Ритм Звёздного Копыта

Тхаль-Шарр, чье имя в родном индустриальном мегаполисе Зур-Гхаш звучало как сухой треск электрического разряда, теперь казался себе чужаком даже в собственном теле. Его полное имя — Кшш-Тхаль-Эль-Гхаш-Шарр — было данью традиции предков, смысл многих его элементов был утрачен. По преданиям основатели рода были жрецами. Но сам он всю жизнь стремился к простоте стальных механизмов. Он привык к ритмичному гулу паровых поршней и едкому запаху озона. Всю свою жизнь он был ярым сторонником «стального прогресса». Он писал статьи о том, что эксплуатация живых существ — это атавизм, жестокость, которую пора оставить в прошлом. «Машина не чувствует боли, она не требует овса, она не умирает от усталости», — твердил он. Правда, что дальше делать с лошадьми, он не писал, в чём его многие упрекали, полагая, что он цинично может посчитать коней обычным скотом, и что будто он ненавидит или боится их, и предлагает их чуть ли не отправлять на бойню, словно коров и овец! Но он всегда оставался при своём мнении и не обращал внимания на подобный вздор! Всё-таки у каждого мало-мальски известного человека великое множество недоброжелателей! На самом деле он не знал, куда девать лошадей. Но не мог в этом признаться. Не хватало ещё разрушить столь долго выращиваемую репутацию! Как бы то ни было, в его городе уже не осталось лошадей. Машины вытеснили их лет двадцать назад. Сам он никогда к лошадям не приближался.
Как-то раз наш герой решил отправиться в путешествие. В книжке одного  исследователя из города Анд-Лум-Джайра, знаменитого Дардх-Нур-Кхана он прочитал о чудесной, но очень отсталой стране Кхаш-Шарра. Хотя он с нескрываемым презрением относился к любому невежеству, но древняя история этих мест, а также упоминания о том, что, возможно, многие боги впервые явились людям именно там. Тамошним храмам несколько тысяч лет. Как образованный человек, он очень заинтересовался этим. Хотя путь был труден. Сначала надо было почти месяц плыть из Уль-Бутхарна через Ламбхурское море, в Локк-Дуличи, что в стране Маг-Руц-Фокх. Затем на поезде около недели до Вичка-Ба-Ацутли, там начинается караванная тропа. Конечно, со вздохом, признал Тхаль-Кшшар, придётся идти долго пешком, не один день. А несчастные лошади будут нести поклажу. Комфорта никакого! Но хотя бы раз в жизни такое путешествие надо совершить!


Путешествие в Кхаш-Шарра
Прибыв в Кхаш-Шарра, он ощутил, как меняется ритм его сердца. Здесь, в предгорьях Тшш-Альтара, природа не подчинялась геометрии паровых машин. Горы, словно застывшие волны окаменевшего океана, уходили в небо, а степи Кхаль-Тар переливались оттенками меди и охры. Уверенность в собственных убеждениях начала таять, как снег.
Его проводник, старик Хшша-Тарк-Кхаш, чьи глаза напоминали два мутных опала, вел его через перевалы, где воздух был настолько разрежен, что казался звенящим.
— Ты привык к гулу поршней, — проскрипел старик, поглаживая шею своего коня, чья шкура отливала цветом грозового неба. — Но здесь, в Кхаш-Шарра, мы слушаем дыхание земли. Лошадь — это не механизм. Это мост. Они не просто транспорт. Они — наши соавторы в этом мире. Посмотри на них, как они прекрасны!
Тхаль-Шарр смотрел, как вдали, на фоне фиолетовых пиков, табун вороных лошадей с гривами, отливающими сталью, несется по степи Кхаль-Тар. Это было не механическое движение, а танец самой жизни.





