К читателю.
Перед вами необычная книга: дело в том, что по содержанию ее нельзя отнести к какому-то определенному жанру. Более всего это похоже на Центон. Так называют произведение которое целиком составлено из цитат или фрагментов других текстов.
Это - рой мыслей. Каждая из них могла бы превратиться в отдельную книгу. Идеи и замыслы ненаписанных толстых книг собраны вместе и это, как я думаю, самое интересное.
Это то, что интересовало меня раньше и занимает сейчас.
Полистайте.
Начать можно с любого места.
Может быть что-то интересное и созвучное вашим мыслям вы здесь и обнаружите.
(1) Записки отличника
В те далекие времена, когда диссертации не покупались, а студенты не платили за учебу никому, в моей Alma Mater на троне декана экономфака Уральского Университета царил Валентин Михайлович Готлобер.
Толстенький, лысенький, росточку не сказать, чтобы великого, он с неимоверной скоростью перемещался по коридорам и аудиториям. Никто бы не поверил, но он, и это не между прочим, был в Отечественную комиссаром отряда морских разведчиков.
По факультету прошелестело: «Декан идет!»
В руке зажат пирожок с повидлом, коричневый, как снаружи, так и изнутри, поставляемый из буфета на первом этаже, за экономическим гуру семенит шлейф из аспирантов и соискателей… Распоряжения по переноске столов и стульев из одной аудитории в другую, сочетаются с диктовкой структуры и содержания диссертационных исследований. Повидло из пирожка капает на пиджак. Валентина Михайловича коллективно трут. Но пятно не особо заметно – на видавших виды лацканах таких много.
Профессор Готлобер был городской знаменитостью.
Рассказы о нем распространял его друг, профессор Коган. Лев Наумович в стиле Ираклия Андронникова рассказывал о преобразованиях университетских туалетов в кабинеты по проектам Валентина Михайловича (площадей для кафедр катастрофически не хватало), о щедром подарке слона родному Университету (это отдельная песня, о ней как-нибудь в другой раз) и конечно опофигей – про лекцию о шляпе, прочитанную в ресторане гостиницы «Большой Урал».
Так вот, о лекции.
Во время дружеского застолья, проходившего в самом фешенебельном ресторане Свердловска, Валентин Михайлович заметил, что любой интеллектуал может прочитать двухчасовую лекцию по поводу чего бы то ни было.
Друзья предложили ему прочитать лекцию о шляпе.
Готлобер лекцию исполнил, как всегда, в своем блестящем стиле.
Жаль, что ее нельзя повторить.
Но можно было восстановить по воспоминаниям присутствовавших.
Итак:
Краткий конспект лекции, прочитанной профессором Готлобером (со слов очевидцев): «Шляпа: история, семиотика и бытование головного убора».
Шляпа как исторический артефакт.
«Товарищи! Давайте отбросим буржуазный взгляд на шляпу как на простой аксессуар. Это, прежде всего, сложный исторический и социальный маркер. В Древнем Риме право ношения фригийского колпака имели только отпущенные на волю рабы — это был знак их нового статуса. В средневековой Европе по форме шаперона можно было точно определить принадлежность человека к цеху, его богатство и даже политические убеждения».
«Нельзя отрицать утилитарную функцию: от панамы, защищающей от солнца, до каски, спасающей от удара. Однако куда интереснее символическая функция. Цилиндр XIX века — это не просто шляпа. Это символ буржуазности, респектабельности, а в наших советских фильмах — неизменный атрибут капиталиста-угнетателя. Помните, как у Маяковского: «Снимите цилиндр, идите, поклонитесь»? Это — расшляпивание как акт десакрализации старого мира».
«А что же у нас? В первые годы революции шляпа была объявлена пережитком «буржуазного быта». Рабочая кепка, будёновка, косынка — вот истинно пролетарские головные уборы. Но жизнь сложнее догм. Посмотрите на фотографии 30-х — 50-х годов: фетровая шляпа возвращается как знак принадлежности к управленческому аппарату, к интеллигенции. Это уже не символ угнетения, а знак ответственности и интеллектуального труда. Шляпа Ильича — скромная, но узнаваемая — задала тон на десятилетия вперед».
«Давайте понаблюдаем за языком шляпы в нашей повседневности. Мужская шляпа:
Сдвинута на затылок: открытость, дружелюбие, неформальность.
Надвинута на глаза: замкнутость, задумчивость, таинственность.
Снята и зажата в руках: волнение, почтение (например, у памятника или на траурном митинге).
Поднята вверх: приветствие, энтузиазм, победа.
Женская шляпка — это отдельный разговор. Это не функциональный предмет, а почти чистое искусство, «последний аккорд» ансамбля, выражающий настроение и кокетство».
«Так есть ли будущее у шляпы в эпоху покорения космоса? Безусловно! Но её функция меняется. Массовое производство тиражирует удобные и практичные фуражки, кепи, береты. Классическая фетровая шляпа становится выбором человека, ценящего индивидуальность, некоторую эстетическую традицию. Она — признак вкуса, а не классовой принадлежности. В мире, где всё стандартизировано, шляпа позволяет softly, ненавязчиво заявить о своей личности. Она — последний оплот вежливости (вспомним обычай снимать её при входе в помещение) в стремительном современном мире».
«Таким образом, товарищи, шляпа — это не просто кусок фетра или соломки. Это сложный культурный код, тысячелетний спутник человека, который прошёл путь от знака рабства до символа свободы и индивидуальности. Пройдя через горнило революции, она не исчезла, а очистилась от буржуазной шелухи и вновь заняла своё место — уже не как необходимость, а как сознательный эстетический выбор свободного человека-творца».
