Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Гита
Когда я работал над этим рассказом, для меня стало открытием то, с какой трепетностью люди прошлого сохраняли древний текст Махабхараты. Они не просто учили его наизусть — они выстраивали целые сложные системы запоминания. Тексты передавались с помощью многоуровневых техник: двойного повторения, перестановок слов, комбинаций — и всё для того, чтобы исключить малейшее искажение.
Видимо, люди из прошлого были уверены, что это знание очень важно для нас, для потомков.
В этом рассказе вы познакомитесь с Гитой — гостьей из будущего, которой предстоит приоткрыть для себя тайну великого эпоса. Её открытия пугают своей правдоподобностью. Но, возможно, именно они помогают нам услышать то, что хотели передать далёкие предки, чтобы мы не повторили их ошибок.
Надеюсь, читатель тоже проникнется этой идеей и, закрыв эту книгу, захочет открыть для себя оригинал великого древнего текста.
Эпиграф
Ты — тот, кто только что показал
мне вселенную в своей груди.
Кто ты на самом деле?
Глава 1. Рассвет
До первых дождей оставалось не более месяца, и дышащий вдали океан уже гнал на равнину удушливый, плотный пар. Все знали: когда муссон всё-таки прорвётся, он обрушится на Пенджаб не как благословение, а как стихийное бедствие. Небо разверзнется, и вода бурными грязными потоками смоет посевы проса, если их не успеют вовремя убрать.
Джагат вытер со лба липкий, соленый пот и посмотрел вдаль. На горизонте становилось светло — приближался рассвет. Увы, не только дожди стали суровы к людям: великое светило днём беспощадно выжигало землю, раскаляя воздух до пятидесяти градусов. Из-за изнуряющей влажности пот больше не спасал, и тело человека перегревалось до смертельного удара за считанные часы. Вся жизнь земледельца сместилась на тёмное время суток: пахали, сеяли и собирали теперь исключительно по ночам.
Джагат с грустью в сердце посмотрел на угодья. Золотая пшеница, которую здесь веками растили его предки, осталась в прошлом — теперь её нежные стебли просто сгорали весной на корню. Уже который год он собирал лишь жёсткое, серое просо, способное выживать в этой иссушенной земле. Мужчина поймал себя на мысли, что за последние годы и сам в какой-то степени превратился в это серое, неприхотливое просо.
Он перевёл взгляд на дальний край поля, где из растрескавшейся земли торчал ржавый оголовок скважины. Старые колодцы, которые копал ещё его дед, пересохли пять лет назад. Теперь, чтобы выкачать из глубин хотя бы каплю, требовалась специальная техника, от работы которой зависела жизнь не только растений, но и самих людей.
И всё же, несмотря на тяготы, Джагат Сандху чувствовал робкое счастье. Почти весь урожай они успели собрать, народное сопротивление уверенно побеждало, и люди наконец-то поверили, что война скоро закончится.
— Папа, папа! — звонкий детский голос вырвал его из раздумий. — К нам пришёл дедушка Ведант. Он ждёт тебя!
— Хорошо, дорогая Киран, иду, — отозвался отец.
У входа в дом, сложенного из глиняных кирпичей, застыла знакомая фигура. Мудрый брахман Пандит Ведант Шастри был сам на себя не похож: в этот предрассветный час старец выглядел очень встревоженным. Он стоял, опираясь на посох, но не так, как опирается уставший путник — скорее как человек, которому нужна опора, чтобы не упасть под тяжестью того, что он знает. Рядом с ним стояла внучка — десятилетняя Гита. Глаза девочки уже были совсем не детскими: слишком много смертей она повидала за эти годы.
— Ведант-джи, заходи в дом, — Джагат жестом пригласил гостей внутрь, укрываясь от первых лучей солнца. Жена, завидев брахмана, почтительно склонила голову и сразу увела младших сыновей вглубь прохладного жилища.
— Гита, внученька, пойди поиграй с Киран, — негромко произнёс старик, коснувшись плеча девочки. Голос его прозвучал ровно, слишком ровно — и от этого спокойствия у Джагата похолодело в груди. — Нам нужно поговорить с дядей Джагатом.
— Хорошо, дедушка.
Девочки скрылись за плотной занавеской, и в комнате остались только двое мужчин.
Хозяин предложил гостю располагаться поудобнее на циновках и попить чаю. Наливая в котелок воду, сочившуюся из медной трубки кондиционера-самоделки, он старался не пролить ни капли. Эти уловители конденсата, соединённые с подземным угольным фильтром, превращали уличный пар в питьевую воду.
Джагат поставил чашку перед гостем. Ведант не притронулся к ней. Даже не взглянул. Его руки, сложенные на коленях, дрожали — не по-старчески, а мелкой, напряжённой дрожью. Вода в чашке медленно остывала, и вместе с ней остывала надежда Джагата на то, что этот визит — обычный утренний разговор двух старых друзей.
— Ачарья-джи, очень рад вас видеть, — сказал он.
Глава 2. Откровение
Они сидели в полуподвальной комнате — землянке, которую Джагат вырыл ещё пять лет назад, когда жара стала невыносимой. Стены здесь были земляные, но обшитые старыми досками, потолок низкий, подпёртый почерневшими балками. Дневной свет в помещение почти не проникал — только узкая полоска у потолка, где земля смыкалась с кирпичной кладкой цоколя. В углу тихо гудел самодельный кондиционер: медные трубки, угольный фильтр, капли конденсата, стекающие в глиняный котелок.
Джагат сидел, скрестив ноги, на циновке из рисовой соломы. Одет он был по-домашнему: свободная хлопковая рубаха, грубые штаны, босые ступни, потрескавшиеся от многолетней ходьбы по раскалённой земле. В руках он всё ещё держал чашку.
Ведант сидел напротив. Брахман не притронулся к угощению. Его белое одеяние, ещё недавно безупречное, прилипло к телу от влажной духоты. Пальцы, лежавшие на коленях, подрагивали.
— Как продвигается сбор урожая? — спросил брахман.
— Всё хорошо, почти всё собрали. Успеваем до дождей.
— Да, это хорошо, молодцы.
— С божьей помощью, — ответил Джагат.
— Это правда. С божьей помощью.
Наступила тишина — не пустая, а наполненная мерным капаньем воды из трубки. Кап. Кап. Кап.
Ведант поднял глаза:
— Джагат, а помнишь те времена, когда муссон поил землю и его ждали как благословение?
— Конечно помню. Я тогда был ещё совсем молод. Но с тех пор прошла целая вечность, и теперь дожди превратились в проклятие.
— Ты прав, Джагат. Ты прав.
Джагат отставил чашку в сторону и посмотрел на старца в упор:
— Ачарья-джи, вы ведь не про погоду пришли со мной поговорить. Я вижу — вас что-то беспокоит.
— Ты прав, мой друг. Ты прав.
Ведант выпрямил спину. Дрожь в пальцах прекратилась — он словно собрал всю свою волю в кулак. Взгляд его, устремлённый на Джагата, сделался пронзительным и одновременно отсутствующим, будто он смотрел не на собеседника, а на то, что стояло у него за спиной — далеко, за стенами землянки, за горизонтом.
— Вчера во сне со мной говорил Кришна.
Голос старика прозвучал не громко, но твёрже камня. Джагат почувствовал, как что-то сжалось у него внутри.
Повисла пауза. Ведант прикрыл глаза, собираясь с силами, и продолжил:
— Он сказал, что совсем скоро мир будет объят пламенем и погибнет.
Джагат сглотнул. Собственный голос показался ему чужим:
— Неужели они используют ядерное оружие?
— А что им остаётся? — Ведант горько усмехнулся. — Эти люди привыкли быть победителями. Если рушится их империя, они разрушат и весь мир.
Джагат нахмурился. Он уважал старого брахмана, знал его всю свою жизнь — и ни разу не слышал, чтобы тот бросал слова на ветер. Перед ним сидел не безумец и не фантазёр. Перед ним сидел человек, который знал — и от этого знания у него дрожали руки.
— Когда это случится, пандит-джи?
— Совсем скоро.
Джагат почувствовал, как пересохло в горле. Простой фермер. Он верил в карму и дхарму, он привык к жаре и войне, но мысль о конце всего мира не укладывалась в голове. Он опустил взгляд и упёрся глазами в свои руки — грубые, в мозолях, всё ещё сжимавшие пустую чашку. Мозг отчаянно сопротивлялся, отказывался принимать такую реальность. На мгновение ему показалось, что это просто дурной сон, что он сейчас проснётся — и всё будет как прежде.
Ведант подался вперёд и положил ладонь ему на плечо. Ладонь была сухой и горячей.
— Не медли, сынок. В твоих руках жизнь твоих близких.
Джагат поднял глаза. В них ещё стояла растерянность, но голос прозвучал тихо и твёрдо:
— Я сделаю то, что вы сказали.
— Очень хорошо, сынок. Очень хорошо. Я в тебе не сомневался.
— У меня к тебе одна просьба есть, — голос Веданта вдруг утратил пророческую твёрдость и стал мягче, человечнее.
— Я слушаю вас, ачарья-джи.
— Возьми с собой Гиту, сынок. Я прошу тебя об этом не как брахман, а как друг. Ты ведь знаешь — война забрала у неё всех. Будь ей как отец.
— А как же вы?
Старик повернулся к Джагату всем телом, и фермер увидел, как тот дрожит — не от страха, а от колоссального напряжения воли. Каждое слово давалось ему с трудом, но он произносил их так, будто высекал в камне:
— Мой путь закончится здесь. Кришна призвал меня не для того, чтобы я прятался в пещере. Когда пламя опадёт и воздух станет ядом, тысячи людей — обожжённых, ослепших — будут умирать прямо на этих дорогах. Им нужен будет тот, кто прочтёт над ними молитву. Кто даст им воду. Кто скажет, что Ямарадж примет их с миром. Я — брахман. Я воин духа. Моё место здесь.
Джагат выдержал его взгляд и медленно, осознанно склонил голову:
— Я обещаю, что буду заботиться о ней как о родной дочери.
— Благослови тебя Господь, Джагат. Я в тебе не сомневался.
Старик опёрся на посох и поднялся. Движение далось ему с видимым усилием, но, выпрямившись, он вновь обрёл ту спокойную величавость, с которой когда-то входил в этот дом.
— Гита, — позвал он негромко. — Подойди ко мне.
Девочка появилась из-за занавески бесшумно, словно ждала за ней всё это время. Она переводила взгляд с деда на Джагата и обратно — и по лицам взрослых уже всё понимала без слов.
Ведант достал из сумки тяжёлый свёрток, обёрнутый в оранжевый шёлк. Книга. Старая, с пожелтевшими страницами, пахнущая сандалом и временем. «Махабхарата».
— Возьми, Гита. Это мой тебе подарок. Читай внимательно этот священный текст и помни: ты внучка брахмана, хранительница памяти наших предков.
— О чём ты говоришь, дедушка? Что случилось?
— Кришна услышал тебя, солнышко моё, — голос старика дрогнул впервые за весь разговор. — Во сне Он назвал твоё имя. Он сказал, что твои молитвы чисты. Поэтому твой путь, дитя, лежит через горы, в монастырь Ки. И этот путь ты пройдёшь вместе с нашим верным другом Джагатом.