Полемика в монастыре Шш-Кхаль
Вечером в монастыре Шш-Кхаль, высеченном прямо в скале, разгорелся жаркий спор. Жрецы культа Кшша-Ра (Двуликого бога-творца, чьё имя произносилось с придыханием, как шум ветра в ущелье) и богини Тшш-Эль (матери и покровительницы всего живого, чье имя напоминало шелест травы) противостояли прилетевшим на дирижабле технократам из его родной, но такой далёкой отсюда империи Гх-Альтар. Они путешествовали по всему миру и несли прогресс. Но, конечно, заодно и налаживали торговлю. Неизвестно, кому технократы молились, они не выставляли ритуалы напоказ. То ли богу огня, ставшему в наше время, покровителем паровых машин и электричества – Аштхан-Дзаг-Ошшу, или богу торговли и удачи – Ллаэшшу? Споры эти казались бесконечными.
— Вы предлагаете выпустить их в пустоши? — гремел верховный жрец, чьи одежды шуршали, как сухая трава. — Вы обрекаете их на мучительную смерть! Они забыли, как искать воду в солончаках, они не знают, как защищаться от хищников. Это не свобода, это предательство памяти наших предков, которые, согласно легенде о Звездном Копыте, получили лошадей как дар от богов, чтобы преодолеть пропасть между небом и землей.

— Да будет вам известно, Легенда о Звёздном Копыте гласит, — вещал верховный жрец Тшш-Кхаль-Гхаш, — что первые кони упали на землю как искры от колесницы Кшша-Ра, когда он проезжал по Млечному Пути. Они принесли нам ритм, чтобы мы не забыли, как биться в унисон с миром. Вы хотите превратить мир в кладбище из железа?
— Легенды — это лишь утешение для слабых, — парировал ученый из империи Гх-Альтар. — Мы создали двигатели, которые не страдают. Иппотерапия? Это лишь способ оправдать нашу привязанность к прошлому. Лошади — это риск, это болезни, это непредсказуемость.

— Мы хотим избавить мир от страданий! — продолжал он — Лошади — это биологический тупик. Они болеют, они стареют, они требуют жертв и неэффективны экономически. Машина — это чистота, объём и скорость
— Но машина не смотрит в глаза! — воскликнул Хшша-Тарк-Кхаш. — В ней нет тепла. Когда я сажусь в седло, я чувствую биение сердца, которое синхронизируется с моим. Это и есть истинное общение, которого лишены ваши холодные города!

— Машина — это одиночество! — поддержал его Тхаль-Шарр, сам удивляясь своему голосу. — Вы называете это прогрессом, но вы просто строите стены между человеком и его собственной природой!


Прозрение и клятва
На следующее утро, оседлав купленного накануне коня по кличке Кшш-Тар (точнее, полное его имя было Шш-Тарк-Кхаш – в честь бога-вестника) герой выехал в степь. По сути дела это было впервые – он уже научился ездить без посторонней помощи. Когда конь перешел на галоп, Тхаль-Шарр почувствовал, как его тело и тело животного сливаются в единый поток. Конь был горячим, мощным и пугающе живым. Это не было управление — это был диалог. Тхаль-Шарр почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Ветер свистел в ушах, степь расстилалась перед ними, как океан
Он остановился на краю обрыва, глядя на табуны, пасущиеся внизу. Они выглядели как живое, пульсирующее полотно.
— О, Кшша-Ра, о, Тшш-Эль! — воскликнул он, воздев руки к небу, где облака цеплялись за пики Тшш-Альтара. — Я был слеп! Я видел только шестерни, но не видел души! Как я мог считать, что это можно заменить железом?
В этот момент он принял решение. Он не просто вернётся в Зур-Гхаш. Он станет тем, кто возвратит лошадей в дикую природу. Он создаст «Святилища Свободного Копыта» — огромные территории, скажем около Нигх-Мурр-Дайны, где табуны, отвыкшие от воли, будут учиться выживать заново, под присмотром людей, которые больше не будут их эксплуатировать, но будут их оберегать. О них будут заботиться. Надо показать богам, что люди ценят их дар. Ведь именно они дали основу техническому прогрессу! Но всё-таки некоторых лошадей надо оставить людям. Это чувство должен ощутить каждый!