После лекции были вопросы:
«А как вы относитесь к трости как к аксессуару к шляпе?»
«Правда ли, что в Лондоне до сих пор есть мастер, который шьёт шляпы для королевы?»
«Не кажется ли вам, что ношение шляпы молодёжью — это проявление мелкобуржуазного романтизма?»
Все бы ничего, но слух о лекции, прочитанной в ресторане (!) расползся и дело дошло до проработки в Горкоме партии. В этом эпицентре пуританства тогда ограничились лишь проведенной беседой с возмутителем общественного спокойствия.
Я скромный ученик Валентина Михайловича.
Конечно, где он и где мы…
Но ничто не пропадает.
Нет, нет, да и высекаются искры…
Тематика моих эссе широка и разнообразна: есть живопись и музыка, проза и поэзия, физика, и математика, психология, литературная критика, философия, история, политология, …
Много чего у меня есть.
Вы скажете – дилетант? Соглашусь.
Но имейте ввиду, что в основе dilettante лежит dilettare – услаждать, радовать, нравиться…
Ленинская стипендия.
Сегодня вспомнил, что 60 лет назад я был удостоен Ленинской стипендии.
Решение принимал Ученый совет Университета.
Претендентов было трое — математик, физик и экономист. Дали экономисту, что странно. В то время все на физиков едва ли не молились.
Кто меня представлял, как шло присуждение — мне не известно.
Постфактум кто-то (не помню) сказал мне, что теперь я Ленинский стипендиат.
Изменения почувствовал сразу.
Стипендию тогда раз в месяц выдавал нам староста группы.
Просто стипа была 35 рублей.
Повышенная — 43 рубля 75 копеек.
Каждый (кому полагалось) подходил, денежку получал и расписывался.
А стипендия полагалось не всем.
«Хвостатые» - академически задолженные не получали. Это понятно.
Но стипендия в эти годы (середина 60-х годов прошлого века) не выплачивалась и тем, у кого ежемесячный доход на одного члена семьи превышал 100 рублей. У меня — превышал. Я мог рассчитывать только на повышенную стипендию, она назначалась вне зависимости от семейного дохода. Первый семестр на первом курсе я пролетал — у меня на вступительных была четверка по сочинению.
Дома меня деньгами не баловали, поэтому я учился только на пять. Учился ни за страх, ни за совесть, а за 43,75 р.
Ну, так вот.
Настало время получать мне Ленинскую стипендию. Староста Леша Пасхин отсчитал мне сумму. Все уже были в курсе — стипендия 80 рублей.
А почему на руки 77 руб. 70 коп.?
Да потому, что налогооблагаемый минимум был в это время — 70 рублей и с моей стипендии взимали подоходный налог - 2 рубля 30 копеек.
Ну, что друзья, кто-нибудь из вас платил налог со стипендии?
Или только я один за всех отдувался?
Муки английского.
Когда я впервые прочитал у Марка Твена (см. «Письма с Земли»), что по мнению Адама мужчины имеют природную, Богом данную, склонность к математике, а женщины, начиная с Евы, способны к языкам, то решил, что это одна из добрых шуток, которые щедрой рукой автора рассыпаны по его прекрасным произведениям.
Но в каждой шутке есть доля. Моя доля была горькой.
Сызмальства, с тех самых пор, как я научился писать, делал я это крайне безграмотно.
Что со мной только по этому поводу не совершали! Почти каждый вечер, приходя с работы, мама организовывала мне диктант. Я их написал сотни, если не тысячи. Толку — ноль.
Когда в пятом классе нам стали преподавать английский, я понял — это еще хуже.
Математика, химия, физика, история, физкультура и даже(!) пение — 5. Русский и английский на уровне деревенского туалета.
К концу школы я научился писать сочинения словами, которые не вызывали сомнения. Таких слов, как «преимущество» я не употреблял, поскольку и сегодня не уверен, что там сначала: «е» или «и».
Муки русского закончились на вступительном экзамене в Универ, который «на зубах», на полном самоконтроле я вытянул на четыре балла.
Но английский!
Сначала были зачеты.
Первый я сдал с первого раза, второй — со второго, третий, как вы уже, очевидно догадались, с третьего.
А в конце второго курса был экзамен.
Экзамен по английскому языку я должен был сдавать милейшей женщине по фамилии (не забуду!) Белик. Она имела свое твердо устоявшееся мнение о моих лингвистических способностях, которые можно было определить, как linguistic cretinism. И надо признать, что для такой высокой оценки у нее были некоторые основания.
Нет, «тысячи» (помните, что это такое?) я сдавал. С горем пополам, но вытягивал. А вот очень любимые Белик упражнения по переводу отдельных слов с русского на английский и обратно, были для меня, как укрепления «линии Маннергейма» для советских войск в самом начале финской компании. Неприступными.
Но все это мелкие детали. «Линию Белик» я обязан был взять. И не просто пройти её, а сделать это на «отлично»! Иного не дано, в смысле с иным результатом, мне не дано было получать стипендию. А стипендия была для меня проблемой экзистенциальной. Как у Гамлета: «Быть (деньгам) или не быть?!»
В том и вопрос.
Экзамен я сдал на «хорошо».
А мне что, хорошо, что не очень хорошо — все равно. Меня устраивала только пятерка.
Поэтому пришлось идти «ва-банк»!
«Ва-банк» находился на кафедре иностранных языков и выглядел не очень устрашающе — это была заведующая кафедрой, которая на удивление легко согласилась принять у меня переэкзаменовку.
