14. Убийцы Ливонского Ордена

14. УБИЙЦЫ ЛИВОНСКОГО ОРДЕНА. Дав Ордену перемирие, Иоанн вывел большую часть войск из Ливонии и терпеливо ждал вестей от магистра. Но Кетлер ехать в Москву и бить русскому царю челом даже и не думал. Покориться московитским варварам — ужаснее этой мысли рыцари и представить себе не могли. Вместо Москвы Кетлер отправился в Краков уговаривать Сигизмунда сообща обнажить меч против общего недруга - Московии. В сентябре они таки заключили союзный договор. Условия Польши были для ливонцев кабальными - ну кто же, скажите на милость, не захочет нажиться на чужих трудностях? Орден отдавал в залог несколько сильных крепостей, которые после войны обязан был у поляков выкупить за 700 000 гульденов. С самого начала было ясно, что таких денег Ордену не собрать вовек, и все эти замки останутся за Польшей навсегда. Однако на Кетлера в Ливонии по-прежнему смотрели не иначе как на избавителя. Рыцари всё ещё надеялись с помощью поляков переломить ход войны в свою пользу и отомстить царю вдесятеро за все то зло, которое он причинил орденским землям.

Унижения Кетлера перед польской короной стоили того - в орденскую казну рекой потекли большие деньги, их давали взаймы все желающие получить свою долю в предполагаемом разграблении Московии. Столько веков прошло с той поры, а они там, на Западе, совсем не меняются - всё так же опасно самоуверенны и алчны. Тем не менее, благодаря финансовым вливаниям Запада, войско Ордена удалось увеличить как минимум вдвое. Воспрявший духом магистр рвался в бой, дабы ускорить выступление поляков. Получив известия, что главные силы русских вновь воюют где-то на юге с крымским ханом, Кетлер за месяц до истечения назначенного царем перемирия, даже не смотря на дождливую осень, ужасную распутицу и грязь, выступил из Вендена в направлении Дерпта.

Московские воеводы в Дерпте, полагаясь на перемирие, стояли «оплошно»: вокруг города не было ни дозоров, ни сторожей. Войско Кетлера внезапно появилось под самыми городскими стенами  и сходу разбило спешно выведенный навстречу отряд Захара Плещеева: рыцари перебили в сражении свыше 1000 русских ратников и наловили пленных, взяв в том числе одного воеводу. Сам Плещеев едва спасся: он вывел остатки своего отряда из боя и заперся в городе. Развивая успех, рыцари просто обязаны были пойти на штурм, дабы на плечах бегущего противника постараться ворваться в город, однако, дерптские стены показались им неприступными. К тому же, русские упорно защищались и меткой стрельбой не подпускали немцев ближе чем на версту. А воевода-князь Андрей Кавтырев-Ростовский, чтобы не получить удар в спину  собрал всех неблагонадежных горожан в ратуше и там их запер. Бесплодно простояв под Дерптом пятьдесят дней и так и не решившись на приступ, Кетлер снял осаду и устремился к Лаису, где засело 400 стрельцов со своим головой Кошкаровым. Здесь у рыцарей дела поначалу пошли успешнее — при помощи пушек им удалось сделать в стене пролом, после чего они густой толпой кинулись на штурм. Приступ продолжался целых два дня, но, как записал ливонский историк, неприятель «показал такую храбрость и такое мужество, что наши ничего не могли сделать с ним». Потеряв многих людей, Кетлер был вынужден отойти со стыдом и срамом, по согласному выражению как русских, так и ливонских хроник и летописей. Рыцарям оставалось только утешать себя тем, что: «За нами еще два главных ливонских города — Рига и Ревель, мы еще собьем спесь дерзкому врагу!».

Осенью 1559 года, во время богомольного шествия царской четы к Николе Чудотворцу в Можайск, царю доложили о поражении русских воевод от магистра Кетлера. Иоанн «хотел ехать скоро к Москве, да невозможно было ни верхом, ни в санях: распутица была кроме обычая на много время; а се грехов ради наших царица не домогла». Иными словами, Анастасия не вынесла трудностей осеннего путешествия в ускоренном темпе и расхворалась.