Гита дрожащими руками прижала тяжёлую книгу к груди. Костяшки пальцев побелели — так сильно она вцепилась в свёрток.
— Дедушка, я… я хочу быть как ты, — прошептала она, глотая слёзы. — Я буду риши. Я буду читать мантры и помогать людям.
Губы старика тронула слабая, печальная улыбка. Он прижал её голову к своей груди, гладя по спутанным чёрным волосам. На мгновение он закрыл глаза — и лицо его стало лицом человека, который прощается.
Джагат Сандху смотрел на них, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он всё ещё не до конца верил в происходящее. Где-то на краю сознания теплилась надежда, что это просто дурной сон, что сейчас он проснётся и всё будет как прежде.
Глава 3. Путь в горы
Сборы заняли два дня.
Первым, кому Джагат рассказал о пророчестве, был его младший брат Бхагат — тот самый, что из-за ранения вернулся домой три месяца назад. Бхагат выслушал молча, ни разу не перебив. Когда Джагат закончил, он кивнул — коротко, по-военному:
— Я с семьёй иду. Помогу с организацией охраны обоза, к тому же наши меня знают и в пути подсобят.
Мать и отец выслушали иначе. Старая Рукмини сидела на циновке, перебирая чётки, и смотрела в стену. Отец, Амар Сандху, сухой, как выжженное солнцем поле, старик с лицом, изрезанным морщинами, долго молчал, прежде чем ответить:
— Мы остаёмся. Это наша земля. Здесь покоятся наши предки. Здесь умрём и мы.
— Отец, мир катится в бездну, скоро полыхнут ядерные пожары, а в горах...
— Я сказал.
Средний брат, Радж, колебался дольше всех. Он переводил взгляд с родителей на Джагата, мял в руках край пропитанной по;том рубахи, кусал губы. Наконец сказал — и голос его дрогнул:
— Я останусь. Кто-то должен заботиться о стариках. Да и может, обойдётся.
Джагат ничего не ответил. Он обнял брата и почувствовал, как тот дрожит.
Сестра, Ананди, пришла сама — с мужем Пракашем и двумя сыновьями-подростками. Пракаш, высокий молчаливый кузнец, положил на стол охотничье ружьё и сказал только:
— Мы с тобой.
К утру второго дня в путь отправились три семьи: Джагата, Бхагата и Пракаша — и, конечно, Гита — молчаливая, с книгой в холщовой сумке, которую она больше не выпускала из рук.
В общей сложности восемнадцать человек. Восемь взрослых, остальные — дети и подростки. С собой взяли старый дизельный трактор и три телеги, запряжённые волами. Трактор тащил самую тяжёлую поклажу: инструменты, канистры с топливом, запасные части. Телеги везли зерно, одежду, утварь и тёплые вещи.
На закате они вышли. Бхагат шагал впереди, положив руку на приклад автомата. Джагат вёл трактор, а за управление телегами отвечали Пракаш с сыновьями.
Дорога до Киббера заняла почти две недели.
Первые дни дались тяжело, но ровно: равнина ещё держала, колёса катились по сухой, выжженной земле, и только к вечеру каждого дня на горизонте поднималась плотная стена горячей пыли. Но чем выше они поднимались, тем труднее становился путь.
Горная тропа вилась вдоль обрывов, ныряла в ущелья, карабкалась по опасным осыпям. Воздух менялся. Ожидаемой горной свежести не было — ледники интенсивно таяли последние пять лет, и вместо чистых ручьёв ущелья дышали сырой, удушливой теплынью. Горные реки внизу ревели от грязной талой воды, ворочая вековые валуны. Дорогу то и дело пересекали свежие оползни. Трактор приходилось глушить и ждать, пока мужчины расчистят завалы. На третий день Гита привлекла внимание Киран: она показала девочке на далёкую, обнажившуюся чёрную вершину, где посреди серых скал сиротливо блестел лишь тонкий, тающий лоскут ледника. Девочки долго шептались о чём-то своём, испуганно глядя из телеги на этот изменившийся, стремительно теряющий воду мир.
Дорога к Казе шла через узкие горные горловины, которые в пламени гражданской войны превратились в укрепрайоны. На подступах к главному перевалу путь обозу преградил блокпост. Дорогу перекрывали взорванные грузовики и бетонные блоки, опутанные колючей проволокой. На скалах над ними чернели бойницы пулемётных гнёзд. Это были силы местной горной самообороны — ополченцы из народности спити. В эти безжизненные выси не бежали люди — здесь не было еды. Эти территории имели только стратегическое значение для военных.
Трактор Джагата затормозил перед баррикадой. Навстречу им вышли шестеро мужчин в камуфляжных куртках со старыми армейскими винтовками наперевес.
— Разворачивайтесь, вам здесь делать нечего, — на ломаном хинди бросил старший ополченец, плотный горец со шрамом на щеке, взводя затвор.
Джагат напрягся, а кузнец Пракаш незаметно опустил ладонь на ружьё. Но Бхагат опередил их. Он спокойно спрыгнул на землю, поднял руки и сделал несколько шагов вперёд. На нём была старая армейская куртка с пограничной нашивкой.
Бхагат пристально вгляделся в лицо старшего и негромко произнёс фразу на местном диалекте бхоти — старый армейский пароль пограничников. Шрам на лице ополченца дрогнул.
— Бхагат? Пехотинец с Сиачена? — предводитель ополчения опустил оружие. — Клянусь духами гор, ты живой!
— Живой, Дордже. Живой!
— Как же я рад тебя видеть!
— И я тебя тоже!
— Куда вы идёте? Зачем вам в горы, скоро начнутся сели, и вас там похоронит заживо.
— Нам надо попасть в монастырь Ки. Так наказал нам брахман, мы не можем нарушить его волю.
Бхагат не стал расстраивать товарища по оружию: сопротивление побеждало, и, скажи он про пророчество, он мог бы прослыть паникёром.
Дордже хмуро сплюнул под колёса трактора:
— В Ки? Ламы заперли ворота ещё в первый год войны. Они никого не принимают.
— Брахман дал нам письмо, которое поможет решить этот вопрос.
— Ладно, моих парней я предупрежу по рации, до Казы вас не тронут.
Каза встретила их мёртвой, пугающей тишиной. Никаких толп беженцев. Город был наполовину сожжён, на улицах чернели остовы бронетехники. Здесь осталось от силы несколько сотен человек. Равнинные волы Пракаша уже едва дышали от горной болезни, пуская кровавую пену.
Они провели в Казе неделю в полуразрушенном ангаре, давая женщинам и детям немного акклиматизироваться и привыкнуть к разреженному воздуху, пока мужчины избавлялись от железа. Трактор пришлось продать местному коменданту ополчения. Джагат и Пракаш за два дня жёстких, опасных переговоров обменяли умирающих волов и каркас трактора на восьмерых мощных высокогорных яков. Животные были дикими, но их широкие копыта идеально держали крутые склоны.
Джагат проявил железную волю и наотрез отказался отдавать тяжёлый тракторный аккумулятор. В обмен на драгоценности у военных получилось взять десять канистр дизельного топлива.
На восьмой день они покинули Казу.
Отрезок пути до Ки, который в прошлые десятилетия преодолевали по асфальтовому серпантину, теперь выглядел иначе. Старая автомобильная дорога, вырубленная в скалах над ущельем, была мертва: мосты взорвали, а уцелевшие участки завалило оползнями. Единственным проходимым путём оказалось само русло реки Спити.
Великая горная река исчезла. Она превратилась в гигантский, обнажившийся каньон, по дну которого теперь тянулся обоз.
Джагат шёл рядом с ведущим яком-лидером, глядя под ноги. Они двигались по ровному, укатанному вековыми течениями тракту из мелкой серой гальки и сланцевого песка. Кое-где ещё блестели солоноватые, пересыхающие лужи, но в основном дно было сухим. По бокам, словно стены циклопического коридора, взмывали вверх отвесные фиолетово-серые скалы. Над головами путников, на высоте сотен метров, сиротливо висели обрушенные пролёты старых мостов.
Обоз двигался на удивление быстро, скрытый стенами каньона от ледяных ветров.
К исходу дня каньон внезапно расширился, и русло вывело их прямо к подножию колоссального скального утёса.
Джагат вытер серую грязь с лица и поднял глаза. Перед ними высился исполинский скальный зубец, а на его вершине, словно грозная белая цитадель, громоздился монастырь Ки. На фоне фиолетовых, полностью лишённых снега гор он выглядел как безмолвный каменный склеп.
Глава 4. Монастырь Ки
У подножия монастырской скалы раскинулась деревня Ки — несколько десятков глинобитных домов, прилепившихся к крутому склону, как ласточкины гнёзда. Многие жилища находились в полуразрушенном состоянии: просевшие крыши, выбитые окна, закопчённые стены. Как оказалось, жителей здесь осталось совсем чуть-чуть: в основном исхудавшие женщины, подростки и несколько стариков. Почти всех крепких мужчин поглотила война. Деревня находилась на грани вымирания и выживала из последних сил, собирая сухой ячий навоз для обогрева и высаживая скудный ячмень на каменистых террасах.
Появление обоза застало местных врасплох. Из домов высыпали немногие обитатели, испуганно и настороженно разглядывая пришельцев. Старшая общины, пожилая женщина с лицом, похожим на сушёную сливу, вышла вперёд и, опираясь на суковатый посох, произнесла:
— Добро пожаловать, добрые люди. Меня зовут Пема.
— Здравствуй, Пема, — Бхагат склонил голову в почтительном поклоне. — Это мой старший брат Джагат, а это Пракаш, муж нашей сестры.
Джагат остановил яков и вышел вперёд. Он не стал юлить:
— Мы пришли из Пенджаба. Мы идём наверх, в монастырь.
— Наверх? — Пема покачала головой. — Тропа в плохом состоянии, а ламы уже много лет никого не пускают. Да и неизвестно, живы ли они. Раньше мы возили им подношения, но последние годы сами еле-еле сводим концы с концами. Видимо, боги покинули нас.
Женщина оглядела унылый пейзаж и продолжила:
— Мы рады гостям. Оставайтесь, восстанавливайте силы. Но если хотите жить — возвращайтесь, откуда пришли. Здесь вас ждёт только смерть.
— Наш брахман сказал, чтобы мы шли в монастырь Ки, — ответил Джагат. — Там можно будет пережить гибель мира.
Пема грустно улыбнулась:
— Неужели вы не понимаете? Никакой монастырь вас не спасёт от гибели мира. Посмотрите вокруг — разве не ясно, что нет никакого спасения?
— Да, вы правы, мир постепенно умирает. Но наш брахман сказал, что совсем скоро люди его окончательно погубят, нанеся последний, смертельный удар в сердце матери-земли. И только стены монастыря смогут выстоять.
Местные переглянулись. По толпе прошёл ропот.
— Помогите нам добраться до монастыря, — продолжил Джагат, — и я предлагаю вам собрать припасы и пожитки и идти вместе с нами.
