, которые несут всякую чушь.

—Наоборот, ее давно никто не навещает.

—Если не считать тебя, — недовольно проворчал он.
 
 Беатрис отложила щетку, забралась в постель и обняла мужа, чувствуя, как усталость берет свое и его дыхание замедляется.

—Умоляю тебя, любимый, подумай хорошенько о своем доверии к епископу. Я больше не узнаю тебя. Ты стал чужим, будто кто-то подменил моего Бертрана.

—Не понимаю, о чем ты.

—Сегодня в замок прибыл рыцарь-тамплиер.

—Знаю, — граф закрыл глаза, его хриплый голос прозвучал словно из мира грез.

—Слуга, который встречал его, — продолжила Беатрис, — сказал мне, что он приехал издалека и жаждет встречи с тобой.

—Я слишком устал.

—Я было подумала, что встреча с ним порадует тебя.

— Всякий, у кого есть вести из большого мира, желанный гость в моем доме, — пробормотал граф, медленно погружаясь в сон.

 Беатрис тихо кивнула, хотя он уже не мог этого видеть. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь его ровным дыханием

  Она знала, как высоко ее супруг ценит рассказы путешественников, будь то торговцы или паломники, священнослужители или рыцари, проезжавшие через его земли. Он всегда с радостью принимал их, выспрашивая во всех подробностях обо всем, что они видели и открывали в своих странствиях. И будь человек даже самого скромного звания —  его принимали с особыми почестями, если ему было что рассказать.  Беатрис вспоминала те вечера, когда Тибо, возвращаясь из очередного паломничества — в Сантьяго-де-Компостела, Гластонбери, Рим и Иерусалим — рассказывал о своих приключениях, а Бертран слушал его с распахнутыми от любопытства глазами. Он с нетерпением ожидал каждого его возвращения, и когда остальные придворные расходились по покоям, граф не смыкал глаз, сидя  до самой хвалы (до трех часов утра) у пылающего камина бок о бок с Тибо, жадно слушая истории о дальних землях и вставляя короткие, но меткие замечания. Теперь эти вечера казались ей чем;то из другой жизни.

Тибо невероятный рассказчик, говаривал Бертран, он описывает события и места с мастерством, достойным великого поэта. И присовокуплял, что хорошему правителю, особенно тому, чьи владения укрыты за горными хребтами,  надлежит быть осведомленным обо всем, вплоть до последней мелочи, например, строительство новой церкви или перенос реликвии, смерть правителя, о котором он и слыхом не слыхивал, или о  королевствах, о существовании которых  он и не подозревал.

Однако с некоторых пор граф очень изменился и бывали дни, когда она почти не узнавала его.

 Беатрис тихо молилась за мужа, пока он посапывал рядом, погруженный в глубокий, безмятежный сон.



                ГЛАВА 39

   Сен-Жан-де-Морьена, день восемнадцатый августа
    час третий  {девять часов утра}

Епископ Тинниус ловил рыбу у озера неподалеку от своего замка. Моркас, вооруженный лишь кинжалом, сидел рядом, на носу маленькой лодки. Он не стал надевать  кольчуги, опасаясь свалиться в воду и пойти ко дну, как это случилось с незадачливым императором Барбароссой… хотя помощник епископа, выполнявший самые деликатные и темные поручения, так и так утонул бы из-за обилия колец на пальцах  и тяжелых золотых распятий, свисавших с мочек его ушей. Он никогда не рыбачил, он терпеть не мог ловить рыбу, хотя и проводил у озера многие часы в обществе епископа, предаваясь грезам и в задумчивости вперив взгляд на гладь озера, словно человек, зачарованный огнем камина.

  Говоря откровенно, Тинниус тоже не любил рыбалку. Он просто получал удовольствие, когда его наблюдали за этим занятием, воплощая в себе образ святого Короля-Рыбака, столь любимого благородными читателями романов о Граале.

—Тамплиер, говоришь?

— Да, Ваше Преосвященство.

— Он побывал у еретички и направился в Шарбоньер?

— Так и есть, Ваше Преосвященство. Он прибыл туда вчера перед закатом. Мне показалось, что он приехал не с пустыми руками. У него было при себе что-то важное.