Он смотрел на горизонт, где небо сливалось с землей, и в этом слиянии стихий он осознал, что его прежняя жизнь в Зур-Гхаше была лишь долгим сном, лишенным сновидений. Сталь, которую он так почитал, была холодной и безучастной, она не знала боли, но и не ведала радости. Здесь же, в Кхаш-Шарра, каждый вдох был пропитан запахом полыни и конского пота — запахом самой жизни, первобытной и неукротимой.
Тхаль-Шарр приложил ладонь к теплому, вздрагивающему боку своего скакуна. Животное прянуло ушами, издавая короткий, вибрирующий звук, который отозвался в груди Тхаль-Шарра странным, почти болезненным узнаванием. Его мимолётный порыв в храме не был случайным. Хотя он и корил себя за непочтительность. Но именно одиночество он и ощущал всю сознательную жизнь! Этот же спор происходил и в его душе, скрываясь под логическими формулировками. Но так не могло продолжаться вечно. И вот тогда Тхаль-Шарр начал осознавать свои заблуждения. Но лишь сейчас истина открылась ему во всей полноте. Он понял: эти существа не были «биологическим тупиком», как утверждали ученые из Гх-Альтара. Они были живым архивом памяти мира, хранящим в своих мышцах и сухожилиях ритмы, которые человечество безвозвратно утратило в грохоте поршней.
Его мысли лихорадочно метались, выстраивая план, который показался бы безумием в его родном городе. Он представил, как огромные огороженные пространства — эти «Святилища Свободного Копыта» — станут не тюрьмами, а школами возвращения. Он видел, как люди, уставшие от бездушного лязга металла, приходят сюда не для того, чтобы погонять лошадь кнутом, а чтобы учиться у них терпению и тишине. Это не было возвращением в прошлое, это был поиск равновесия, попытка примирить индустриальный разум с диким сердцем планеты.
— Кшша-Ра, дай мне твердости в моих намерениях, — прошептал он, и его голос, непривычно низкий и хриплый, растворился в бесконечном пространстве степи Шш-Кхаль-Тар. — Тшш-Эль, наполни мои легкие дыханием этих просторов, чтобы я не сбился с пути, когда вернусь в каменные лабиринты Зур-Гхаша.
Он знал, что его ждет ожесточенное сопротивление. Правители Гх-Альтара, чьи состояния были построены на угольных шахтах и паровых котлах, объявят его еретиком и безумцем. Жрецы, возможно, увидят в его идее угрозу своим догмам, ведь он предлагал не поклонение, а партнерство. Но, глядя на табуны, которые внизу, в долине, казались текучей ртутью, он чувствовал, как внутри него закипает решимость, твердая, как горная порода Тшш-Альтара.
Тхаль-Кшшар развернул коня. Путь назад лежал через перевалы, где ветер выл, словно тысячи голосов, требующих ответа. Он больше не был тем человеком, который приехал сюда искать оправдание для машин. Он стал вестником иного порядка, где человек — не хозяин, а лишь один из голосов в великом хоре, где стук копыт по каменистой почве звучит громче и важнее, чем любой паровой гудок. Он ехал навстречу своей новой судьбе, и каждый шаг его коня был ударом сердца, отсчитывающим время до начала великого освобождения.

Спуск с перевала Тшш-Альтар был подобен погружению в иную плотность бытия. Воздух, прежде разреженный и кристально холодный, становился густым, насыщенным ароматами прелой хвои и дикого чеснока, поднимающимися из низин Шш-Кхаль-Тар. Тхаль-Шарр чувствовал, как под седлом перекатываются мощные мышцы коня, и это движение отзывалось в его собственном позвоночнике странной, почти забытой гармонией. Он больше не пытался «управлять» — он стал частью этого живого механизма, где нервные окончания человека и животного сплетались в единую сеть восприятия.
