272. Булгаков против Чевкина

Как и обещал, далее следует небольшая справка по книжке С.Чевкина «Иешуа Ганоцри. Беспристрастное открытие истины».
Справка довольно четкая, подготовлена ИИ. Иначе она бы получилась длинной, путанной, как у большинства булгаковедов, и вы бы ничего не поняли.

Сергей Чевкин написал в 1920 году пьесу «Иешуа Ганоцри. Беспристрастное открытие истины»; напечатана и впервые поставлена она была в Симбирске в 1922 году. Сам автор объяснил замысел в огромном послесловии «Заключительный вздох сожаления». Он хотел сделать для русского читателя то, что Ренан и Штраус делали для европейского: снять с евангельской истории религиозные наслоения и восстановить «подлинного» исторического Иешуа по Евангелиям, апокрифам, Талмуду, Цельсу и исторической литературе. Изначально он мечтал о большом «художественно-научном» романе, но написал драму.

Причём слово «беспристрастное» у него довольно издевательское. Чевкин совершенно открыто сообщает, к какому результату собирается прийти. Его Иешуа — не Бог и даже не великий нравственный учитель, а, по авторскому определению, «демагог-неудачник». Чевкин считает, что исторический Иисус постепенно поверил в собственную мессианскую роль, стал стремиться к земному царству и оказался типом политического вождя, которого собственное честолюбие привело к катастрофе. В финале послесловия он прямо говорит, что хочет нанести мифу о воплотившемся Боге последний «удар милосердия». То есть цель пьесы откровенно антирелигиозная.

Что происходит с Иешуа у Чевкина?

Сначала у Чевкина Иешуа действительно был более мягким галилейским учителем, но известность его меняет. В Иерусалиме он становится раздражительным, уверенным в своей избранности, устраивает скандал в храме, принимает мессианские пророчества буквально и начинает ожидать, что Бог вмешается и установит через него земное царство. В решающий момент он прямо объявляет себя Мессией и царём. Поэтому Чевкин трактует его казнь не как убийство невинного философа, как Булгаков, а как крах политико-религиозного проекта.

А затем происходит главный чевкинский фокус.

Пилат сочувствует Иешуа. Сотник Петроний понимает это без прямого приказа. На казни Петроний наносит Иешуа такой удар, который выглядит как добивание, но фактически не убивает его: согласно трактовке булгаковеда Соколова, он обеспечивает кровопускание и тем самым способствует его спасению. Иешуа объявляется умершим, но остаётся жив.

Дальше Чевкин вообще превращает Воскресение в рациональную спецоперацию. Священники требуют охранять могилу — Петроний показывает им другую могилу, и они сторожат её. Настоящий Иешуа приходит в себя. Чевкин в послесловии совершенно недвусмысленно пишет: «Он был жив, да», после чего задаёт вопрос: куда же он исчез?

Иешуа после пережитого ломается идеологически. Он говорит Петронию: всё, никаких царств; пророки его обманули, дважды эта мечта почти привела его к смерти. Он отказывается от прежних мессианских притязаний и должен исчезнуть из Иудеи.

То есть «воскресение» у Чевкина — не чудо:

казнён ; смерть инсценирована ; человек выжил ; официальная могила не соответствует действительности ; он появляется живым ; окружающие воспринимают это как воскресение ; сам человек затем исчезает.

Вот центральная рационалистическая идея пьесы.

Главная мысль Чевкина

Она даже шире, чем «Иисус не воскрес».

Чевкин говорит примерно следующее: между реальным историческим человеком и мировой религией лежит огромная машина мифотворчества. Был человек — честолюбивый религиозно-политический лидер. Произошёл реальный конфликт. Он едва не погиб, но выжил. Его последователи увидели после казни живого человека. Потом реальный человек исчез. А последующие поколения превратили всю эту цепочку в смерть Бога, Воскресение и христианское предание.

Поэтому Чевкин пытается объяснить само возникновение чуда из реального события.

И именно поэтому его пьеса так интересна рядом с Булгаковым: у обоих вопрос не просто «что произошло с Иисусом?», а:

кто и каким образом написал нам ту версию произошедшего, которую мы считаем истиной?

Только ответы противоположны. У Чевкина евангельская традиция возвеличила довольно неприятного политического демагога. У Булгакова (вернее, у мастера), напротив, Левий уже при жизни Иешуа искажает слова совершенно невинного человека.