— Молодой человек, мы уже не верим в богов и брахманов. Мы уже не боимся умирать. Поэтому мы останемся здесь.
Снова поднялся шёпот. Было ясно, что не все разделяют эту точку зрения. Одна из женщин, молодая, с младенцем на руках, шагнула вперёд, но старуха остановила её движением руки.
— Тихо, — произнесла Пема. — Я предлагаю следующее. Мы соберём припасы, которые у нас есть, и часть желающих пойдут с вами в монастырь. Но если через две недели ничего не случится, вы останетесь здесь, поделитесь с нами своими припасами и будете помогать нам выживать на этой земле.
Джагат выдержал паузу. Он не знал, когда точно это должно произойти. Знал лишь, что брахман сказал «скоро». Но спорить сейчас — значит потерять даже тех немногих, кто колеблется.
— Я согласен.
________________________________________
Тропа, ведущая от деревни к воротам, петляла по скальному склону — узкая, осыпающаяся под ногами. Местами ступени, вырубленные в камне ещё в старые времена, почти стёрлись, и яки шли тяжело, упираясь широкими копытами в щебень. Телеги скрипели, несколько раз их приходилось подталкивать вручную. Над обозом нависали белые стены, и чем ближе они подходили, тем яснее становилось: монастырь давно превратился в крепость. Ворота были обиты железом, бойницы заложены камнем. Единственный колокол молчал.
На сердце Джагата было тяжело, но он продолжал верить в слова брахмана.
Когда обоз приблизился к воротам, тяжёлые створки неожиданно дрогнули и стали медленно открываться. Навстречу вышли десять монахов во главе с настоятелем.
Джагат не успел открыть рта — разговор начал настоятель:
— Меня зовут Лобсанг. Добро пожаловать в нашу обитель.
Эти слова вызвали недоумение у жителей деревни Ки — они переглядывались, не веря своим ушам.
— Уважаемый Лобсанг, наш брахман Ведант просил передать вам это письмо.
Настоятель взял письмо, но не сразу развернул его. Он пристально разглядывал гостей, переводя взгляд с одного лица на другое, пока не остановился на Гите. Её одежда отличалась от крестьянской, а в руках она прижимала к груди книгу. Лобсанг переглянулся с одним из монахов, и Джагату показалось, что настоятель что-то узнал. Затем он опустил взгляд на письмо, внимательно прочитал его и, подняв глаза, произнёс негромко, но так, что услышали все:
— Мы ждали вас. Готовьтесь, времени осталось мало. Пророчество сбывается.
________________________________________
Позже выяснилось: за неделю до прихода гостей старому монаху по имени Тензин было видение. Он рассказал о нём настоятелю, и теперь, глядя на пришельцев, Лобсанг понимал — сон сбывается.
Положение в монастыре было критическое. Уже три года как иссяк родник, веками поивший обитель. Ещё до войны монахи пробурили в глубине монастыря скважину и установили насос — из неё и качали воду последние три года. Но дизель закончился два года назад, а аккумулятор, питавший насос от солнечных батарей, едва держал заряд.
Монахи понимали, что пришёл им конец. Кто-то бежал ещё раньше, и в итоге в обители осталось не более тридцати человек, которые смиренно ждали своей гибели и молились.
Именно тогда старец Тензин и увидел сон, в котором ему было сказано: придут люди с равнин, и с ними будет девушка с книгой. Эти люди принесут жизнь — и весть о смерти.
Аккумулятор Джагата пришёлся как нельзя кстати. Как и дизельное топливо.
Монахи бросились заканчивать последние приготовления. Большую часть солнечных батарей они демонтировали и убрали в подвалы — спасая от неминуемого удара, чтобы когда-нибудь, когда небо очистится, их можно было установить снова.
Неделя пролетела как один день. Монахи, не задавая вопросов, переносили в нижние пещеры свитки, книги, лекарственные травы, запасы цзампы и масла. Семьи занимали нижний ярус: кельи, выдолбленные в скале, с низкими потолками и земляными полами. Женщины и дети — в самых глубоких помещениях. Мужчины — ближе к выходу.
Яков загнали в просторную карстовую полость — бывшее зернохранилище. Животные нервничали, били копытами, но в пещере было прохладно, и они постепенно затихали.
Работа была почти закончена.
Глава 5. Испытание веры
К началу второй недели монастырь напоминал военный лагерь.
Люди работали с рассвета до заката. Мужчины переносили последние тюки с зерном, закрепляли полки в каменных нишах, проверяли двери и засовы. Бхагат вместе с Пракашем размечали нижний ярус: здесь — семьи, здесь — монахи, здесь — склад. Монахи спускали вниз свитки, книги, лекарственные травы. Всё ценное уходило под землю.
Мужчины утепляли стены нижних келий войлоком, а женщины шили пологи. Горцы называли их «паг». Это были хитро устроенные полотнища из сшитых внахлёст шкур яков и овечьей шерсти. Женщины с равнин поначалу неумело прокалывали толстую кожу, но местные мастерицы терпеливо показывали, как сшивать края сухожилиями, чтобы не оставалось ни одной дырочки для сквозняка. Такой полог вешали в каждую келью. Внутри он удерживал тепло человеческого тела и дыхания и создавал крошечный уютный мирок.
Гита с Киран занимали маленьких детей. Они сажали их в кружок в общей зале и рассказывали сказки, пели песни. Подростки постарше помогали взрослым.
— Жил-был демон Раху, — начинала Гита, и дети затихали. — Он был хитрый и злой. Однажды он обманул богов и выпил волшебный напиток бессмертия. Но бог Вишну узнал об этом и отсёк демону голову. Голова осталась живой и теперь летает по небу. Когда Раху находит солнце, он глотает его — и наступает тьма.
— И что, навсегда? — спрашивал кто-то из малышей.
— Нет. У Раху нет живота, и солнце выскальзывает обратно.
Дети весело смеялись с облегчением. Гита улыбалась вместе с ними.
Старый монах, проходивший мимо, остановился, зашёл в комнату и спросил:
— Как тебя зовут, девочка?
Она встала, вежливо сложила ладони у сердца и поклонилась:
— Меня зовут Гита. Простите мою смелость, ла-ла, а как обращаться к вам?
Монах чуть улыбнулся:
— Меня зовут Тензин. Для тебя — просто Тензин-ла.
— Для меня большая честь знакомство с вами, Тензин-ла, — тихо ответила она.
— А что ты ещё знаешь о Раху, Гита?
— Раху — это тот, кто порождает в душах людей безграничную жадность, подобную ненасытному голоду. Сколько бы такой человек ни получал богатств, ему всё равно будет мало.
— А почему так?
— Наверное, его голова тоже отделена, потому что потеряла связь с телом.
— Удивительно.
— А ещё Раху — это самый главный обманщик. Поэтому такой человек ловко всех обманывает и делает это настолько хорошо, что, сам того не замечая, обманывает и себя.
— Откуда ты всё это знаешь, Гита?
— Из книг и рассказов дедушки.
Монах посмотрел на потрёпанный томик в её руках:
— Можно взглянуть?
Девочка робко подала книгу. Он открыл первые страницы, пробежал глазами по строкам на санскрите и удивлённо поднял бровь:
— Ты умеешь читать на санскрите, Гита?
— Да, дедушка научил.
— Да ты настоящий риши, — улыбнулся он, возвращая книгу.
Гита прижала томик к груди и засветилась от счастья.
— Когда я вырасту, я обязательно стану настоящим риши.
— Непременно станешь, — кивнул монах и пошёл дальше.
Гита долго смотрела вслед старику. Ей хотелось что-то ответить, но слова не находились. Она просто улыбнулась ему в спину.
________________________________________
На третий день второй недели двое мужчин из деревни Ки собрали свои вещи.
Их звали Дордже и Таши. С ними были трое подростков — сыновья одной из женщин, оставшейся в деревне.
— Мы уходим, — сказал Дордже, затягивая узел на мешке.
Джагат отложил инструменты:
— Уговор был на две недели. Осталось три дня.
— Мы не можем просто сидеть и ждать. Там наши матери, наши дома. Им нужна помощь.
— Мы договорились ждать две недели.
— Мы дали слово ждать две недели, — вступил Таши. — Но мы не давали слова бросать своих. К концу недели мы вернёмся. С телегами. Если ничего не случится — я надеюсь, ты сдержишь своё обещание.
Джагат перевёл взгляд на Бхагата. Тот стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на горцев без осуждения. Он знал, что такое — не спать ночами, думая о тех, кто остался внизу.
Джагат снова повернулся к Дордже:
— Идите. И да хранят вас боги.
________________________________________
Они вышли на рассвете.
Небо на высоте четырёх тысяч метров было прозрачным до звона. Первые лучи солнца ещё не коснулись дна долины, но вершины Киннаур-Кайласа уже горели розово-оранжевым огнём. Воздух был студёным и хрустальным. Где-то внизу, в ущелье, змеилось серое, безжизненное русло Спити. Теперь это была лишь каменная артерия, заполненная пылью и побелевшими валунами, но в этот ранний час даже она казалась серебристой лентой.
Дордже обернулся на монастырь, белеющий на фоне фиолетового неба, поправил лямку рюкзака и махнул рукой. Пятеро мужчин отправились в деревню.
Но не прошло и двух часов с момента их ухода, как в один миг стало очень тихо.
Затем на юге небо вспыхнуло.
Горизонт полыхнул белым, неестественным, чистым светом, который был ярче тысячи солнц. На секунду тени исчезли, будто кто-то включил в небе гигантскую лампу. Гита, игравшая с детьми у порога, замерла, глядя на то, как далёкие пики отбросили назад чёрные, резкие контуры.
Бхагат, до этого сидевший у стены в полудрёме, вскочил мгновенно. Он слушал камни.
— Все вниз. В пещеры. Быстро, — голос его был спокоен, но в нём звенела сталь.
Земля вздрогнула — будто кто-то огромный вздохнул под горой. Это был не гул, а скорее низкий, вязкий, утробный рокот, будто в глубине гор просыпался и ворочался гигант.
При свете фонарей люди спускались в подвалы.
— Закрывай, — приказал Джагат.
Пракаш и Бхагат налегли на массивную дверь. Древние петли из кованого железа взвизгнули, как раненое животное, и дверь с глухим стуком вошла в каменный проём. Свет исчез.
Воздух мгновенно стал тяжёлым, спёртым. Запах шерсти, страха и сухой глины смешался в один плотный кокон. Где-то заплакал ребёнок.
— Тихо, тихо, маленький, — шептала мать, качая малыша.
Сначала был просто гул. Он шёл не снаружи, а отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Гора пела на одной низкой ноте. Люди зажимали уши, но это не помогало: звук проходил сквозь всё тело, сотрясая кости.
Пол мелко дрожал, как будто по нему бежало стадо невидимых животных. Пыль, висевшая в воздухе, щекотала ноздри. Кто-то пытался молиться, но слова тонули в этом всеобъемлющем резонансе.
Где-то наверху, за закрытыми дверями, ревел ветер и бился о стены монастыря. Двери на первом ярусе загудели, как натянутые струны, но выдержали.
С потолка посыпался песок.
Гита зажмурилась и зажала уши руками.