В его сознании, привыкшем к чертежам и логическим цепочкам Зур-Гхаша, начали прорастать иные образы. Он представлял, как в его родном городе, среди серых фасадов и вечно дымящих труб, появятся не конюшни, а «коридоры миграции» — зеленые артерии, прорезающие индустриальный ландшафт. Он понимал, что столкнется с насмешками: для жителей мегаполиса лошадь была лишь пережитком, «живым инструментом», который не выдерживал конкуренции с паровым двигателем в эффективности и скорости. Но они забыли, что эффективность — это не только пройденное расстояние, но и то, что остается в душе после завершения пути.
Вечером, когда солнце, подобно раскаленному медному диску, опускалось за пики Тшш-Альтара, окрашивая небо в цвета запекшейся крови и охры, он остановился у небольшого ручья. Здесь, вдали от монастырских споров, он отчетливо осознал хрупкость своего замысла. Лошади, которых он хотел «освободить», были продуктом тысячелетней селекции. Они не знали, как искать воду в засуху, как защищаться от хищников, как находить путь в метель. Его проект «Святилища Свободного Копыта» требовал не просто отказа от эксплуатации, а колоссального труда по восстановлению инстинктов, которые были подавлены уздой и кнутом.
— Кшша-Ра, — прошептал он, глядя, как тени удлиняются, поглощая степь, — если ты создал их для того, чтобы мы не забыли ритм, то почему позволил нам превратить этот ритм в монотонный стук поршней? Тшш-Эль, неужели твоя милость ограничена лишь тем, что еще не успело стать железом?
Он не ждал ответа от богов. В этом мире, лишенном магии, боги были лишь именами для тех сил природы, которые человек не мог до конца подчинить. Но в этом молчании он находил ответы сам. Он понял, что его миссия — не в том, чтобы вернуть лошадей в дикость, а в том, чтобы вернуть человека в состояние сопричастности.
Его путь назад в Зур-Гхаш обещал быть долгим. Сначала надо будет ехать верхом сразу до Локк-Дуличи. Как перевезти коня по железной дороге? Лучше уж сразу. Но на корабле особых помех не будет, хотя команда явно удивиться и запросит немалую сумму. Немало места займёт и фураж для его друга.
Он уже видел, как будет убеждать Совет Промышленников, как будет спорить с инженерами, доказывая, что машина, лишенная «живого противовеса», ведет цивилизацию к духовному омертвению. Он будет говорить о том, что иппотерапия — это не просто лечение недугов, а способ вернуть человеку утраченную связь с биологическим ритмом планеты.
Когда он въехал в Уль-Бутхарна, приграничный и портовый город Гх-Альтар, где небо было затянуто угольной гарью, он не почувствовал привычного умиротворения от вида паровых машин. Напротив, их лязг показался ему болезненным, как скрежет металла по зубам. Он успокаивающе погладил шею своего едва привыкшего к механизмам коня, чувствуя под пальцами тепло живой кожи, и в этот момент он окончательно перестал быть гражданином Зур-Гхаша. Он стал странником, несущим в себе искру иного мира — мира, где человек и конь, плечом к плечу, могли бы шагнуть в будущее, не превращая землю в бездушный полигон для машин. Его сердце билось в такт шагам животного, и этот ритм был единственным законом, который он
был готов признать истинным. Этот ритм, древний и неумолимый, как пульсация земных недр, стал его новым компасом в мире, где всё остальное казалось лишь временной декорацией.