Я получил от нее задание и сел за свободный стол готовиться.
И в этот самый момент в комнату вошла Белик.
- Hello,- говорю я.
- Hello,- говорит Белик.
- And what are you doing here, by the way? - спрашивает она.
- I'm retaking my English exam — отвечаю я.
Вам наверняка не приходилось видеть, как выглядит человек, столкнувшийся с галактической наглостью.
А я видел.
Белик, смотрела на меня такими (!) глазами. В них было написано полное непонимание того, как такое вообще может быть явью.
Ведь она только что перешагнула через Эверест своей принципиальности и поставила явно завышенную оценку этому ….
А он?
Небеса обязаны были разверзнуться и нахал должен быть наказан.
Но, видимо именно в это время высшие силы были заняты чем-то другим. До грома и молний дело не дошло.
Но оно дошло до испытания меня на знание иноземного языка.
Первые две части: перевести с русского и с английского я прошел.
Зав кафедрой комментировала эти мои потуги так: «good, but not the score is excellent».
Третий вопрос — изложение темы. Тема была про Великобританию.
И опять тоже самое: «good, but not excellent».
И тут мне был задан вопрос.
- There's a miners' strike going on in England right now. Do you know how many people are taking part in it?
Вы Стефана Цвейга «Звездные часы человечества» читали? Почитайте.
Мой звездный час настал именно в этот момент.
Я на самом что ни на есть английском языке сказал: «I don't know how many miners are involved in this strike, but it's fewer than during the General Strike of 1926.»
Excellent! - сказала зав кафедрой.
Тяга к деньгам — серьезный стимул.
На этом мое общение с языком Диккенса и Шекспира не закончилось.
Сдавал я английский при поступлении в аспирантуру, был этот дивный язык и в перечне испытаний по кандидатскому минимуму.
Эти экзамены я проскочил уже играючи — там все было проще, да и механику подготовки я освоил хорошо.
Научил меня очень быстро и качественно готовиться приятель, с которым я познакомился во время работы в Объединенном институте ядерных исследований, в Дубне. Он знал пять языков, включая японский.
А технология, которую он мне подарил, проста.
Берешь два текста на английском и русском языках, и английский текст учишь целыми фразами наизусть. Кто не пробовал, и кому это надо — вперед. Разговорный надо было еще вытягивать на магнитофонных записях, хорошо - на песнях, а для перевода — самое то.
После сдачи кандидатского минимума наступил перерыв: язык был не востребован и потому не нужен.
Пытался я бороться за сохранение каких-то остатков, газету «Moscow news» покупал, но все это было, как мертвому припарки.
Но настало новое время. И после двадцатилетней паузы, в 90-м году, мой английский оказался очень востребован.
Меня направили в командировку в Южную Корею на фирму LG Group (кто помнит?) для закупки технологической линии производства цветных телевизоров.
Уровень моего английского вы примерно представляете.
Со мной в Южную Корею поехал инженер-технолог, который не владел никаким языком. Кроме русского, конечно.
К нам приставили переводчика, который знал русский, как я английский.
То, что происходило с нами в Сеуле, могло бы стать основой для прекрасного сценария комедии, с элементами фильма ужасов.
Особо запомнилось, как мне корейцы пытались на пальцах и мимикой объяснить, что скрывается за словом «insurance». Вам этого уже не увидеть, а мне до конца дней своих это не забыть.
Но мы все прошли и преодолели, контракт на 10 млн. долларов был подписан (а позднее и полностью исполнен).
На заключительном банкете ко мне подошел господин Ким (они там все, если не Ким, то Пак) и сказал:
Your employee (он показал на технолога) has a Royal English. And you have an Oxford English.
Вот с этой оценкой я и живу уже 35 лет.
Наполеон, Ленин и я.
Вы, надеюсь уже в курсе того, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс, это не четыре человека, а только два, а Слава КПСС — вообще не человек.
Позвольте расширить сокровищницу ваших знаний: история КПСС это наука.
По крайней мере, таковой она считалась в описываемые мною ветхозаветные (60-е годы прошлого века) времена, на которые пришлось мое обучение в стенах Уральского государственного университета им. А.М. Горького (какое отношение имел Алексей Максимович к нашей alma mater — не знаю. Наверное аллегорическое).
История КПСС в ту пору была самой научной из наук, поскольку не существовало специальностей, на которых эту дисциплину не изучали. Не важно, кто ты — будущий физик, химик, биолог, филолог… - кто угодно, историю Коммунистической партии Советского Союза ты знать был обязан.
Не миновала чаша сия и меня.
Это сегодня, если кому-нибудь кажется, что было достаточно прочитать учебник, выучить лозунги, и ты уже готов получить заветный знак приобщения и соответствия в виде положительной оценки в твоей зачетке - то зря.
В технологии массового охвата теорией коммунистического учения (а история КПСС — это самое то) многое было заимствовано из устоявшейся в веках системы изучения Талмуда евреями. И там, и там существовало понятие «первоисточник». В коммунистическом варианте непререкаемым источником истины признавались, а поэтому и изучались, откровения классиков марксизма-ленинизма.
Евреям легко, у них все премудрости уместились в 36 томах с 5894 страницами.
А вы Полное собрание сочинений В.И. Ленина видели (55 томов)? Так к этому надо добавить Собрание сочинений Маркса и Энгельса (50 томов). Думаете, что это все? Таки нет! Ко всему этому богатству надо присовокупить сборники «Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов ЦК» (к описываемому периоду этих текстов накопилось на 12 томов).
Итого более 110 томов.