Прошло, казалось, несколько часов. Толчки то стихали, то возвращались, как дыхание спящего дракона. Люди постепенно привыкли к тряске, сбились в группы, накрылись одеялами.
Внезапно пол под ногами ушёл вниз. Не символически — физически. Те, кто сидел, повалились друг на друга. Те, кто стоял, рухнули на колени. Ощущение было такое, будто весь нижний ярус подпрыгнул и завис в пустоте на долю секунды.
Затем раздался звук, от которого кровь стыла в жилах. Не гром, не треск. Это был скрежет разрываемого камня.
Казалось, будто некий исполин провёл гигантским плугом по сердцу Гималаев. Слои скал, миллионы лет спаянные воедино, начали сдвигаться. Резкий, сухой хруст, похожий на очередь из тысячи винтовок, прокатился по подземелью. С потолка полетели куски породы.
Люди кричали, но за выстрелами скал их не было слышно.
Где-то в дальнем конце пещеры, за складом с зерном, раздался чудовищный удар и треск.
Ещё около часа продолжалось землетрясение, а затем всё стихло.
Гула не стало. Толчки прекратились. Стены перестали дрожать.
Осталась только звенящая тишина и запах сырого камня.
Взяв фонарь, братья пошли в конец пещеры. Там за поворотом, где разлом уходил в толщу горы, потолок обрушился, завалив проход крупными валунами. Но основные своды держались.
— Слава богам, — выдохнул Джагат, прислонившись к стене.
— Смотри, — сказал Бхагат.
На полу была видна трещина. Она не была широкой — всего несколько сантиметров, но длинная, извивалась, как змея. Щель уходила дальше, в темноту. Слышно было, как где-то в глубине продолжают осыпаться камни. И ещё — из неё тянуло воздухом. Слабо, едва ощутимо, но тянуло.
Глава 6. Дыхание горы
Когда гул стих, никто не решался заговорить.
Люди так и остались сидеть там, где их застал последний толчок. Кто-то прижимал к себе детей, кто-то упирался спиной в стену, кто-то просто смотрел перед собой в темноту. Фонари ещё горели, но свет их казался чужим — слишком ровный, слишком спокойный для того, что только что произошло.
Со стороны завала вернулись братья. Им навстречу поднялся настоятель Лобсанг. Он отряхнул рясу от пыли и произнёс буднично, словно речь шла о начале утренней молитвы:
— Всё в порядке?
— Всё хорошо, — ответил Бхагат. — Нужно посмотреть, что с нами и что с убежищем.
И это простое приказание вернуло людей к жизни.
Перекличка заняла не больше четверти часа. Живы. Все, кто спустился в пещеры, были живы. Ушибы, ссадины, одна рассечённая бровь, вывих плеча у женщины — не более. Переломов не было. Никто не произнёс этого вслух, но каждый подумал: горы смилостивились.
Монах-лекарь, сухой, молчаливый Ньима, достал из сумки чистые повязки и принялся осматривать пострадавших. Работал он без суеты, уверенно — вправлял, перевязывал, давал отвары. Люди послушно подходили, подставляя раны. В этой размеренной череде действий было спасение: пока лекарь лечит, мир ещё продолжает жить.
Джагат вместе с настоятелем взяли фонарь и пошли вдоль пещеры к завалу. Они двигались медленно, по очереди ощупывая стены, прислушивались к каждому шороху. Где-то капала вода, где-то потрескивал камень.
— Смотрите, — сказал Бхагат.
На полу, уходя в темноту, зияла трещина. Та самая, что родилась во время удара. Но теперь из неё тянуло воздухом. Слабо, едва ощутимо, но тянуло.
Лобсанг опустился на корточки и поднёс ладонь к щели. Свежая струя воздуха коснулась пальцев.
— Вентиляция, — сказал он. — Идёт воздух. Если бы не она — мы задохнулись бы тут через пару дней.
Он долго стоял над трещиной, закрыв глаза, потом произнёс:
— Возблагодарим богов за этот дар.
Позже, когда осмотр продолжился, выяснилось: резервуары с водой целы. Это была ещё одна хорошая новость. Плохая заключалась в том, что насос, качавший воду из скважины, вышел из строя. Пракаш осмотрел механизм и твёрдо подытожил:
— Будет работать.
А дальний конец пещеры, где монахи устроили склад с зерном, оказался завален. Обрушившийся потолок перегородил проход тремя большими валунами. Мужчины потихоньку взялись за работу.
Женщины обустраивали жильё. Они растягивали пологи, отгораживали углы, определяли, где будет общая зала, где — детский уголок, а где — кухня. В полумраке их голоса звучали приглушённо, но уверенно. Это был их способ вернуть себе контроль над жизнью.
И только Гита не находила себе места.
Она сидела в углу, обхватив колени руками, и тихо плакала. Слёзы текли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки.
Она не заметила, как рядом опустился Тензин-ла.
— О чём ты плачешь, Гита?
— Книга, — прошептала она. — Я потеряла её. Потеряла дедушкину книгу.
Старый монах молчал и слушал.
— Понимаете, теперь я её никогда не увижу. Никогда не увижу.
— Я тебя понимаю, Гита. Это очень грустно. Мы все сегодня что-то потеряли.
Гита прижалась к монаху и продолжала плакать, но постепенно стала успокаиваться.
Потом он сказал — негромко, но так, что в шуме пещеры его было хорошо слышно:
— Раньше, когда книг ещё не было, настоящие риши не читали. Они запоминали священные тексты. Они сами были как книги, и тексты жили в них.
Она подняла на него заплаканные глаза:
— Но я не успела выучить. Я только начала...
— Вот и хорошо, — кивнул Тензин. — Начнёшь сейчас. У нас в монастыре хранилась очень древняя версия твоей книги. Я знаю её наизусть. Хочешь, я расскажу тебе первую главу? А ты пообещаешь выучить её.
Гита всхлипнула и кивнула:
— Обещаю.
— Слушай внимательно.
________________________________________
Земля больше не выдерживала.
Это была не та тихая усталость, что приходит после долгой зимы. Это была агония. Реки, некогда полноводные, обмелели и теперь несли в своих жилах не ил, а густую человеческую кровь. Леса вырубались на колесницы и погребальные костры быстрее, чем успевали вырасти новые побеги. Но хуже всего была поступь. Тяжёлая, бряцающая железом поступь бесчисленных армий. Земная твердь, тело богини, была истерзана копытами боевых коней и изрезана ободами колесниц. Её грудь, некогда дарившая зерно, превратилась в утрамбованный плац для взаимного уничтожения.
Цари, забывшие, что они — хранители, а не хозяева, рвали её на части. Сам воздух стал густым от дыма жертвоприношений, которые возносились не ради мира, а ради победы над соседом. Молитва стала проклятием, а власть — плахой.
И тогда Земля заговорила. Не голосом, что слышен ушам, но безмолвным криком, от которого леденеет кровь в жилах мудрецов. Она взмолилась о пределе. Она просила не спасения — просила разгрузки. Её зов достиг обители Создателя и упал к ногам Хранителя.
Ответ был дан. Не громом с небес, а тугим узлом, завязавшимся в судьбе одного-единственного рода — лунной династии Куру. В этом роду, как яд в целебном корне, началась смута.
В самом сердце царства, в славной Хастинапуре, сидел на троне царь Дхритараштра. Он был перворождённым, законным наследником, но власть его была ущербна, ибо пришла к нему через смерть и ложное право. Он был слеп. Его глаза, затянутые белесой пеленой, не видели мира. В этом был знак, страшный знак, понятый всеми, кроме него самого. Человек, не способный отличить свет от тьмы, не может держать весы дхармы. Физическая тьма стала метафорой его правления, а затем и проклятием всего рода.
У него был брат — Панду, бледный, терзаемый недугом, но зрячий и доблестный. Именно Панду должен был править. Но проклятие мудреца легло на него: он не мог коснуться своих жён, иначе смерть забрала бы его в тот же миг. Связанный запретом, он ушёл в леса, оставив трон в руках слепца, а бремя продолжения рода — своим жёнам, призвавшим к себе богов.
Так и вышло, что в тени одной династии росло две ветви.
Первая — сто могучих сыновей слепого царя, Кауравы, плоть от плоти амбиций и страха. Старшим среди них был Дурьодхана. В час его рождения шакалы выли на погребальных кострах, а с небес падали кровавые дожди. Мудрецы советовали оставить младенца за стенами города, ибо он принесёт гибель роду. Но слепой отец, цеплявшийся за сына как за единственное доказательство собственной полноценности, не позволил. Он предпочёл не слышать правды, как не видел мира.
Вторая ветвь — пятеро сыновей мёртвого царя Панду, Пандавы. Они родились от богов и были воспитаны в лесах, вдали от золота и яда дворца. В их жилах текла сила грозы и ветра, но сердца их не знали хитрости. Когда Панду умер, а его жёны взошли на погребальный костёр, пятеро сирот, ведомые матерью Кунти, вернулись в Хастинапуру — дом, которого они никогда не видели.
Столкновение было неизбежно, как встреча двух штормовых фронтов. Земля, молившая об облегчении, получила свой ответ. Два рода, выросшие из одного корня, должны были перемолоть друг друга, чтобы её раны наконец затянулись пеплом.
Джая начиналась не с войны. Она начиналась с этой глухой, невысказанной ненависти, поселившейся в детских играх на пыльных улочках Хастинапуры. С зависти, что Дурьодхана впитывал с молоком кормилицы, глядя на ловкость Бхимы и меткость Арджуны. С того первого, ещё детского, вопроса: почему трон отца должен отойти сыновьям мертвеца, а не ему, зрячему и живому наследнику?
Это был не вопрос о законе. Это был вопрос о жажде.
И Земля, слушая его, знала: час близок. Скоро закончатся её страдания.
________________________________________
К тому времени, когда Тензин-ла закончил говорить, вокруг уже собрались люди. Сначала подошли дети, за ними — женщины, потом мужчины, уставшие после разбора завала. Все садились на пол, на тюки, на колени и затихали.
Тензин умолк. Долго никто не решался нарушить тишину. Гита закрыла глаза и повторила про себя последние слова. Они казались ей страшными и одновременно утешительными, потому что в них была правда.
Гита хотела что-то сказать, как вдруг раздался стук.
Слабый, неровный, но отчётливый. Он шёл со стороны входа.
Все замерли. Дети прижались к матерям. Бхагат и Джагат переглянулись и одновременно поднялись на ноги.
— Это наши, — прошептала одна из женщин. — Это Дордже. Это они вернулись!
Стук повторился. Теперь он был слышнее — три удара, с паузой, как будто тот, кто стучал, терял силы.
— Фонарь, — коротко сказал Бхагат.
Джагат взял лампу. Мужчины пошли к двери.
Глава 7. Нежданные гости
Засов поддался не сразу — его перекосило, и мужчинам пришлось налечь втроём. Дверь приоткрылась с глухим скрежетом, и в помещение ворвался холодный воздух. Он пах гарью и пылью.
На пороге, держась друг за друга, стояли двое. Они были серыми от каменной пыли. Одежда висела клочьями, у одного левая штанина пропиталась кровью.