Непросто было проехать по дорогам, полным паровых автомобилей. Въезжая в ворота родного Зур-Гхаша, Тхаль-Кшшар видел, как прохожие — люди с лицами, серыми от копоти, и глазами, потускневшими от бесконечного созерцания манометров — провожали его взглядами, полными недоумения и скрытой враждебности. Для них он был анахронизмом, всадником из забытых легенд, вторгшимся в их упорядоченный, стерильный быт. Но он не опускал глаз. Он чувствовал под собой мощь, которая не нуждалась в угле и давлении пара, чтобы преодолевать расстояния. Он чувствовал, как Кшш-Тар, напрягая мышцы, реагирует на каждый его жест, на каждое изменение в его дыхании. Это было не просто передвижение — это был диалог, в котором не требовалось слов, лишь чистота намерения.
Тхаль-Кшшар знал, что впереди его ждут залы заседаний, где воздух будет тяжелым от табачного дыма и споров о коэффициентах полезного действия. Он представил, как будет стоять перед Советом, как будет описывать им не цифры и графики, а то самое чувство, когда на вершине перевала Тшш-Альтар ты вдруг понимаешь, что мир не заканчивается за горизонтом, а продолжается в каждом ударе сердца твоего спутника. Он будет говорить о том, что «Святилища Свободного Копыта» — это не благотворительность для животных, а спасение для самих людей, чьи души начали черстветь, подобно шлаку в топках их паровых гигантов.
Он понимал, что его назовут безумцем. Возможно, его даже попытаются изолировать, объявив его идеи опасным социальным экспериментом, подрывающим устои индустриального прогресса. Но в его памяти всё еще стоял образ табуна, летящего по степи, словно живое воплощение самой свободы, и этот образ был сильнее любого аргумента, который могли бы выдвинуть сторонники «стального порядка».
Тхаль-Кшшар направил коня к центральной площади, где возвышалась монументальная статуя Первого Двигателя. Он остановился прямо у подножия этого холодного, бездушного изваяния. Конь, почувствовав напряжение хозяина, тихо заржал, и этот звук, чистый и пронзительный, прорезал гул города, заставив на мгновение замолчать уличных торговцев и рабочих. В этом звуке было всё: и зов предков, и тоска по утраченному раю, и вызов, брошенный самой эпохе.
Он знал, что завтра начнется борьба. Он знал, что ему придется стать тем, кто свяжет разорванную нить времен. Но сейчас, в этот миг, он просто дышал вместе со своим конем, впитывая в себя последние отголоски степного ветра, который он принес с собой в этот каменный склеп. Он был готов. Он был тем, кто помнил вкус свободы, и пока в его жилах текла кровь, а под седлом билось живое сердце, он не позволит миру окончательно превратиться в безмолвную машину. Он был вестником, и его путь только начинался — путь к возвращению того, что было отдано в жертву прогрессу, но никогда не переставало ждать своего часа в глубине человеческой памяти.
Тхаль-Шарр спешился, и его сапоги глухо стукнули о брусчатку, покрытую тонким слоем угольной пыли. Этот звук показался ему чужеродным, почти кощунственным после мягкого, пружинистого хода степных троп. Вокруг него, словно завороженные, собирались люди. Они смотрели не на него, а на Кшш-Тара — на его раздувающиеся ноздри, на влажный блеск глаз, в которых отражались газовые фонари, на подрагивающую от усталости и возбуждения шкуру. В этих глазах горожан, привыкших к мерному лязгу поршней, Тхаль-Кшшар прочел не только враждебность, но и глубоко спрятанный, почти болезненный голод. Они смотрели на коня так, словно видели призрака из забытого сна, который они сами же и вытеснили из своей реальности.
Обнаружилась и другая проблема. Домой идти с конём нечего было и думать. Люди прошлого не жили в квартирах. Потом он обязательно построит себе собственный дом! И это будет не в городе! Он повёл коня к постоялому двору, игнорируя окрики стражников, требовавших убрать «биологическую помеху» с проезжей части. В его голове уже выстраивалась стратегия. Он понимал, что не сможет победить индустрию, просто призывая к жалости. Ему нужно было доказать, что человек, лишенный контакта с живым, становится лишь придатком к своей машине — хрупким, заменяемым и лишенным внутреннего стержня.