Конечно, в миру вся эта литература не использовалась, но эксцессы случались разные. Для того, чтобы завалить кого угодно достаточно было задать вопрос: «Какими словами заканчивается 7-я глава первого тома Капитала К.Маркса?» Не знаете?
Это плохо.
Очень плохо.
Но вернемся к нашим баранам.
Историю КПСС преподавал нам доцент М.Е. Главацкий. Не сказать, чтобы студенты толпами шли на его лекции. Все, как обычно. В пределах общей средней нормы.
В экзаменационном билете среди трех вопросов мне досталось изложение сути Ленинской работы «О нашей революции (по поводу записок Н. Суханова) от 17 января 1923 года». (Вы, случайно, не читали?)
Отвечал я, как всегда, в своем блестящем стиле и конечно, не преминул вспомнить, что в означенной работе Ленин цитирует Наполеона: «Сначала надо ввязаться в серьёзный бой, а там уже видно будет».
Но в этом месте случилось неожиданное.
- Нет, - сказал доцент Главацкий — Ленин не цитировал Наполеона. Работу вы не читали. Посему вам три.
Мне три?
Это как?
За что?
Иду на кафедру политэкономии (благо она рядом с аудиторией, где принимался экзамен) беру 45 том Ленинского наследия. Все верно — вот они бессмертные строки, слово в слово.
Прочитав представленные мною доказательства, Главацкий сказал:
- Ладно, придете завтра на пересдачу.
- Как на пересдачу?
- Так, на пересдачу.
Назавтра Главацкий продиктовал мне три вопроса. Все три были про оппозиции.
У коммунистов/большевиков постоянно заводились оппозиции (примерно так же, как описывал процесс появления мышей «экспериментатор» Ван-Гельмонт в XVII веке— от смешения грязного белья и пшеницы). Оппозиции были разные: правая, новая, децисты, индустриалисты…
Все они были в свое время успешно разгромлены, но их надо было знать и зачем-то помнить.
Практически всегда на экзамене вопрос об оппозиции гарантировал отвечающему провал.
А здесь три вопроса и все три были про оппозиции.
История эта много интересней, чем мне она казалась в далеком 1966 году.
У Ленина в упомянутой работе читаем: «Помнится, Наполеон писал: «On s’engage et puis... on voit». В вольном русском переводе это значит: «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет». Вот мы и ввязались сначала в октябре 1917 года в серьезный бой, а там уже увидали такие детали развития…»
Это факт.
Мог ли Михаил Ефимович Главацкий знать, что в научной литературе оспаривается сама цитата - это речение Императора его биографы отрицают?
Вряд ли.
Интрига здесь в ином.
Вдумайтесь, формула Наполеона-Ленина это чистой воды кредо авантюризма: сначала ввязаться, потом посмотрим.
В случае с Лениным, на кон были поставлены сотни миллионов жизней. А он решил поэкспериментировать.
Слова «… там видно будет» полностью разрушают миф о научном характере марксизма-ленинизма, изображаемого в те годы, в качестве выверенного бесспорного, нетленного учения, лежащего в основе всех принимаемых КПСС решений.
Значит, это была туфта. Импровизация, импровизация и еще раз импровизация.
Доцент кафедры истории КПСС М.Е. Главацкий, съевший в своем деле не одну собаку, скорее всего, это понимал.
Михаил Ефимович ко времени нашей с ним встречи уже успел поменять имя, отчество и дважды фамилию. При рождении был он наречен Шулимом Хаймлейбовичем Гловацким-Логоватским (см. Википедию).
О чем это говорит? Он мимикрировал. Приспосабливался к условиям жизни.
Но обязательное для мальчика из еврейской семьи изучение торы и ее толкователей не прошло зря, Главацкий отточенным веками гонений его соплеменников нюхом ощутил, какую опасность несет в себе привлечение внимания к случайно открытому мною саморазоблачению Ленина.
Ему это было надо?
А мне нужна была пятерка. И я ее получил.
Облом.
Представьте.
В ряд стоят столы.
Около столов — скамьи. Да, да, скамейки: доски струганые, и к ним ножки приколочены.
Такой же стол для преподавателя, но со стулом.
Дверь. Окна.
Всё. Более ничего. Даже портрета Ленина нет.
Это интерьер нашей университетской аудитории в 1968 году.
Скромно до скудности.
Между столами ходит преподаватель. В руках у неё тетрадь. Она читает с выражением:
— Капиталист выпивает из рабочего все соки запятая а потом выгоняет его вон точка.
Мы должны это конспектировать.
Я неосторожно хихикаю.
Какие соки?
Куда вон?
За плечами курс политэкономии капитализма, прочитанный блестящим лектором, преподавателем от Бога Павлом Семёновичем Томиловым. Уже написана научная студенческая работа, объясняющая исчезновение разрушительных кризисов в экономике США после Второй мировой войны.
А здесь — такое убожество…
Оказывается, ритор меня знает. Я же университетская знаменитость — Ленинский стипендиат, как-никак.
— Тимофеев. Вы, наверное, считаете, что вам всё позволено. Так вот, учтите: по моему предмету вы пять баллов не получите ни при каких обстоятельствах.
Это что?
Это как?
Предмет, зачитываемое введение в который мы выслушали и записали, назывался «Техническое нормирование труда».
Те, кто обучался экономике в современных Университетах, могли в этом месте напрячься: сегодня предметов, подобных «технормированию труда» на экономических специальностях не бывает.
А у нас такое было.
У нас всё было.
Китайцы сочувствуют тем, кому приходится жить в эпоху перемен.
Моё житьё в условиях смены всего на всё началось с Университета.
