Сухое и мокрое...

Коммуналка в Марьиной Роще напоминала тамбур поезда или ковчег. Её потрепанные ветрами времени стены, казалось, с трудом сдерживали внутри себя то самое хрупкое, настоящее вещество жизни, которое в остальном городе давно заменили на лозунги. Евгений смотрел на хмурое московское небо, бережно сжимая в руках свежий номер газеты «Красный Будуар» с его первыми стихами на третей полосе.

Бывалые литераторы дали начинающему поэту совет, обязательный к исполнению: первый гонорар нужно пропить, иначе капризный муз больше никогда не вернется. Местом для ритуального сожжения денег был выбран лучший столичный ресторан, рекомендованный всё теми же бывалыми литераторами.

Евгений сел за столик, сияя своим фирменным клетчатым пиджаком. К нему неторопливо приблизился официант — человек с лицом грустного буддийского божества, запертого в теле гастрономического пажа.

— Сухого вина, пожалуйста, — гордо выдохнул Евгений. Он никогда раньше его не пил и втайне ожидал, что ему принесут чудодейственные растворимые таблетки вроде сухого спирта.

Официант вернулся быстро, бесшумно поставив на скатерть тяжелый бокал, до краев наполненный жидким рубином. Евгений удивленно моргнул:
— Я же заказывал сухое.
— Извините, — крайне вежливо ответил служитель общепита. — Сухое кончилось. Осталось только мокрое.

В этот миг стены ресторана слегка качнулись, как палуба корабля. Евгений замер. Словосочетание «мокрое вино» вдруг пробило брешь в его восприятии реальности. Он понял, что вся окружающая их Москва — с ее парадами и сталинским ампиром — была лишь зыбкой, мокрой иллюзией, а настоящее, «сухое» бытие существовало лишь в его крепко запаянном сознании, как в воздушном мешке.

Потрясенный этим внезапным озарением, Евгений залез в карман пиджака, достал новенькую сторублевку и по-барски опустил ее на стол.

Официант невозмутимо накрыл сторублевку ладонью, а затем, аккуратно взяв локоть поэта, отвел его в сторону — к тяжелой бархатной портьере, отделявшей зал от служебного коридора. Там он аккуратно вернул хрустящую банкноту в нагрудный карман Евгения.

— Молодой человек, в нашем секторе столичного общепита оставлять принято не больше двадцати процентов от общей суммы.

— Но почему? — удивился Евгений, чья душа еще летела над миром на парусах поэзии.

— Потому что сто рублей чаевых за бокал кислятины — это слишком много, — пояснил официант, заговорщически подмигивая. — Администратор подумает, что вы валютчик, ОБХСС решит, что вы цеховик, а реальность, что вам здесь не место. Не ломайте декорации раньше времени, доиграйте свою роль...

Хранитель меню развернулся и растаял в темноте коридора. Евгений остался стоять у портьеры. За окном ресторана плыл сквозь лихолетья двадцатый век, а в кармане его клетчатого пиджака, как в Мавзолее, тихо лежал бумажный Ленин, охраняемый нерушимым законом двадцати процентов. Поэт надел пальто, кепку и вышел восвояси.