Ночью, в тесной комнате, где стены дрожали от вибрации работающих неподалеку паровых молотов, Тхаль-Кшшар не мог уснуть. Он достал блокнот и начал набрасывать чертежи «Святилищ». Это не должны были быть загоны. Это должны были быть обширные ландшафтные парки, где естественный рельеф — овраги, перелески, каменистые осыпи — заставлял бы лошадей двигаться, искать пищу, выстраивать иерархию. Он писал о «регенерации инстинктов», о том, как через поколения, в условиях, максимально приближенных к диким, лошади смогут вернуть себе ту автономность, которую у них отняли столетия селекции.
— Кшша-Ра, — шептал он в темноту, обращаясь к богу-творцу, чье имя казалось ему теперь единственным якорем в этом безумном мире, — если ты дал нам разум, чтобы строить, дай мне мудрости, чтобы не разрушить то, что было создано до нас. Тшш-Эль, мать всего дышащего, научи меня терпению, ибо путь мой лежит через пустыню человеческого равнодушия!
Он понимал, что его ждет не только политическая борьба. Ему предстояло стать своего рода «архитектором возвращения». Он видел, как в будущем, в этих заповедниках, люди будут приходить не для того, чтобы скакать галопом, а чтобы просто сидеть рядом с табуном, слушая их дыхание, перенимая их спокойствие. Это была терапия не для тела, а для самой цивилизации, которая зашла в тупик, пытаясь заменить пульс земли на давление пара.
Утром он выйдет на площадь перед Советом Промышленников. Он не будет просить. Он будет свидетельствовать. Он расскажет им о том, как на перевале Тшш-Альтар, в тишине, которую не нарушает ни один паровой свисток, он впервые за долгие годы услышал самого себя. Он расскажет им, что машина — это лишь инструмент, но лошадь — это зеркало, в котором человек видит свою истинную природу. И если они разобьют это зеркало, они никогда не узнают, кто они такие на самом деле. И в этом зеркале, которое он собирался поднести к лицам правителей, отражалась не только их гордыня, но и та зияющая пустота, которую они так старательно заполняли грохотом механизмов. Тхаль-Кшшар понимал: его слова будут восприняты как бред, как попытка повернуть время вспять, но он был готов к этому. Он знал, что истина, однажды прочувствованная кожей, не нуждается в доказательствах — она требует лишь свидетельства.
Когда первые лучи солнца, пробиваясь сквозь плотную пелену смога, окрасили шпили столица Гх-Альтара в болезненно-желтый цвет, Тхаль-Кшшар уже был готов. Он вывел Кшш-Тара из конюшни. Животное, казалось, чувствовало тяжесть предстоящего дня: оно переступало с ноги на ногу, тихо фыркая, и его горячее дыхание превращалось в облачка пара, которые тут же растворялись в холодном, пропитанном углем воздухе. Тхаль-Кшшар взобрался в седло, чувствуя, как под ним напрягаются мышцы, готовые к рывку. Он не был воином, но в этот момент он чувствовал себя последним защитником того, что было даровано людям в легенде о Звёздном Копыте — не просто средства передвижения, а самой способности чувствовать ритм мира.
Он направил коня к зданию Совета. Улицы были полны людей, спешащих на заводы. Их лица, серые и сосредоточенные, казались Тхаль-Кшшару масками, за которыми скрывались души, забывшие, что такое покой. Он ехал медленно, позволяя каждому увидеть это странное, почти немыслимое зрелище: человек верхом на живом существе посреди города, где всё подчинено диктату поршня и шестерни. Кто-то останавливался, кто-то отворачивался, кто-то с нескрываемым раздражением пытался обойти их, но никто не мог игнорировать этот контраст.