Мы поступали на экономфак, который задумывался как кузница кадров для Совнархозов. Было такое поветрие - Н. С. Хрущёв решил дополнить вертикаль управления горизонталью и в дополнение к союзным и республиканским министерствам создал в каждой области Советы народного хозяйства. Вот в них мы и должны были работать после учёбы.
Но!
В сентябре 1964 года состоялся судьбоносный пленум Центрального комитета КПСС, на котором Хрущёва сняли (но не расстреляли, а отправили на пенсию).
Сразу же закрыли Совнархозы.
Возник маааааленький вопросик: а нас-то теперь куда девать?
За время учёбы нам трижды меняли название специальности, время обучения сократили до 4 лет, но дали такую нагрузку, что мы учились шесть дней в неделю, и было у нас каждый день не меньше четырёх пар, а бывало и по пять.
Чему нас только не учили!
Изучали мы, например, самые разные технологии: чёрной металлургии, машиностроения, строительства, животноводства и растениеводства…
Вот вы, нынешние выпускники экономфаков, не знаете, что такое аустенит и ледебурит, а я знаю.
Правда, не знаю, зачем мне это знание.
Математика была у нас представлена в самом широком диапазоне: от теории игр до техники счёта на счётах. Да-да, на тех самых счётах — косточки на проволочках в деревянной рамочке…
Вы, дорогой мой читатель, случайно не владеете способами деления на семь с применением счёт?
Нет?
А я эту премудрость изучал и сдавал.
Поэтому появление в нашем расписании курса «Техническое нормирование труда» - а это чисто технологическая дисциплина - нас не удивило.
Удивлённым оказался только я, которому пообещали отрихтовать зачётку. В ней у меня никаких иных оценок, кроме «отлично», не водилось.
И на тебе — такое программное заявление.
За время учёбы в Университете у меня сформировалась технология подготовки к экзаменам.
Дисциплины, которыми нас потчевали, славились объёмами учебников. Фолианты на 600–700 страниц — обычное дело.
При подготовке меня спасала скорость чтения. 600 страниц мог прочитать за день.
В библиотеке брал все возможные учебники по дисциплине.
Первый читал от и до.
Остальные просматривал на предмет отклонений — если что-то написано по-другому, это надо запомнить (пригодится!).
Особенно внимательно я читал подстрочники и примечания — там иногда встречались интересные вещи.
Учебники по техническому нормированию труда были впечатляющих размеров. Но меня размерами было не запугать.
Готовился, как обычно.
Настал день Х.
Атмосфера была напряжённой.
Всем было любопытно, как меня «опустят».
Нет, относились ко мне сокурсники хорошо.
Но всё равно — интересно же.
Преподаватель курса технормирования была почасовиком — основное её занятие состояло в руководстве лабораторией при нашем факультете, которая занималась исследованиями именно в области технического нормирования труда.
(Это важно для дальнейшего развития сюжета.)
Итак, я получил билет, подготовился и стал отвечать.
И надо было такому случиться, что в своём ответе я упомянул о каком-то харьковском инженере, который ввёл некое новшество в методику нормирования труда.
Прочёл я это в сноске на странице одного из пролистанных учебников.
Преподавательница в этом месте напряглась.
Ей эта информация (как я потом узнал) была крайне нужна для работ её лаборатории.
Источник был у меня.
И как его получить?
Вопрос.
Дилемма.
Она поставила мне пять.
Я рассказал, где нашёл нужную ей информацию.
Облом не состоялся.
Можно было идти пить пиво.
Как жили без секса.
Мои воспоминания относятся к тому периоду советской истории, когда секса в СССР не было.
Была любовь.
Мне по этому поводу есть, что вспомнить.
В нашем Университете кафедру диалектического материализма (диамат - кто сегодня помнит – что это такое?) возглавлял доктор-профессор Лев Наумович К. Я о нем здесь уже вспоминал.
Высокий, сутулый, некрасивый, но очень мощный и умный был мужчина. С приключился казус: от Льва Наумовича забеременела студентка третьего курса филологического факультета. И не найдя понимания у будущего папы, написала на него заявление в партком – был тогда такой достаточно распространённый и крайне действенный жанр эпистолярной прозы - «письмо в партийные органы». . Не забудем: в те времена (а это конц 60-х годов прошлого века) заведующий идеологической (диамат!) кафедрой обязательно был членом "ума, чести и совести эпохи", т.е. коммунистом.
Заявление пострадавшей (?) рассматривали на парткоме Университета.
Я сам в КПСС никогда не состоял, но в ту пору техническим секретарем парткома (протокол вела) была моя знакомая девушка. Поэтому историю знаю из первых рук и во всех деталях.
Начиналось все для Льва Наумовича крайне плохо, можно даже сказать - катастрофически.
Члены парткома, уважаемые профессора и доценты вставали и говорили об одном: обрюхатить девицу, это не то занятие, ради которого партия и социалистическая Родина доверили профессору К свой самый мощный инструмент воспитания – марксистско-ленинскую философию.
Били сильно и по самым незащищённым местам: идеолог, коммунист, воспитатель, отец, муж и даже … дед.
Дело разворачивалось самым скверным образом – на горизонте маячило исключение из партии, с неизбежным вручением «волчьего билета» - запрета на преподавательскую деятельность. Поскольку выезда в Израиль тогда еще не было, и он даже не намечался, то в этот момент будущее обсуждаемого-осуждаемого выглядело просто ужасным.