— Дордже, Наванг! — воскликнула одна из женщин и хотела подойти к ним, протянув руки.
Её остановил Бхагат, а гостям сказал:
— Стойте там. К нам пока заходить нельзя, — голос Бхагата прозвучал спокойно, но так, что никто не осмелился спорить.
— Что? — переспросил Дордже.
— На вас не простая пыль. Если вы занесёте её к нам, умрём все.
Монах Ньима уже нёс таз с водой и ножницы.
— Стригите волосы, снимайте одежду и мойтесь за дверью.
Вода в тазу становилась серой, потом чёрной. Ньима менял её трижды. Мужчина и юноша тряслись от холода, но послушно делали всё необходимое. Когда они закончили, лекарь поднял фонарь выше и осмотрел их.
— Хорошо, заходите.
Обработав рану на ноге, им дали чистую одежду — монашеские рясы из грубой шерсти. От них пахло ладаном и пылью. Дордже и Наванг сели у входа, отдельно от остальных. Им постелили циновку и дали большое тёплое одеяло. Ньима дал каждому выпить тёплый отвар — горький, пахнущий полынью и смолой.
— Это не спасёт, если доза велика, — сказал он тихо, обращаясь только к Джагату. — Но выведет часть яда из крови. Большее нам не по силам.
— Не подходите к ним, — предупредил Бхагат. — Это может быть опасно. Дети — будьте особенно далеко.
Гита постаралась спрятаться, чтобы её не было видно, но при этом ей было очень любопытно, и она нашла такое место, откуда было слышно каждое слово.
— Что случилось? Где остальные? — спросила женщина, вглядываясь в темноту.
— Оставьте их в покое. Дайте им прийти в себя, — строго бросил Ньима.
Наступила мёртвая тишина. Мужчины дрожали — то ли от высокогорного холода, то ли от пережитого ужаса. Они судорожно сжимали в ладонях кружки с горячим чаем, пытаясь согреться под накинутыми на плечи шерстяными одеялами.
Минуло полчаса. Тишину пещеры наконец прервал Дордже.
— Небо над долиной Спити было звеняще чистым. Мы прошли уже половину пути, как внезапно там, далеко на юге, зазубренные пики хребтов вдруг высветились неестественным, ядовито-белым сиянием.
Пасанг обернулся на вспышку, а потом раздался его дикий, полный ужаса крик:
— Я ничего не вижу! Господи, я ничего не вижу! Помогите!
Из-за горизонта одно за другим поднялись ещё три слепящих солнца, выжигая лазурь небосвода.
Я приказал не смотреть. После того как вспышки прошли, мы увидели, как внизу, в глубоких долинах равнины, разверзся ад. С высоты четырёх тысяч метров было видно, как земля покрывается багровыми кольцами. Огонь расходился концентрическими кругами, пожирая города и леса, словно капли чернил на раскалённой бумаге.
В этот момент нас охватил ужас. Я схватил Наванга, и мы побежали обратно в монастырь.
Остальные побежали в деревню к своим семьям.
Наванг вдруг сполз с циновки прямо на ледяной каменный пол и заговорил — быстро, захлёбываясь слезами:
— Он кричал! Он умолял: «Не бросайте меня!» А мы просто ушли! Я хотел вернуться, но он... — мальчик дрожащим пальцем указал на Дордже, — он потащил меня силой! Я до сих пор слышу, как Пасанг кричал, пока камнепад... пока камни всё не заглушили!
Мальчишку затрясло в сильной лихорадке. Он зарылся лицом в колени и завыл — тонко, по-звериному, от бессилия и вины.
Дордже продолжил:
— Через несколько минут воздух превратился в плотную осязаемую стену, которая сбила нас с ног и швырнула на скалы. Вместе с ветром пришёл удушливый запах гари.
Грохот взрыва был такой, что мы чуть не оглохли. Горные склоны не выдержали. Сверху, с треском и воем, сорвался гигантский обвал. Тонны камней и сухого грунта лавиной хлынули вниз, отрезая путь и заживо погребая тех, кто побежал к равнине.
Земля под нами не просто дрожала — она ходила ходуном, а камни продолжали сыпаться.
Да, Пасанг остался позади, его крики навсегда утонули в грохоте рушащихся гор.
Вскоре на юге, пробивая поднявшуюся пылевую завесу, полыхнуло снова, и всё повторилось сначала.
Сколько раз это повторялось, я не знаю. Я смутно помню, как мы сюда добрались. Последний час мы пробирались в кромешной тьме. То, что мы здесь, — это настоящее чудо и божья благодать.
Наступила тишина, которую прервала Гита:
— Вы теперь настоящие послушники монастыря Ки: вы острижены, на вас одежда монахов, а самое главное — вы верите в Бога.
— Это точно, — сказал Дордже и рассмеялся.
Все тоже стали улыбаться и смеяться, и даже Наванг заулыбался, продолжая плакать.
Гита почувствовала на своём плече руку старого монаха, который сказал:
— Ах ты, любопытная лиса, пойдём-ка отсюда. Не будем мешать людям, пусть они отдыхают.
— Тензин-ла, можно вас спросить?
— Я слушаю тебя.
— Тензин-ла, земля умерла?
— Нет. Она просто уснула. Она отдыхает.
— Как тысячи лет назад, во времена, когда жили семьи Панду и Кауравы?
— Как тысячи лет назад.
Глава 8. Новая жизнь
В пещере пахло холодной сыростью, овечьей шерстью и машинным маслом — Пракаш всё-таки ухитрился починить насос и их единственный дизельный генератор. Лишний раз запускать его никто не решался. Берегли каждую каплю топлива.
Люди постепенно обживались. Шок первых дней сменился глухой, монотонной работой. Вместе с настоятелем Лобсангом и ещё парой монахов Джагат, держа карандашный огрызок в руках, мерно скрипел по листу серой бумаги. В темноте, при тусклом свете светодиодного фонаря, запитанного от тракторного аккумулятора, люди занимались самой важной математикой — подсчётом дней, которые они смогут провести под землёй. Все понимали: подвалы монастыря Ки теперь надолго их дом.
Когда суета затихла, остальные фонари выключили ради экономии, и пещера погрузилась в плотный, осязаемый полумрак. Из угла, где карстовый разлом уходил вглубь горы, едва слышно тянуло чистым воздухом — гора дышала через свежую трещину, спасая их от удушья. Делать было нечего. В этой звенящей, подземной пустоте, где у людей отобрали небо, единственным спасением стали голоса.
Сначала кто-то тихо затянул старую равнинную мелодию Пенджаба, но она быстро оборвалась — слишком больно было вспоминать сожжённые поля. И тогда из темноты раздался чистый, тонкий голос Гиты. Девочка сидела, прижав колени к груди, и пела стих, который совсем недавно придумала. Её голос летел под сводами пещеры, отражаясь от фиолетового сланца:
Расстаял лёд, шумит листвою дуб,
Природы храм, нетронутый веками,
Где каждый лист и каждая травинка тут
Не знали плена, злобы и печали...
Люди замерли. Даже дикие яки в дальнем углу перестали бить копытами. Строки о зелёном дубе, прозрачном ручье звучали здесь, на высоте четырёх тысяч метров, как хроника из другой, параллельной вселенной.
Гита повернула голову в сторону, где у стены угадывался силуэт Бхагата. Его автомат лежал рядом, на циновке.
— Дядя Бхагат, — тихо позвала девочка, нарушая безмолвие. — Расскажите... с чего всё начиналось?
Бхагат пошевелился. Сухой хруст его старой армейской куртки прозвучал как выстрел.
— Ты хочешь узнать, как так получилось, что люди разрушили сей хрупкий мир?
— Да, расскажите, пожалуйста.
— Расскажите, расскажите, — эхом отозвались голоса других детей.
Он долго молчал, словно подбирая слова. Свет единственной лампы дрожал на каменных стенах, выхватывая из темноты лица людей.
— Наверное, из-за жадности, — сказал он. — В начале тех лет, примерно два десятилетия назад, эгоизм перестал быть пороком. Он стал главным ориентиром и стилем жизни. «Думай только о себе». «Бери своё». «Не будь слабаком». Сочувствие стало считаться слабостью. Помогать другим — глупостью. А личный успех сделали эталоном. Но какой ценой доставался этот успех?
Он усмехнулся горько:
— Об этом старались не говорить.
В пещере было тихо. Только где-то капала вода.
— Сильные грабили слабых, — продолжил Бхагат. — И это была не случайность, а норма жизни и условие благополучия. Так было и с отдельными людьми, которые имели большую часть богатств мира, а остальные жили в нищете, так было и с отдельными странами.
Вдруг вмешался в разговор лекарь-монах Ньима.
— Так бывает, когда в теле появляется опухоль, которая безудержно растёт, истощая весь организм. Она искренне считает, что её личное благополучие будет длиться вечно.
— Всё верно, — подтвердил Бхагат. — Так и они: верили, что можно бесконечно процветать за счёт других.
Он перевёл дыхание. Голос его стал тише, но не потерял твёрдости.
— К этому времени опухоли человечества в виде сильнейших стран уже захватили всё тело земли. Мир был поделён. Все ресурсы, все рынки, все пути — за кем-то закреплены. Но аппетиты росли, и всё чаще то тут, то там начинались войны за передел сфер влияния. Подобно голодным шакалам, они вырывали друг у друга остатки добычи.
Бхагат замолчал. Кто-то из дальнего угла кашлянул. Лампа едва освещала его лицо, и в этом полумраке он казался человеком из другого мира.
— Из-за наличия ядерного оружия прямых столкновений между ними уже не было, — снова заговорил он. — Времена открытых войн ушли в прошлое, но сама война никуда не делась. Скорее даже наоборот — стала обыденностью. Хищники воевали между собой через третьи страны, устраивая локальные конфликты, революции, подрывая экономику друг друга то внезапными ударами, то кибератаками, а то и просто экономическим удушением.
— Про землю уже никто не думал, — сказал он наконец. — Вернее, думали, но как о ресурсе. О том, что можно выжать, — и выжимали без жалости. Леса горели, реки мелели, воздух густел. А восстановление, забота, равновесие — эти слова стали почти неприличными. И чем сильнее мир увязал в безумии, тем упорнее они не хотели замечать очевидное.
Он посмотрел на Гиту. В глазах его не было ни гнева, ни осуждения — только печаль.
— Понимаешь, Гита, — сказал он, — они забыли, что дышат тем же воздухом. Они решили, что можно отгородиться стеной от всего мира. Они думали, что они уже боги. Что им можно всё. И они не хотели замечать чужого страдания — ни людей, ни земли.
Наступила тишина. Гита долго молчала, а потом запела:
Но Время шлёт свой приговор немой —
Рука людская тянется к богатству,
В святилище врывается с войной,
Безумное людское братство.
О, внемли, друг! Сей хрупкий мир
Творцом небесным нам дарован.
В нём — отблеск вечных, неизменных лир,
Сам Кришна им был очарован.
Да не коснётся жажды тень губящей
Ручья прозрачного, цветка полей.
Храните мир с молитвою горящей,
Чтоб не остаться в поздней скорби дней.