У подножия ступеней Совета он спешился. Огромные бронзовые двери, украшенные барельефами паровых машин, казались ему вратами в склеп. Он оставил Кшш-Тара у входа, привязав его к кованой решетке, и, погладив коня по теплой, бархатистой шее, прошептал:;— Жди меня, мой свидетель. Мы здесь, чтобы напомнить им, что небо всё ещё существует, даже если они закрыли его дымом.
Войдя в зал заседаний, где за длинным столом из темного дерева сидели члены Совета — люди, чьи имена были синонимами прогресса и индустриальной мощи, — Тхаль-Шарр не почувствовал страха. Он чувствовал лишь странную, звенящую ясность. Он видел перед собой не врагов, а пленников собственной системы, людей, которые так боялись непредсказуемости жизни, что предпочли ей предсказуемость металла.
— Господа, — начал он, и его голос, непривычно твердый, заполнил гулкое пространство зала, — вы говорите о прогрессе как о пути в будущее. Но скажите мне, что останется от человека, когда он окончательно разучится чувствовать биение сердца, отличного от его собственного? Вы спорите о том, гуманно ли отпустить лошадей на волю, но вы не задаетесь вопросом, гуманно ли держать самих себя в клетках из стали и пара.
В зале повисла тишина, нарушаемая лишь далеким, едва слышным гулом городских фабрик. Тхаль-Шарр видел, как в глазах председателя Совета, человека с холодным, проницательным взглядом, промелькнуло нечто, похожее на тень сомнения. Он начал рассказывать о Кхаш-Шарра, о степях, где небо кажется бесконечным, о том, как в галопе стирается грань между всадником и конем, и как в этой тишине, лишенной механического шума, человек впервые слышит голос собственной души.
Он говорил не о возвращении в прошлое, а о необходимости сохранения «живого противовеса». Он предлагал создать заповедники — не как зоопарки, а как пространства, где человек мог бы восстановить свою связь с природой, где лошади, свободные от узды, могли бы вновь стать учителями терпения и сопричастности. Он видел, как его слова падают в эту сухую, индустриальную почву, и надеялся, что хотя бы одно зерно прорастет.
— Кшша-Ра, — мысленно воззвал он, чувствуя, как его решимость достигает предела, — дай им услышать не мои слова, а тот ритм, который я принес с собой из степей. Тшш-Эль, пусть их сердца, закованы в броню логики, дрогнут хотя бы на мгновение!
Он знал, что это лишь начало. Что впереди будут годы борьбы, насмешек и попыток выставить его безумцем. Но, глядя на этих людей, он понял, что они глубоко несчастны и нуждаются в лошадях, хотя сами того не подозреваю. И эту гордыню, пусть и трудно, но всё же можно разбить.
Председатель Совета медленно поднялся, и в наступившей тишине отчетливо прозвучало далёкое, требовательное ржание Кшш-Тара, донёсшееся с улицы. Этот живой звук, пробившийся сквозь толстые стены, заставил многих присутствующих невольно вздрогнуть и отвести глаза от своих бумаг. Тхаль-Кшшар понял, что семя сомнения посеяно, и теперь оно будет расти, подтачивая фундамент их стального мира. Он наберёт людей, которые будут управлять его новыми проектами. Но жить среди людей, пропитанных идеологией технократии, ему не под силу. Преобразование Зур-Гхаша и других городов займёт длительное время. Он продаст квартиру в городе и вновь совершит путешествие. Дом в Гх-Альтара, даже в сельской местности Нигх-Мурр-Дайны будет навевать тоску. Но проект будет реализован! Он вышел из зала, зная, что его путь к «Святилищам Свободного Копыта» уже начат, и назад дороги нет. Впереди ждала степь, где под бесконечным небом Кхаш-Шарра его ждал верный конь, готовый разделить с ним эту новую, немеханическую жизнь.