Но тут слово взял Борис Павлович Колесников, человек весьма преклонных лет, биолог, член-корр. АН СССР, к тому же ректор нашего Университета
Он сказал:
- Дорогие коллеги. Вот смотрю я на то, как совершенно справедливо вы критикуете коллегу К., и думаю – как было бы хорошо, если на его месте стоял я. Но – увы.
Все улыбнулись. Подумали.
В результате Лев Наумович получил строгий выговор с занесением в учетную карточку, был изгнан в Институт философии и права Уральского научного центра АН СССР, из которого он продолжал преподавать тем же студенткам то же самое, но уже на основе штатного совместительства.
У профессора К. был близкий друг — профессор Г -
экономист, одних с Карлом Марксом взглядов, национальности и, как мне тогда казалось – возраста. Кроме того, Валентин Михайлович на базе экономфака Университета создал в Свердловске экономический институт. И, конечно (куда без этого?) был он коммунистом, более того - членом пленума горкома КПСС.
Так вот, профессор Г, презрев краеугольные моральные запреты эпохи развитого социализма, соблазнил свою аспирантку. Или она его... Как знать?
Общественность пришла в волнение и сильно возмутилась.
Правда, вся возмущенная общественность исчерпывающе состояла из одной заведующей кафедрой бухучета в сельском хозяйстве ранее обозначенного института, коммунистки Корякиной.
Это чудо в юбке профессор Г вырастил сам: она под его научным руководством написала диссертацию о том, как при советской власти расцвела жизнь бывшего Шадринского уезда Пермской губернии. Отчет улучшизмам она вела с того момента, как уездная ситуация была описана в бессмертном труде В.И. Ленина «Развитие капитализма в России».
Как не сопротивлялся отдел науки и учебных заведений горкома партии, продолжательница дела Ленина Корякина сурово настояла и разбирательство факта несанкционированного соития состоялось. Вот тогда ученица и объяснила своему бывшему научному руководителю, что жизнь в стране Советов устроена таким образом, что иметь аспиранток вне учебного процесса непозволительно никому, ни членам пленума ГК КПСС, ни каким-либо еще членам.
Итог: строгий выговор с занесением и ссылка в солнечный Краснодар заведующим кафедрой политической экономии пединститута – ныне Университета.
Вспоминая эти, доступные моей памяти, истории я думаю: а что бы случилось с этими профессорами, окажись они сегодня с таким грузом в каком-нибудь университете человеколюбивой Америки? Отменили бы их. Не меньше.
Телеграмма Л. И. Брежневу
Москвичи, для которых все, что за Волгой, то уже и Сибирь, глубоко уверены в том, что на Урале лета не бывает.
А вот и нет!
Стояло жаркое уральское лето самого начала 70-х.
В ту далёкую пору, мы, с другом моим Виктором (в миру – Витьком) были уже далеко не школьниками, обременялись знаниями: он – в политехническом, я – в Университете.
Матери наши, не сговариваясь, и совершенно автономно друг от друга, уехали отдыхать. Это и стало поводом для нашего объединения в единое гулящее целое. В нашем распоряжении были три квартиры (У Вити была еще и кооперативная), что таило массу преприятнейших возможностей.
Мы сибаритствовали.
Все подробности этого процесса - в силу врождённой, еще и сегодня не до конца потраченной, скромности – опускаю.
Расскажу лишь об одной детали.
В свердловских магазинах с продуктами всегда было не сильно.
Нет, не то, чтобы их не было вообще. Бывали. Но не всегда и не всем.
Но нам!
В гастрономе нашей пешей доступности в это время как раз продавали гусей. Случалось такое. Не то, что бы гуси были всегда. Просто именно в это время настал такой период развития социализма в Советском Союзе, когда в гастрономе на улице Стачек продавали птицу - гуся.
Очень, надо сказать, приличный был продукт.
Технология изготовления из гуся «харча богов» была проста, а посему и гениальна.
Тушка, а весу в ней было не менее килограмм пяти, мылась и резалась на куски (выщипыванием остатков перьев кто-то , наверное, занимался, но не мы). Шинковался обильно лук. Головок десять. И все это помещалось в скороварку - лук снизу. Сегодня, в маркетах и супермаркетах я что-то не вижу этого замечательного предмета кухонного обихода 70-х годов прошлого века. А зря.
Воды – не надо. Соль, перец. Все.
Ставили агрегат на огонь. И через полчаса, визжащий и крутящий бабешку на стерженьке, аппарат выключался, потом он медленно и тихо сдувался и, наконец, раскрывался, выдавая жаждущим чудесно пахнущее яство.
Это было что-то с чем-то!
Да, по поводу «с чем-то».
«Чем-то» было, как правило, «Ркацители», производства завода «ДЖЕМЕТЕ».
Вы не пили? Не знаете что такое?
Несчастные!
Это был (сегодня не поручусь) – нектар.
Кисленькое. Холодненькое. С градусом. Ну что еще надо?
Нектара было много. Брали из расчета - четыре бутылки на брата, а чтобы не мелочиться – ящик: 12 бутылок по 0.7 литра.
Так вот, в один чудесный вечер, мягко переходящий в глубокую уральскую ночь, когда приобретенный «с запасом» ящик был почат, а затем и «оконтрокуплен», дошла очередь и до веселых шуток и забавных розыгрышей.
Все было оформлено в лучших традициях этого жанра.
Началось со звонка в сервис (не помню, знали ли мы тогда это слово?) «Телеграмма по телефону».
Набирали сначала 06.
- Примите телеграмму.
- Читайте текст.
- Читаю.
Москва, Кремль, Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу.
Дорогой Леонид Ильич!