Опять прозвучал припев, и люди стали подпевать: «Сей хрупкий мир Творцом небесным нам дарован...»
Так исцелите алчности недуг,
Что душит в нас и нежность, и участье,
Чтоб не пришлось, утратив дивный круг,
В пустыне плакать о потере счастья.
Последние слова затихли, растворившись в капанье конденсата. Наступила тяжёлая тишина.
Глава 9. Смола и пепел
Прошло около недели. Большие старинные монастырские песочные часы помогали следить за временем и наладить быт. Многие монахи погрузились в глубокую медитацию, что позволяло экономить запасы. Поскольку Тензин обещал Гите рассказать древнюю Махабхарату — Джаю, он остался. Пещера и подвалы постепенно обживались. Свет берегли, люди привыкали жить на ощупь: по голосам, по шорохам, по памяти тела.
Живя в полумраке, обострились слух и ощущения. Но ещё больше обострилось воображение, которое скрашивало серые будни, а самыми яркими стали сны, в которых было всё то, чего так не хватало здесь.
Гита развлекала детей и взрослых сказками и своими песнями, которые придумывала и запоминала.
Каждый день Тензин рассказывал первую главу Джаи, и Гита учила её наизусть. К концу третьего дня она её выучила, но старый монах упорно настаивал на том, чтобы она продолжала её учить.
К концу недели вечером, когда малыши уснули, она подошла к Тензину. Старый монах сидел у дальней стены, перебирая чётки, и, казалось, ждал её.
— Садись, — сказал он.
Гита опустилась на циновку рядом.
— Я думала о том, что рассказывал дядя Бхагат, — начала она. — О жадности. О странах, которые похожи на опухоль. О людях, которые думают только о себе.
— И что ты подумала?
— Это ведь как в первой главе. Только там не страны, а семьи. Кауравы — это те самые хищники, которые считают себя хозяевами. А Пандавы — обычные люди. Они не хотят власти, они просто хотят жить.
Тензин перестал перебирать чётки.
— Продолжай.
— Только вот Пандавы — они родились от богов. Получается, и мы тоже родились от богов.
— Конечно, все люди по духу рождены от бога, поэтому все равны и все друг другу братья и сёстры по духу.
— Получается, что Кауравы — это те, кто забыл.
— Верно, — сказал Тензин. — Поэтому Пандавы здесь — не только угнетённые. Они — те, кто ещё помнит. Кто не забыл, что человек — часть земли, а не её хозяин.
— Значит, это история не просто про две семьи, — медленно произнесла Гита. — Это два жизненных пути, который выбирает для себя человек.
Тензин улыбнулся одними глазами:
— Вот теперь ты действительно выучила первую главу.
Гита радостно взвизгнула и спросила:
— Тензин-ла, значит, пришло время второй главы?
— Значит, пришло время.
— Ура!
Монах посмотрел на неё внимательно, затем кивнул:
— Тогда слушай так, как слушают не ушами, а сердцем.
Он откинул голову к стене и заговорил.
________________________________________
Их должны были убить во сне.
Дурьодхана, старший из Кауравов, рано понял простую истину: время не лечит зависть, оно даёт ей прорасти. С каждым годом Пандавы становились сильнее. Бхима играючи ломал хребты его лучшим борцам. Арджуна на состязаниях в стрельбе попадал в цель, которую сам ещё не успел разглядеть. Народ шептался: вот истинные наследники, вот львы, вернувшиеся в своё логово. Дурьодхана слушал этот шёпот, и желчь подступала к горлу.
Слепой отец его, Дхритараштра, молчал. Он всегда молчал. Но именно его молчание, густое и податливое, как болотная жижа, позволяло зреть любым замыслам. Когда Дурьодхана впервые произнёс слово «убить», отец не вскрикнул. Он лишь повернул незрячее лицо к окну и спросил: «Как?»
Так родился план Варанаваты.
Варанавата — город, куда Дурьодхана с поклонами и лживыми улыбками отправил Пандавов на праздник. Он говорил о почестях, о любви народной, о желании разделить славу. Кунти, мать Пандавов, слушала его речи и чувствовала холод в кончиках пальцев. Но отказаться было нельзя — отказ был бы оскорблением, а оскорбление — началом войны. Они пошли, как быки на бойню.
Дурьодхана вызвал своего верного слугу Пурочану, человека с лицом без выражения и руками без дрожи. Приказ был прост: построить для Пандавов дом. Дом из кедра, бамбука и шеллака. Дом, насквозь пропитанный смолой, топлёным маслом и сухим тростником. Дом, который вспыхнет от одной искры, как погребальный костёр. Дом-ловушка. Спальня должна была стать печью, стены — языками пламени, крыша — погребальным саваном.
Пурочана выстроил его быстро. Он был искусен.
Пандавы вошли в этот дом и сразу поняли всё. Запах смолы невозможно скрыть. Он лип к ноздрям, оседал на языке маслянистой горечью. Бхима, самый сильный, рвался выйти и разорвать заговорщиков голыми руками. Но старший, Юдхиштхира, остановил его.
— Нас убьют не смолой, — сказал он тихо. — Нас убьют поспешностью. Если мы выйдем сейчас, они нападут открыто, и мы погибнем, не зная, кто враг, а кто друг. Мы должны умереть для них. Только так мы выживем.
Они начали рыть подземный ход. Ночами, бесшумно, вынося землю в складках одежд. Бхима вгрызался в почву, как крот, ослеплённый яростью. Кунти держала светильник, Арджуна стоял на страже. Проход рос — узкий, тёмный, ведущий в лес за городской стеной. Свобода была в нескольких локтях под землёй.
Ждали они почти год. Дурьодхана торопил Пурочану, Пурочана ждал ветреной ночи. И вот — ветер подул.
В ту ночь Кунти устроила пир для горожан. Она кормила бедняков, поила брахманов, раздавала золото. Тысячи людей пришли к дому из смолы. Пурочана стоял в толпе и улыбался: чем больше свидетелей, тем убедительнее будет трагедия. Когда пир закончился и гости разошлись, Кунти пригласила в дом на ночлег женщину из лесов с пятью сыновьями. Она была из племени нишадов, темнокожая, привыкшая к земле и золе. Кунти уложила их в своей спальне, накормила допьяна и дождалась, пока они заснут.
А потом Пандавы ушли в подземный ход.
Бхима шёл последним. Он задержался на миг у выхода, глядя на спящую семью нишадов — невинных, обречённых стать их двойниками в смерти. Что-то дрогнуло в его груди, но времени на жалость не было.
Дом вспыхнул мгновенно. Смола закричала пламенем. Огонь взметнулся к небесам, освещая всю Варанавату алым, дрожащим светом. Горожане проснулись от воя — человеческого, звериного, неразличимого. Шесть тел, не успевших проснуться, превратились в уголь.
Утром на пепелище нашли обгоревшие кости. Пурочана, не сумевший убежать от огня, который сам разжёг, тоже сгорел — он слишком долго ждал у дверей, надеясь убедиться, что никто не выйдет. Ирония была жестокой.
Дурьодхана объявил траур. Он плакал на людях настоящими слезами — слезами радости, которые все приняли за скорбь. Хастинапура надела белые одежды. Слепой царь Дхритараштра совершил погребальные обряды по пятерым племянникам, которых он позволил убить. Его руки не дрожали, когда он возливал воду мёртвым.
А в это время Пандавы шли лесом. Босые, безоружные, в одежде, пропахшей дымом. Позади остался ложный пепел и чужие кости. Впереди — неизвестность, тёмная чаща и необходимость стать никем. Они умерли для мира, и мир вздохнул с облегчением, не зная, что самое страшное ещё впереди.
Их путь вёл в тень.
________________________________________
Тензин умолк.
Долго никто не произносил ни слова. Гита сидела, обхватив колени руками, и смотрела на светящийся в главной комнате огонёк лампы. Перед её глазами всё ещё стоял горящий дом, слепой царь, женщина из лесов с пятью сыновьями.
Глава 10. Сурья
После вчерашней беседы Гита поняла правила игры, которые придумал старый монах. Нужно было не просто выучить главу, но и понять её содержание. Теперь Гита была почти уверена: ответ на новую загадку даст Бхагат.
Чтобы не возникало лишних вопросов о том, справедливо ли распределяется еда, сложился определённый ритуал. Люди собирались есть все вместе, а после — пели песни и рассказывали разные истории.
— Дядя Бхагат, а в те времена, когда сильные страны делили мир и рвали его на части, что тогда было с простыми людьми?
Бхагат задумался и посмотрел куда-то в темноту, будто видел там не камень, а что-то другое.
— Простые люди стали просто не нужны, и от них хищники решили избавиться, — ответил он.
— Как это?
— А вот так. В далёкие времена человек был нужен хозяевам жизни, потому что работал на земле. Он пахал, сеял, собирал урожай, который те потом забирали себе, оставляя ему лишь малую часть для выживания. Потом появились трактора, которые стали помогать выращивать урожай, но люди от этого меньше работать не стали.
— Как так?
— Они просто стали не нужны хозяевам в таком количестве. Но тогда этого никто не понял, потому что труд людей стал нужен на заводе.
— Где они за свою работу так же получали крохи со стола хозяев жизни?
— Именно так.
— А потом?
— А потом и на заводах ситуация повторилась. Автоматизация привела к тому, что и там люди постепенно становились всё меньше нужны, и они пошли работать в кабинеты — офисы.
— А потом?
— А потом наступило время, когда в офисы пришла автоматизация.
— Искусственный интеллект!
— Да, всё верно. Если машины и механизмы избавили человека от физического труда, то искусственный интеллект избавил его от труда умственного.
— Но человек не стал свободен?
— Нет. Просто в очередной раз он стал не нужен. Но в этот раз уже окончательно.
Гита нахмурилась.
— Понятно. А как хищники избавлялись от ненужных людей?
— Примерно так же, как варят живую лягушку.
— Я не очень понимаю.
— Если хочешь сварить заживо лягушку, то воду надо нагревать постепенно. Тогда она не замечает, что что-то не так, — и вуаля: готов французский лягушачий суп.
Бхагат улыбнулся, но глаза его остались грустными и серьёзными.
— Так как же варили суп хищники? — продолжала упорствовать Гита.
— Ну что же, ладно. Раз уж ты настаиваешь. Методы были разные, но принцип был один: люди не должны были понимать, что на самом деле происходит.
Как и с супом, всё происходило постепенно. Проще всего было убивать тех, кто ещё не родился. В богатых странах люди отказывались от рождения детей, потому что, будучи эгоистами, не хотели обременять себя лишними заботами. К тому же в тех странах рождение и воспитание ребёнка стало очень дорогим удовольствием, которое не каждый мог себе позволить.
— А в бедных странах?
— А в бедных странах людей просто стравливали друг с другом в различных конфликтах — начиная с революций и заканчивая локальными войнами за передел сфер влияния. Их кормили страхом. Внушали: «Бойся соседа. Бойся другой страны. Бойся чужого языка, чужой веры, чужого цвета кожи».
— Понятно.
— Хочешь ещё узнать, как варили самый изысканный суп?
— Да.