А Булгаков точно знал Чевкина?

Здесь есть очень сильные основания говорить да, вероятнее всего знал, но надо аккуратно сформулировать степень доказанности.

Борис Соколов считает знакомство установленным и перечисляет целый комплекс параллелей: Иешуа Ганоцри, необычная транскрипция библейских имён, Иуда из Кериофа/Кириафа, хронология последних дней, Пилат, персонажи тайно-полицейского типа Сабин и Петроний, мнимая смерть Иешуа и ряд деталей ершалаимской линии. Причём Соколов прямо сопоставляет Петрония, который угадывает невысказанное желание Пилата, с булгаковским механизмом Пилат — Афраний, где приказ тоже передаётся намёком.

Лидия Фиалкова ещё в 1981 году предположила, что именно от Чевкина могло прийти имя Иешуа Га-Ноцри. Есть известный канал знакомства: в 1923 году Сергей Городецкий опубликовал в «Красной ниве» разгромную рецензию на пьесу. Мариэтта Чудакова поддерживала эту гипотезу и отмечала ещё одно возможное место, где Булгаков мог увидеть название книги. Александр Вулис также считал связь убедительной.

Но Елена Колышева внесла важное уточнение: само имя нельзя железно доказать как заимствование именно у Чевкина, потому что Булгаков работал также с Фарраром и выписывал оттуда близкие формы.

И теперь, самое важное именно для нашей темы. Чевкин — это не просто один из десятков источников Булгакова. Это источник, где уже существует совершенно конкретный механизм: Пилат хочет спасти Иешуа ; профессиональный римлянин понимает невысказанное желание ; казнь выглядит состоявшейся ; Иешуа официально мёртв ; физически он жив ; возникает ложная история о могиле.

А у Булгакова рядом стоят Пилат, Афраний, тайный разговор, странная казнь, моментальное снятие оцепления, исчезновение тела и последующий официальный, но лживый доклад о его погребении.

Чевкин показывает, что Булгаков имел перед глазами именно такой сюжетный механизм — вопрос только в том, выбросил он его или спрятал гораздо глубже.

Что касается реалистичности версии Чевкина.

Если оценивать именно операцию Петрония как историческую реконструкцию, то она выглядит крайне натянуто. Чевкин не выводит спасение Иешуа из реалий Иудеи I века, а заранее решает, что тот должен выжить, и подгоняет под это цепочку удобных допущений: офицер без приказа угадывает желание Пилата, имитирует смертельный удар, контролирует снятие тела, обманывает заинтересованных противников, друзей и родственников, Иосифа и Никодима, целую толпу назойливых учениц, подсовывает ложную могилу, обеспечивает исчезновение Иешуа, куда-то его зачем-то отправляет — и всё это проходит без утечки, проверки и сопротивления. Это уже не история, а почти сценарий операции служб XX века, перенесённый в античность.

Поэтому ход эффектный как фабула, но слабый как «беспристрастное открытие истины»: слишком много людей должны одновременно вести себя ровно так, как нужно автору. Самое ироничное, что Чевкин хотел рационализировать чудо, а в итоге заменил одно чудо другим — вместо воскресения получил практически безупречную тайную операцию, для реализации которой нужно было настоящее чудо с участием множества людей.

Что касается успешности попытки выслужиться перед властью при помощи пьесы

Судя по тому, что удалось раскопать, никакой блистательной карьеры на «Иешуа Ганоцри» Чевкин не сделал. Скорее наоборот: пьеса была поставлена в Симбирске 3 марта 1922 года, а уже в 1923-м Сергей Городецкий её разнёс в «Красной ниве». Причём забавно: даже для тогдашней революционной пропаганды Чевкин оказался недостаточно радикален — Городецкий упрекал его в том, что тот вообще признаёт историческое существование Иисуса и вместо классовой борьбы рассказывает историю «врача-неврастеника».
Так что ответ на этот вопрос довольно убийственный: если Чевкин действительно рассчитывал через воинствующую антирелигиозную пьесу войти в большую советскую литературу, ставка не сыграла. Он умер в 1940 году практически забытым писателем. А его самое долговечное литературное достижение — возможно, то, что Булгаков нашёл в его довольно топорной конструкции несколько вещей, которые сумел превратить в великую литературу.