Сердечно поздравляем Вас с избранием почетным президентом фирмы «Ройся-Копайся Лимитед инкорпорейтед».
Наша фирма с ограниченной ответственностью и безграничным нахальством, оказывает организациям и гражданам – гражданам, в основном, женского пола, ограниченные услуги за неограниченное вознаграждение.
Желаем успехов на ниве процветания.
Подписи. Серый и Витёк.
- Сколько с нас?
На другом конце провода повисла пауза. А потом раздался голос, полный материнской укоризны и невероятного здравомыслия:
— Лучше подумайте: сколько вам.
Святая женщина дежурила в эту ночь. Не знаю ее имени. Жива ли? Но свечку в ее здравие ставлю всегда.
Хочу рассказать, как я у чемпиона мира в шахматы выиграл.
Дело было в Дубне. В году этак 1969. И было мне от роду 22 годика. Только что университет окончил. В этой обители высокой науки я исследовал вопросы науковедения, диссертацию готовил.
В это время Дубна была еще и базой подготовки советских тяжелоатлетов. И не только их. Здесь, к матчу с Т. Петросяном готовился Б. Спасский (но это совсем другая, очень интересная история).
Вечером постояльцы гостиницы "Дубна" спускались на первый этаж, где к их услугам был один на всех телевизор и, конечно, шахматы.
Когда я вошел Жаботинский "уделывал" кого-то массажиста, сопровождая игру массой интересных (ему) наблюдений об умственных способностях соперника. Когда его противник понуро покинул поле боя, Олимпионик оглядел окрестности, заметил меня и спросил:
- Умеешь?
- Умею.
Вообще-то, в школе я играл по первому разряду.
Первая партия закончилась почти и не начинаясь - в дебюте.
Вторая продолжалась немногим дольше.
В разгар третьей, к нашему столу подошел какой-то мужичек и ,обращаясь к Леониду Жаботинскому, сказал:
- Леня, ты мне книгу свою подарил, а она на украинском. Я не понимаю. У тебя на русском есть?
Жаботинский, напряженный ситуацией, за которой наблюдало человек десять, взял книжку, перелистал ее и заметив на одной из страниц пятно, бросил ее просителю:
- Ты, что на ней блины пек?
Положение мое становилось критическим...
Для полноты оценки моих перспектив, надо было принять во внимание, что совсем недавно наш Олимпийский чемпион в самом тяжелом весе поднял за шиворот и выбросил в снег двух местных физиков, имевших неосторожность занять его столик в ресторане гостиницы.
Но я решил - будь, что будет - и поставил мат. Третий.
Больше с Жаботинским я не играл.
Хорошие отношения в эти годы у меня сложились с Яаном Тальтсом - если кто помнит, был у нас, в СССР, такой чемпион Мюнхенской олимпиады. Он тогда к ней только готовился.
Обокрали меня в моем любимом Питере.
Было дело в кафе, на Гороховой, вор залез ко мне в сумку, которую я с преступной халатностью повесил на спинку стула, и вытащил кошелек. А затем он пытался получить деньги по кредиткам. По системе «мобильный банк» я видел, где в это время находится злодей.
Призванная на помощь милиция появилась через полчаса в виде молодого человека в куртке и джинсах.
Он посадил меня в машину и повез в участок.
Давненько я не бывал в таком присутственном месте. Вместе со мной там оказались итальянские туристы, которых тоже не пощадил бандитский Петербург. Дежурный долго выяснял, где найти переводчика с итальянского. Такого, как я в итоге понял, в природе не существует.
Когда меня принял «следак», которым оказался тот самый молодой человек в джинсах, я уже успел заблокировать карты. И теперь мне более всего хотелось побыстрее закончить эту историю.
Наш разговор был недолог:
- Вы понимаете, что ваших денег уже не найти?
- Понимаю.
- Но если вы напишите заявление, то мне придется выбирать, чем заняться вами или ими – он показал мне двух пацанов, копошившихся на раздолбанном диване в его замызганном кабинете.
- ?
- У них только что отобрали мобильники и велосипед. Какой-то чудак на букву «м» приставил к ним шприц, сказал, что заразит СПИДом, и ребята предпочли убежать.
В итоге я написал, что не настаиваю на возбуждении дела, поскольку сумма похищенного маленькая (всего-то половина моей месячной зарплаты, но об этом я не писал).
Вышел я на волю с большим облегчением.
Но мысли «гложут» до сих пор.
Вот мне стало плохо - и я прибежал к ним. Они мне оказались нужны. Но работать полицейским я бы не согласился, ни за какие коврижки.
Бажов и я.
В Екатеринбурге есть мемориальный музей уральского сказителя Павла Петровича Бажова.
Резонный вопрос: а причем здесь я?
Пути Господни...
Впервые порог этого дома в перешел осенью 1964 года - пришел в гости к моему сокурснику Никите Бажову - внуку прославленного писателя.
У Никиты по тем временам были роскошные апартаменты - две комнаты в доме деда. Вот в них-то активно и проводила время небольшая ватага студентов Университета.
В глубине сада при доме был сарай с сеновалом. Сена там уже не было, но место для ночлега - было.
В эти годы еще была жива Валентина Александровна - вдова
Павла Петровича. Вот к ней ее младшая дочь Ариадна Павловна привозила в гости своего сынишку - Егорушку. Был Егор единоутробным братом Никиты. А отцом Егора был Тимур Гайдар. Вот и получилось, что с Егором Гайдаром я познакомился, когда пацану было 8 лет. А мне - 18.
Егор был мальчиком активным, очень ему хотелось общения со старшими. А старшим он быстро надоедал. Поэтому Егора выставляли из Никитиных комнат пинком в зад. Чаще всего эта обязанность выпадала мне.