— Человеку внушали, что он должен совершенствоваться, расти над собой, становиться лучше, чтобы быть востребованным на рынке труда. Человеку внушали, что он сам виноват в том, что бедный и что у него нет работы. Не лучше было и тем, кто работал: они трудились на износ, каждый день, живя в страхе, что могут потерять работу.
— А почему это изысканный суп?
— А потому, что, оказавшись в таких условиях, люди сами себя убивали. В какой-то момент они не выдерживали и, чтобы справиться со стрессом, начинали употреблять алкоголь и наркотики. Таким образом, они добровольно убивали себя сами.
— Неужели этого никто не замечал? Как это возможно?
— Во многих странах людям создали удобный мир иллюзий. Кто-то уходил в этот мир, употребляя алкоголь и наркотики, а кто побогаче — уходил в мир комфорта потребления и виртуальной реальности.
— Это как это?
— Представь: ты просыпаешься, а тебя уже ждёт еда. Тебе скучно — включай экран телефона или телевизора. Тебе грустно — вот картинка, вот музыка, вот чужое веселье. И всё это ради того, чтобы ты не думал и не задавал лишних вопросов.
Схема простая. Вот тебе счастливая жизнь: заработал — потрать. Не можешь заработать — сам виноват.
Гита долго молчала, а затем спросила:
— А что было с теми, кто думал и всё понимал?
— Поначалу таких людей было немного. А потом случилось то, чего хищники не ожидали.
— Что?
— Технологии, которые они создали, чтобы контролировать и разобщать людей, стали помогать людям осознавать реальность. Люди поняли, что враг не в другой стране. Враг — это те, кто натравливает одних на других.
— И они восстали?
— Нет. Они понимали, что если восстанут, то их уничтожат. Поэтому многие продолжали жить как прежде, но при этом стали создавать горизонтальные связи и ушли в цифровое подполье.
— Горизонтальные связи?
— Да. Это как у нас здесь: каждый помогает другому, чем может.
— А немногие?
— А немногие стали уходить жить на непригодные, заброшенные территории.
— А что хищники?
— Они были уверены, что всё под контролем.
Бхагата перебила Киран.
— Тише! Слышите?
Все замерли. Наступила тишина, и стало казаться, что кто-то скребётся в дверь.
— Слышите? — повторила Киран, прижимаясь к матери.
Бхагат поднял руку, призывая к тишине. Звук повторился. Теперь уже отчётливее: царапанье, потом короткий, жалобный писк.
— Это кошка, — сказала Киран.
Бхагат и Джагат переглянулись, затем подошли к двери. Засов отодвинули медленно, с оглядкой.
На пороге, в полосе мутного света, сидела кошка.
Тощая, с облезлой рыжеватой шерстью, с поджатым хвостом. Она не бросилась внутрь. Не убежала. Просто сидела и смотрела на людей большими жёлтыми глазами.
— Боже мой, — прошептала Киран. — Живая...
— Не подходите, — всё так же спокойно сказал Бхагат. — Она была снаружи. На ней может быть пыль.
Вдруг вперёд выступил Наванг.
Все знали, что после возвращения он почти не говорил. Сидел у стены, смотрел в одну точку, отказывался от еды. Иногда его трясло — не от холода, а от того, что он снова видел тропу, по которой они бежали, и слышал крик Пасанга.
И вот теперь он сделал шаг. Потом ещё один.
— Я вымою её. Дайте что-нибудь съестное, чтобы приманить, — твёрдо сказал он.
Наванг сел на корточки у входа, протянул ладонь. Кошка замерла, понюхала пальцы, потом осторожно переступила порог и жадно принялась за еду. Затем он взял её на руки — легонько, как берут что-то бесконечно хрупкое. Кошка не сопротивлялась.
Он мыл её молча, сосредоточенно. Гладил мокрую шерсть, промывал лапы, вычёсывал колтуны.
— Чистая, — сказал наконец Наванг, заворачивая её в сухую тряпку.
Она прижалась к его груди и впервые за всё время громко замурчала, как мотор.
— Пракаш, теперь у нас есть ещё один дизель, — улыбаясь, сказал Джагат.
Люди заулыбались в ответ. Кто-то украдкой вытер глаза.
— Как назовёшь? — спросила Гита, присаживаясь рядом.
Наванг долго молчал. Потом ответил:
— Сурья, солнышко моё.
Глава 11. Ставка
Сурья быстро шла на поправку и через неделю уже была всеобщей любимицей. Дети бегали за ней, гладили, играли. Кошка ходила между людей с видом хозяйки, но сидела на руках только у Наванга и при этом громко мурчала, как маленький мотор.
Вскоре в одну из условных ночей Наванг проснулся от того, что Сурья сидела у его циновки и держала в зубах серый, обмякший комок.
— Смотрите, — тихо позвал Наванг.
Люди обернулись. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся. Пракаш, разглядев крысу, уважительно произнёс:
— Вот это Сурья.
— Да это же наша спасительница, — поправил Джагат. — Хранительница зерна.
С этого момента Сурья перестала быть просто маленьким солнышком, которое дарило детям свет радости. Она стала частью большой семьи, где каждый вносил посильный вклад в общее выживание.
________________________________________
Тем временем Гита учила вторую главу.
Она повторяла её каждый день — сначала вслух, потом про себя, шёпотом, одними губами. Тензин-ла почти не вмешивался. Только слушал, закрыв глаза, и иногда кивал: «Ещё раз. Медленнее. Вдумывайся».
К концу недели Гита знала текст так же твёрдо, как и первую главу. Вечером она подошла к Тензину.
— Кажется, я поняла смысл второй главы, — сказала она.
— Это хорошо, — улыбнулся старый монах. — Тогда рассказывай.
— Лаковый дом — это искусственный мир, который хищники построили для простых людей.
— Продолжай.
— Они сделали его удобным. Красивым. Тёплым. Внутри было всё — еда, развлечения, спокойствие. Но всё это было пропитано ложью. Люди смутно чувствовали подвох, но осознали его далеко не все.
Тензин медленно кивнул:
— И кто тогда невинные сгоревшие из той, древней истории?
— Это те, кто пировал, верил в иллюзию благополучия и так и не проснулся. Кто так и не осознал, что всё это была ложь. Их сожгли в тех самых войнах за передел мира.
Тензин долго молчал. Потом сказал:
— Всё так.
На этот раз Гита не радовалась своему открытию. Она сидела в задумчивости и молчала.
— Ты готова услышать третью главу?
— Я готова, — с серьёзным выражением лица решительно ответила Гита.
Монах посмотрел на неё внимательно, затем перевёл взгляд на огонёк лампы и заговорил.
________________________________________
Они вышли из тени не сразу.
Годы, проведённые в безвестности, закалили их. Пандавы скитались по лесам, скрывая лица под корой и золой, поступали на службу к чужим царям, добывали оружие и союзников. Они вернулись не просителями — завоевателями. Когда пришло время, они потребовали свою долю царства, и перепуганный Дхритараштра, чьё молчание всегда было формой соучастия, отдал им Кхандавапрастху — пустошь, заросшую колючим кустарником, землю, где не пели птицы.
Они построили на этой пустоши Индрапрастху.
Город вырос, как сон, ставший явью. Белые дворцы, мраморные полы, бассейны, в которых отражалось небо. Золото текло рекой, данники везли шелка и слоновую кость. Юдхиштхира правил мудро, справедливо, почти стерильно. Слух о его богатстве и добродетели дошёл до самых дальних берегов. И тогда он совершил роковую ошибку — объявил о жертвоприношении Раджасуя, древнем ритуале, провозглашающем царя царей.
Дурьодхана прибыл в Индрапрастху как гость. Он шёл по залам из лунного камня, и каждый шаг отдавался в его груди глухим ударом. Он видел хрустальные полы, которые принимал за воду, и падал в них, под смех слуг. Он видел воду, которую принимал за хрусталь, и ступал в неё, намокая до пояса. Смех был негромким, почтительным, но он резал острее ножа. Дурьодхана покинул город с одним-единственным желанием: уничтожить его.
Зависть — чувство банальное. Но доведённая до предела, она становится формой безумия. Дурьодхана не мог ни есть, ни спать. Он лежал в своих покоях, отвернувшись к стене, и отказывался говорить. Тогда его дядя, Шакуни, человек с глазами игрока и душой ростовщика, произнёс спасительное слово:
— Кости.
Шакуни знал то, чего не знал никто. Он играл в кости так, как дышат другие люди — не задумываясь. Сами кости, которыми он пользовался, были сделаны из костей его умершего отца и слушались его мыслей. Он сказал племяннику просто: «Пригласи Юдхиштхиру на игру. Он царь, он не сможет отказаться, ибо отказ от вызова есть трусость. Он благочестив, но у него есть порок, о котором он сам не знает. Он не умеет останавливаться».
Так и вышло.
Гонец прибыл в Индрапрастху с приглашением. Юдхиштхира выслушал его молча. Он знал, что это ловушка. Знал, что игра в кости уже погубила многие царства. Но дхарма царя — принимать вызов. А может быть, ему просто хотелось узнать: действительно ли он не умеет останавливаться?
Он поехал в Хастинапуру с братьями и женой.
Зал, где проходила игра, был полон. Старейшины, военачальники, брахманы — все собрались смотреть. Воздух был густым от масляных светильников и предвкушения. Юдхиштхира сел напротив Шакуни. Их разделяла доска, расчерченная на квадраты. Кости легли в руку Шакуни как живые.
Первая ставка: золото Индрапрастхи. Бросок. Проигрыш.
Вторая ставка: колесницы и кони. Проигрыш.
Третья ставка: слоны и рабы. Проигрыш.
Юдхиштхира бледнел, но не останавливался. Его глаза остекленели. Азарт — демон, рядящийся в одежды долга — взял его за горло. Он проигрывал армию за армией, казну за казной. Братья стояли за его спиной, стиснув зубы. Бхима рвался перевернуть доску, но Арджуна держал его за плечо. Дурьодхана сидел на возвышении, и лицо его светилось тихим, почти религиозным счастьем.
— Ты проиграл всё, что имел, — произнёс Шакуни мягко, почти ласково. — Но у тебя осталось кое-что ещё. У тебя есть братья. Ставь их.
И Юдхиштхира поставил.
Сначала Накулу, прекрасного, как утренняя звезда. Бросок. Проигрыш.
Потом Сахадеву, знавшего прошлое и будущее. Проигрыш.
Арджуну, величайшего воина мира. Проигрыш.
Бхиму, чьей силы боялись горы. Проигрыш.
Зал замер. Старейшины закрыли лица. Дурьодхана впился пальцами в подлокотники трона.
— У тебя остался ты сам, — сказал Шакуни. — Ставь себя.
Юдхиштхира поставил себя — и проиграл. Теперь он был рабом. Царь царей стал имуществом.
Но Шакуни не насытился. Его голос упал до шёпота, слышного всем:
— У тебя есть ещё одна ставка. Драупади. Твоя жена. Царица. Ставь её. Может быть, она отыграет всё назад.
И он поставил Драупади.
Вот этот бросок, этот звук падающих костей и был концом мира, который они знали. Драупади, царица Пандавов, женщина, чей взгляд ломал судьбы, была проиграна в кости её собственным мужем.