Вернувшись в столицу, царь решил, не откладывая в долгий ящик, горячо отблагодарить Ливонию за вероломное нападение Кетлера на Дерпт, совершённое им во время перемирия. В 1560 году князья Иван Мстиславский, Петр Шуйский и Василий Серебряный с сильными полками опять отправились разгуливать по ливонским землям. Совершенно опустошив Венденскую и Вольмарскую волости, они собрали свои силы в кулак и осадили Мариенбург. Когда русские пушки пробили стену, мариенбургский командор Каспар фон Сиберг предпочел сдать крепость, выторговав себе почетные условия. Позже Кетлер обвинит его в измене и посадит в тюрьму, где он и умрёт. Вслед за Мариенбургом пало еще несколько замков: несмотря на участь фон Сиберга, командоры сдавали крепости практически без боя — воли к сопротивлению не выказал никто. Россияне ворвались даже в рижские земли и в Курляндию, не встретив никакого отпора и там.

Положение Ордена день ото дня становилось все безысходнее. Наемники бунтовали, требуя платы, и, не получив ее, уходили с распущенными знаменами. Кетлер заложил ростовщикам еще несколько замков, но все уже прекрасно понимали, что при таком способе ведения войны можно было вскоре заложить вообще всю Ливонию, но никакого результата при этом не добиться. Орден распадался буквально на глазах, города и земли сами искали себе защитников. Эзельский епископ уступил свое епископство брату датского короля, герцогу Магнусу, за 20 000 талеров, а сам уехал в Германию. Его примеру последовал ревельский епископ, продавший тому же Магнусу все свои владения.

А на неугомонного Кетлера тем временем шла новая московская рать под предводительством князя Андрея Курбского и Данилы Адашева. У Вейсенштейна воеводы узнали, что сам Кетлер с девятью полками стоит неподалеку, верстах в пятидесяти от города, среди болот, и Курбский пошел прямо на магистра, всецело полагаясь на внезапность удара. Около суток русское войско продиралось сквозь болота, увязая в топкой грязи. Курбский сам пишет, что если бы немцы в этот момент напали на него, то побили бы в пух и прах, хотя бы имели войска втрое меньше; и это при том, что русская рать уступала в численности войску Кетлера — под началом Курбского было всего 5000 ратников. К счастью, рыцари не стали дергаться и ждали врага в широком поле, за болотами.

Наступила необычная для россиян ясная прибалтийская ночь. Округу было очень хорошо видно, и потому, дав отдых коням, русские, не дожидаясь рассвета, в полночь ударили на рыцарский лагерь. Около двух часов продолжалась перестрелка. Наконец к Курбскому потянулись отставшие части, и князь бросил в бой все свои силы. Рыцари не выдержали натиска и побежали. Их нестройную толпу гнали до реки, где и произошел окончательный их разгром: под тяжестью закованных в броню людей и лошадей единственный мост через реку обрушился, и рыцарям пришлось выбирать между смертью и пленом. Большинство выбрало смерть — «до конца погибли», запишет потом Курбский. Когда блеснула заря, орденского войска уже не существовало: вместе с магистром спаслись немногие. А у русских было убито всего 15 боярских детей и несколько десятков простых ратников.

Разгром орденского войска парализовал Ливонию. Московские отряды беспрепятственно разоряли край. Рыцарские замки пылали. Чухна кричала против ненавистных господ: «Дворяне берут с нас большие оброки, мучают нас барщиной, а как неприятель пришел, так они попрятались, а нас на зарез отдают!». Ливонский современник с горечью писал: «Угнетенный эст скорее покорится русскому, чем немцу». И действительно, коренные жители повсеместно выражали желание принять московское подданство. Не довольствуясь этим, они сбивались в отряды, жгли усадьбы и убивали хозяев. Давить эти бунты пришлось силой - на такое рыцари ещё были способны.