—Вот как. Почему ты так решил?

— Вашему Преосвященству наверняка известно, что Филипп дю Плесси уже несколько лет скрывается в командорстве тамплиеров в Арле. Он держится в тени и никому не показывается на глаза, но мне удалось выведать, что он снискал благосклонность виконта Тренкавеля и графа Тулузского через своего посредника, одного молодого тамплиера. Он заставил катаров поверить, что все еще пребывает на Святой Земле, обещает им золото и защиту, а в обмен получает реликвии.

— Дю Плесси хитер, — Тинниус усмехнулся, покачивая головой.

— Кто знает, может быть молодой тамплиер, появившийся в Шарбоньере, прибыл из Арля, — губы Моркаса изогнулись в лукавой улыбке.

   Удочка в руке Тинниуса дрогнула.  Он вытащил крючок из воды, позволив ему блеснуть в чистом воздухе, словно искре, насадил на него нового червяка и закинул подальше.

— Если так, то он здесь по желанию дю Плесси. Однако почему он не явился ко мне? Сегодня же съезжу в Шарбоньер и попытаюсь выяснить, что вообще происходит. Мой Моркас, ты заслуживаешь чаши, наполненной самоцветами.

— Рад служить вам, Ваше Преосвященство, — равнодушно ответил Моркас, зная, что никогда не получит этой награды и что епископ щедр лишь на слова. Он вновь погрузился в созерцание бликов на воде и своего бледного, обескровленного лица с впалыми щеками и глубокими впадинами серых глаз.

—Знаешь, Моркас, иногда мне кажется, что ты предпочел бы служить синьору при куртуазном дворе, в окружении рыцарей, или например, жить в городе.

—Это не так,  Ваше Преосвященство.

— В последнее время ты удручен и замкнут. Тебе здесь не нравится? Орлиное гнездо, — Тинниус оглянулся на свой замок, возвышавшийся среди лесистых гор. — Щедрое озеро. Но, возможно, тебе было бы уютнее в центре рыцарской культуры, где менестрели поют любовные песни о прекрасных дамах. Или ты сожалеешь, что покинул Орден? Тебе жаль, что ты больше не тамплиер?

— Вы ошибаетесь, Ваше Преосвященство, мне хорошо здесь.

— Скоро я стану кардиналом, — епископ устремил взгляд вдаль, всматриваясь в мираж своих грез. — Поедешь со мною в Рим? Могу ли я по-прежнему рассчитывать на твою бесценную помощь?

— Вы всегда можете на меня положиться.

— И ты не пожалеешь об этом.

  Под лодкой бесшумно скользили рыбы, словно призраки из потустороннего мира. Они не клевали, напуганные вибрацией голосов.

—Де Флор был никчемным пьяницей. Ему даже в голову не приходило, какими сокровищами он обладает. Его просили, умоляли отдать реликвии, а он привязывался к ним все сильнее,  — епископ посмотрел в блестящие стальные глаза Моркаса. — Проблема решена. Я нашел наемников, направлявшихся в Окситанию резать катаров, и убедил их, что де Флор – еретик. Знаешь, Моркас, как им удалось захватить замок? Все это я придумал. Тебе-то я могу признаться, ведь ты никогда не предашь меня, на твоих устах мое заклятие. — он весело подмигнул. — За наемниками шла банда нищих тафуров, известных своей свирепостью.  Я предложил им явиться в замок де Флора, пока он бился на поединке, и попросить гостеприимства, а войдя, устроить резню. Вуаля, реликвии мои.

 Запрокинув голову, он весело захохотал.

   Слушая о коварстве Тинниуса, отрекшийся от ордена тамплиер остался невозмутим. Его не интересовали  подробности зловещего плана, он  просто вернулся к изучению игры света на воде и, покосившись на свое отражение, осклабился.

—Я должен знать, куда направляется этот тамплиер, что у него в руках, что ищет, кто он. Ты будешь следовать за ним, даже если придется добраться до края Земли, вернешься сюда и доложишь о том, что узнал.

—Все, что пожелаете, Ваше Преосвященство.

  — Я немедленно отправляюсь в Шарбоньер. Если тамплиер и впрямь что-то передал графу Бертрану, я узнаю об этом первым.

         КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