Дурьодхана встал. Его голос был медовым:
— Приведите её в зал.
И послал за ней слугу.
________________________________________
Монах закончил рассказ. Гита сидела рядом, прижавшись одним боком к нему.
— Тензин-ла, можно вас кое о чём попросить?
— Я слушаю тебя.
— Можно я буду называть вас дедушка Тензин?
— Можно.
Гита обняла старика и почувствовала, что теперь ей не холодно, потому что на сердце у неё стало радостно и тепло.
Глава 12. Новая жизнь
Сурья, как мудрая хозяйка, контролировала популяцию крыс и полностью их не истребляла. Все здесь цеплялись за жизнь, всех объединила одна цель — выживание.
Кормить новых питомцев в планы не входило, и если бы не идея Джагата, в будущем ситуация с запасами могла стать критической.
Идея пришла к Джагату сразу, как только подвалы монастыря стали для них новым домом. В тот день он стоял у входа в стойло, глядя, как яки переминаются в темноте, как пар от их дыхания поднимается к каменному своду. Здесь было теплее, чем в остальных залах, — животные дышали, и их тепло копилось в замкнутом пространстве. И пахло тут не так, как в людских кельях. Не отчаянием, а живой, влажной землёй.
— Выращивали у нас грибы, — произнёс он задумчиво, ни к кому не обращаясь.
Пракаш, сидевший рядом на перевёрнутой бадье, поднял голову:
— Грибы? Здесь?
— А почему нет? Тепло, темно, влажно. Навоз есть. Солома есть. Компост сделаем — грибы вырастут.
Пракаш только покачал головой. Но спорить не стал.
Через день работа закипела.
Джагат прекрасно помнил, как в Пенджабе растил шампиньоны в подвале — в те годы, когда летом земля раскалялась так, что спасал только подпол. Технология была несложной: смешать навоз с соломой, увлажнить, дать массе перегореть, а потом заложить мицелий. Здесь, в подземелье, всё было почти так же, только удобрений больше, а воды — куда меньше.
— Воду не тронем, — сразу сказал он. — Компост будем увлажнять тем, что есть.
Никто не переспросил. И так было понятно, о чём речь.
В дальнем углу, сразу за стойлом, отгородили закуток. Смешали ячий навоз с человеческими отходами, добавили резаную солому. Массу уложили в кучу и накрыли рогожей. Через несколько дней куча начала «дышать» — внутри пошло тепло. Пракаш, зашедший проверить, даже присвистнул:
— Горит, как печка.
— Это микробы работают, — объяснил Джагат. — Они и согревают, и готовят землю.
Готовый компост разложили по деревянным ящикам — их сколотили из остатков тележных досок. Сверху посеяли грибницу, которую Джагат умудрился сохранить ещё с прошлой жизни, — в холщовом мешочке, среди личных вещей.
С тех пор прошло чуть больше месяца, и в этот день, как обычно, люди собрались на обед. Внезапно вперёд, ближе к свету, вышел Джагат.
— Друзья, хочу поделиться радостной новостью, — восторженно сказал фермер. — У нас получилось. Грибница прижилась. Скоро будет первый урожай. Пойдёмте.
Он взял фонарь и повёл всех за собой. На тёмной, влажной земле, разложенной в деревянных ящиках, пробивались маленькие грибы, похожие на жемчужные бусины. Они не пахли ни навозом, ни сыростью. Они пахли жизнью.
— Значит, будем жить! — воскликнул Бхагат, и по залу прокатился радостный смех.
— Будем жить, брат! Обязательно будем! — ответил Джагат.
Воодушевлённые люди вернулись обедать в общий зал. В этот день всем пища казалась особенно вкусной.
Гита ела вместе со всеми, но ей никак не давала покоя загадка третьей главы. Как мог Юдхиштхира всё проиграть? Почему он не мог остановиться? И что это за игра такая, от которой нельзя отказаться, но при этом заранее ясно, кто победит?
Слова главы она уже неделю знала как свои пять пальцев, но выучить её никак не удавалось.
Оставалась надежда на дядю Бхагата. Сегодня ситуация была подходящая, и Гита решилась воспользоваться моментом и спросить.
— Дядя Бхагат, — начала она, — а расскажите, что было с теми, кто осознал обман и ушёл в подполье.
Было видно, как радостная улыбка исчезла с его лица и он нахмурился. Затем пронзительно посмотрел в глаза Гите и сказал:
— Ты спрашиваешь, что было с нами?
— Да, — робко ответила Гита.
Джагат положил руку на плечо брата.
— Всё в порядке, всё в порядке, — ответил Бхагат.
— Такие люди, как мы, которые осознали обман хищников, осознали ещё одну вещь. Единственный способ выжить — это начать жить по принципам справедливости и милосердия. Жить так, как тысячи лет учили великие учителя. Жить как люди, а не как дикие звери.
На последней фразе Бхагат повысил голос, и Джагат снова положил руку ему на плечо.
— Всё в порядке, брат, — ответил Бхагат, успокаиваясь.
— Собственно, так мы и начали жить, помогать друг другу по всему миру, кто чем может. В один момент оказалось, что нас уже не тысячи, а миллионы. Мы стали силой и перестали прятаться и шифроваться. Мы заявили о том, что наступила эра милосердия. Что мы не имеем права убивать кого-либо, ибо это противоречит словам великих учителей. Мы хотим жить так, как они учили.
— Всё так и было, — подтвердил Пракаш.
— А что хищники? — робко спросила Гита.
— Они побоялись тогда нас уничтожить.
— Почему?
— Потому что, сделай это, — тогда бы все поняли, кто они есть на самом деле.
— Что они волки в овечьих шкурах?
— Именно так. Лучше и не скажешь.
В общем, не нужны им были мученики. Они решили сделать из нас наивных мечтателей и утопистов и выставить наши принципы на посмешище.
— И что дальше?
— Дальше мы стали выживать на самых непригодных землях, соблюдая принципы великих учителей.
— На зло сильным мира, — добавил Пракаш и улыбнулся.
— Именно так. Когда они увидели, что можно жить по-человечески и процветать, когда увидели, что все мы сыты, одеты, обуты, а самое главное — счастливы, вот тогда они закипели от злобы и ярости.
— И что же случилось потом?
— Тогда мы точно знали, что путь милосердия — это единственный путь к спасению. Но этот путь подразумевает принцип непротивления злу.
— Это как?
— А вот так. Великие учителя говорили: хотят у тебя забрать рубашку — отдай и кафтан. Ударят по правой щеке — подставь и левую.
Зная это правило, хищники пришли и стали нас грабить. Они всё отобрали, но мало того — они издевались и глумились над нами, а мы терпели и не сопротивлялись.
Все видели, что происходит. Весь мир содрогнулся. Маски были сброшены, волки показали своё истинное лицо. Все видели, что творится кощунство, но молчали.
Волки ликовали, празднуя победу. Но на самом деле тогда впервые победили мы, ибо весь мир теперь знал правду. Весь мир теперь знал, что человечество отвергло путь милосердия.
— А потом?
— А потом ты уже знаешь, что было. Мы опять ушли в тень и стали копить силы, но уже для решающей битвы сил сопротивления с волками, на которых порвалась овечья шкура, — улыбаясь, закончил Бхагат.
Гита радостно заулыбалась. Эту часть истории она уже знала. Она знала, что волкам надрали хвосты, так же как знала и о том, какой ценой это далось.
Гита теперь поняла, во что играл Юдхиштхира и почему он не мог остановиться, хоть ясно понимал, что всё потеряет.
Эпилог
Они стояли в сердцевине тишины, а вокруг уже начинался ад.
Арджуна стоял на колеснице, выпрямившись, с Гандивой в руке, но его глаза всё еще были расширены от пережитого видения. Он был готов сражаться, но не понимал до конца — зачем.
— Ты поднял лук, — сказал Кришна. — Но в сердце твоем всё еще бой. Не с ними, — он кивнул в сторону армии Кауравов, — а с самим собой. Этот бой важнее. И он должен закончиться сейчас.
Вокруг них время замедлилось. Крики, лязг металла, топот ног — всё это отодвинулось, стало фоном, как шум далекого водопада. Колесница превратилась в остров. И на этом острове Кришна начал говорить.
Ты думаешь, что отказ от битвы — это сострадание. Но это не сострадание. Это невежество.
Кришна говорил спокойно, почти буднично.
— Ты смотришь на тела. Я смотрю на души. Тело рождается и умирает. Оно — одежда, которую душа снимает, когда она изнашивается. Тот, кто родился, непременно умрет. Тот, кто умер, непременно родится снова. Это круг. Ты не можешь разорвать его мечом. Ты можешь только исполнить свою роль в нем.
Арджуна слушал, не перебивая.
— Ты — кшатрий. Воин. Твоя дхарма — сражаться за правое дело. Это не выбор. Это твоя природа. Если ты откажешься, ты совершишь грех против самого себя. Не против богов — против своего естества. Твоя рука создана для тетивы, твой глаз — для прицела. Отказ от этого — не святость. Это трусость. А трусость, рядящаяся в ризы мудрости, — худший из пороков.
— Но почему? — голос Арджуны был хриплым. — Почему правое дело требует убийства? Разве нельзя решить иначе?
— Можно. Но не сейчас. Не с этими людьми. Ты пробовал, Арджуна. Ты просил мир. Ты соглашался на изгнание. Ты предлагал им всего пять деревень — пять жалких деревушек вместо половины царства. Они ответили отказом. Дурьодхана сказал: даже игольного острия земли не дам. Он выбрал это. Они выбрали. Ты лишь даешь им то, что они сами призвали.
Арджуна опустил взгляд на свои руки, всё еще дрожащие. Потом снова поднял глаза на Кришну.
— Но кто ты? Ты — мой друг. Мой колесничий. Ты — тот, кто только что показал мне вселенную в своей груди. Кто ты на самом деле?
Кришна улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти печальной.
— Я — всё. Я — ритуал и жертва. Я — огонь и то, что горит в огне. Я — отец этого мира, и мать, и опора. Я — смерть, уносящая всё, и я — рождение всего, что будет. Я — время, Арджуна. Я — время, которое пожирает миры. Все эти воины, — он обвел рукой горизонт, — уже убиты мной. Ты лишь орудие. Ты думаешь, что решаешь, но решение принято задолго до того, как твоя мать родила тебя.
Наступила тишина. Она длилась одно мгновение. Или целую вечность.
Потом Арджуна глубоко вздохнул. Плечи его расправились. Челюсть сжалась. Что-то в нем умерло в этот момент — или, наоборот, что-то родилось. Тот Арджуна, что плакал на дне колесницы, исчез. Остался другой. Холодный. Чистый. Страшный.
Он поднял Гандиву. Тетива запела, натягиваясь до отказа. Первая стрела легла на ложе.
— Я сделаю это, — сказал он. — Не ради царства. Не ради мести. Ради тебя.
Кришна кивнул. Он хлестнул коней, и колесница рванулась вперед, в самую гущу.
И тогда мир, застывший на время их разговора, взорвался.
Свидетельство о публикации №226083000671