Летом 1560 года царь приказал воеводам идти на Феллин, где заперся бывший магистр ордена Фирстенберг. Около города Эрмса ландмаршал Филипп Бель решил устроить на россиян засаду. С ним было всего 500 рыцарей, но он рассчитывали, что и русских будет немного. Нападение произошло днем, когда, по замечанию Курбского, рыцари редко бывали трезвы. Немцы плотным строем атаковали русский лагерь, но тут вдруг выяснилось, что в засаду угодили они сами, ибо местные жители накануне предупредили Курбского и провели часть русского войска через лес в тыл отряду Беля. Вырваться из кольца окружения в тот день удалось немногим: русские взяли живыми самого ландмаршала, всех 11 его офицеров и 120 рыцарей. Уважая знатное происхождение и храбрость пленников, воеводы пригласили их на обед. Во время трапезы немцы рассказывали историю Ордена и сокрушенно качали головами, приписывая бедствия своего отечества смене старых обычаев и веры.

В августе московское войско осадило, наконец, и сам Феллин. Возведя валы и укрепив на них пушки, русские три недели палили по городу. Фирстенберг упорно не сдавался, так как получил известие, что литовцы наконец оказали помощь Ливонии — гетман Ходкевич и новый ландмаршал шли выручать Феллин. Навстречу им московские воеводы отрядили Курбского, который блестяще справился с возложенной на него задачей: он и нового ландмаршала разбил под Вольмаром, и войско гетмана рассеял, вернувшись под Феллини с победой и пленными.

21 августа русские пушкари удачными выстрелами вызвали в городе пожар. Поняв, что помощи ему ждать неоткуда, Фирстенберг выразил готовность сдать Феллин, если ему будет позволено выйти из города. Однако воеводы, видя безвыходность его положения, заявили: «Войско и жителей всех выпустим вместе с их добром, а тебя не выпустим. Обещаем тебе только милость от государя». Фирстенберг был вынужден ценой своей свободы предотвратить дальнейшее кровопролитие. Городские ворота открылись, и русские бросились тушить пожар. После Курбский запишет, что когда воеводы вошли в город и увидели тройную каменную стену, глубокие, выложенные гладкими камнями рвы, толстые свинцовые кровли на церквях и домах, когда они сняли со стен 18 больших пушек и 450 малых орудий и обнаружили изобилие припасов в подвалах и погребах, то безмерно удивлялись, как это немцы, имея такие силы и запасы, надумали вдруг сдаваться.

В Москве Фирстенберга ждал не такой милостивый прием, какой ему обещали воеводы. Его привезли к царю вместе с ландмаршалом Филиппом Белем и пленными офицерами. Ландмарашал, представ перед Ианном, принялся вдруг обличать его: «Ты хочешь покорить нашу землю неправдою и кровопийством. Ты поступаешь не так, как христианский государь». Этот глупец выбрал не самые лучшие время и место для своих пламенных обличительных речей, да и оппонента он себе подобрал не самого благосклонного. Последствия не заставили себя долго ждать. Иоанн немедленно вспылил. Филиппа Беля, его брата и еще троих рыцарей прогнали по московским улицам бичами, после чего всем пятерым отрубили головы, а тела бросили на съедение собакам. Сам Фирстенберг также подвергся поруганию, но его оставили жить, заперев в каземате.

Война, меж тем, шла своим чередом. Без боя сдались русским Тарваст, Руя, Верполь и множество замков.  Воевода Яковлев опустошил приморскую часть Эстонии, взяв большую добычу. Возле Ревеля русские разогнали местное ополчение в 1000 человек, но сам город не тронули.

Понимая, что Ливония ему уже не соперник, в 1560 году Иоанн даже отпустил на Дон часть служилых казаков в расчете на то, что они станут его лобби в рядах тамошней казачьей вольницы. Насколько удачной была эта попытка, сказать трудно. Казаки всегда стремились к независимости, к вольной жизни и были плохо управляемы, если вообще ими можно было управлять. Позже Иоанн даже писал турецкому султану: «Наших казаков на Дону нет, и не посылаем никого, а живут на Дону всяких земель беглые люди, нашего государства и Литовские земли… Всякие дела у них делаются без нашего ведома».

А в битой и дочиста разоренной Ливонии тем временем надежды на сохранение независимости таяли с каждым днем. Император бросил Орден на произвол судьбы. Фердинанда хватило лишь на то, чтобы 26 ноября 1561 года опубликовать знаменитый манифест, запрещающий навигацию по Нарве. Наемные войска, по свидетельству ливонцев, вели себя в их землях не лучше московитян. Ганзейские города Любек и Гамбург, не пожелав жертвовать собственными торговыми выгодами, продолжали снабжать Москву всем необходимым, включая оружие и порох. Но даже и в таких в высшей степени несчастных, катастрофических обстоятельствах ливонцы готовы были подчиниться кому угодно, но только не царю. Географическое соседство само предопределило их выбор: магистр и южная Ливония тяготели к Польше, Ревель и северные провинции — к Швеции. Между тем алчный Сигизмунд желал большего - ему были нужны и Рига и Ревель, и именно поэтому он не спешил помогать Кетлеру, ожидая, пока ливонцы сами отрекутся от своей независимости. Однако в деле такого неприкрытого государственного мародерства ему пришлось столкнуться с серьезным конкурентом - Швецией, которая после кончины старого Густава I и восшествия на престол более решительного Эрика XIV вступила с Польшей в яростный спор за выморочное наследство ещё пока живого Ордена. Эрик дал знать ревельцам, что он ни за что не станет действовать заодно с Сигизмундом, но гарантировал им собственные покровительство и военную защиту. В результате 6 июня Ревель присягнул шведской короне.

Это всё ускорило развязку. Рыцарям стало ясно, что Сигизмунд начнет войну с Москвой только после прекращения существования Ливонского Ордена. Осенью 1561 года рыцарство официально заявило, что считает невозможным сохранение Ордена в прежнем его виде. Признав свое светское монашество грешным, навлекающим на них гнев Божий, они решили сложить с себя духовное звание. Кетлеру собрание заявило, что раз Бог карает их за грехи, и страна находится в крайнем положении, то они разрешают своего магистра от обета безбрачия и предоставляют ему право вступить в брак, коль скоро это повлечет за собой выгодные связи и даст облегчение их несчастной стране. Королю Сигизмунду было объявлено, что бывшие орденские земли готовы присягнуть ему на верность, если Кетлер будет назначен наследственным правителем края.

5 марта 1562 года в Риге Кетлер на собрании всех командоров Ордена снял с себя рыцарский крест и мантию и передал орденскую печать польскому послу. Вслед за ним орденские знаки сложили с себя рыцари; многие при этом всплакнули. Польский посол провозгласил Кетлера наследственным герцогом Курляндии и Семигаллии, вассалом польской короны.

Как это не раз бывало и ещё не раз в нашей истории будет, русский царь Иоанн IV разрезал ливонский пирог и раскатал его в тонкий блин, но самые лакомые куски достались не России. С исторической же точки зрения ирония судьбы состояла в том, что Орден пал под ударами славян и подчинился славянам, то есть тем самым презираемым «язычникам», для борьбы против которых он и был некогда создан.

Раздел орденских земель между Швецией и Польшей, разумеется, вызвал недовольство царя Иоанна. После занятия шведскими войсками Ревеля Эрик XIV предлагал России дружбу с условием, что ему будет позволено сноситься лично с царем, минуя новгородских наместников; при этом он прозрачно намекал на то, что император и короли датский и польский предлагают ему союз против Москвы, и что лишь от ответа царя зависит, на чьей стороне выступит Швеция. Угрозы «мужицкого» короля мало подействовали на Иоанна. Бояре отвечали шведским послам, что государь не отступит от обычая, которому насчитывается семьсот лет: «В Швеции было много властителей до Эрика: кто же из них не сносился с Новгородом? Густав Ваза было не захотел, но, увидев опустошение земли своей, смирился. Густав славился мудростью, а Эрик еще неизвестен. Легко начать злое дело, да трудно исправить его. Наш государь захотел — и взял два царства. А что сделал ваш король новый? Вы пугаете нас Литвой, Данией, цесарем: да будьте друзьями хоть всех королей и царей — не устрашимся». Твердость царя заставила Эрика возобновить старый договор; но и Иоанн был вынужден закрыть глаза на захват Ревеля — царь сейчас видел своего главного врага вовсе не в Швеции.