Прошло больше 30-ти лет и мы с Егором Тимуровичем встретились снова. Было это в Москве. Егор меня узнал и сказал:
- Каким же ты мне огромным казался в то время.
Мой научный руководитель.
В 70-х годах прошлого века писал я диссертацию и, как положено, был у меня научный руководитель – Арнольд Давидович Зусман.
Интересным он был человеком.
Наблюдать за его выступлениями на защитах (хоть дипломных проектов, хоть диссертаций) было огромным удовольствием.
Авторы традиционно пустых псевдоэкономических опусов, в те моменты, когда содержание их «произведений» разбирал доцент Зусман, сидели в состоянии, наиболее точно передаваемым непечатным глаголом. По абсолютно ох…му виду соискателей, наблюдавших за тем, как гора макулатуры на глазах присутствующих превращалась в бессмертный фолиант, было понятно, что они никогда и не помышляли опускаться так глубоко в пучины научного анализа, и не могли себя даже на секунду представить себя на заоблачных вершинах якобы свершенного ими синтеза. Из выступления Арнольда Давидовича всем становилось понятно, что присуждение автору работы премии памяти Нобеля по экономике – неизбежность самого ближайшего времени.
Сейчас это называется стебаться. Но делал это Арнольд Давидович с сохранением всех элементов научного ритуала и невозмутимым выражением лица.
Жаль, что никто не записывал эти выступления и сохранились они только в моей памяти
(2) Проклята земля за тебя — почему земля, а не Адам?
Это иносказание. Но оно бьёт точно в цель. Не вкусив яблока человек не знал, что он голый — ни стыда, ни страха, ни сомнений. После яблока началась история.
Проклята земля за тебя, Адам. Отныне надо в поте лица добывать хлеб. В муках рожать детей. И умирать. Неизбежно.
И вот мы на этой проклятой земле. И мы любим.
Но постой. Почему земля? Почему не сам человек? Согрешил Адам. Ослушался. Вкусил. А проклятие легло на почву, на траву, на хлеб, на колени, которые стирают о грядки. Справедливо ли это?
А вот тут и начинается главное.
Если бы Бог проклял только Адама, человек остался бы в Раю. В смысле — в идеальных условиях, где ничего не болит, не ломается, не гниёт. Грешен, но живёшь в шоколаде. Но это не воспитание, это издевательство. Проклятие земли — это не кара. Это условие, при котором возможен рост. Человек не научится отличать добро от зла, если его не будет терзать голод, холод, предательство и смерть. Земля стала тренажёром. Жёстким, несправедливым, но единственно работающим.
Проклята земля за тебя. То есть всё, что вокруг, будет сопротивляться. Хлеб не вырастет сам. Ребёнок родится в муках. Любимый человек умрёт, предаст, или просто уйдёт к другому. И это — не баг, это фича. Это школа любви. Потому что райская, бесплатная, безрисковая любовь — это не любовь. И ее нет.
Адам согрешил, и земля заплатила. Потому что человеку нужно было место, где он сможет научиться любить по-настоящему. Где за каждое доброе слово придётся бороться. Где за каждую ночь в одной постели — расплата утратой или морщинами. Где ненависть ходит рядом с любовью, как тень.
И вот тогда — только тогда — любовь становится выбором. А не инстинктом.
Зачем Богу понадобилось это искушение? Зачем Он подпустил змея к дереву? Может быть, не для того, чтобы в итоге наказать. А для того, чтобы мы наконец научились выбирать. Животное любит — но его любовь безответственна, врождена, инстинктивна. Человек же, вкусив плод, обрёл и любовь, и ненависть. И — что страшнее — способность превращать одно в другое.
Именно тогда, в тот самый миг изгнания, и родилась та любовь, которую мы знаем. Не райское блаженство, не безусловное принятие, а любовь, которая живёт на проклятой земле. Которая возникает, когда человек пашет, родит, болеет, прощает и — иногда — убивает.
Проклята земля за тебя. Что это значит?
Это значит, что любовь не витает в облаках. Она привязана к месту. К дому, который надо строить. К еде, которую надо добывать своими руками. К детям, которых надо поднимать в холоде и голоде. К постели, где сталкиваются не только души, но и тела — усталые, больные, несовершенные.
Это значит, что любовь — это труд. Тяжелый, ежедневный, часто неблагодарный. Это «не вздохи на скамейке и не прогулки при луне». Это умение просыпаться рядом с одним и тем же лицом тысячи раз. И не сбежать, даже когда очень хочется.
Проклята земля за тебя — но именно на этой земле вырастает самое ценное. То, что нельзя украсть, нельзя купить, нельзя выпросить. То, что даётся только через пот и слёзы. И может быть, в этом и была тайная цель искушения: чтобы человек познал не лёгкую райскую негу, а тяжёлую, терпкую, настоящую любовь. Которая бывает и со знаком минус, который и делает плюс таким сладким.
Почему же говорят: от любви до ненависти один шаг?
Потому что они идут рядом. Всегда. Как две сестры, которые не могут жить друг без друга. А точнее — как две стороны одного и того же клинка.
Подумайте. Ненависть — это тоже сильное чувство. Она требует вовлечённости, страсти, памяти. Вы не ненавидите того, кто вам безразличен. Ненависть — это изнанка любви. Это та же самая энергия, только вывернутая наизнанку. И когда любовь терпит крушение — а на проклятой земле она терпит крушение постоянно, каждый день, каждую минуту, — именно эта энергия никуда не девается. Она перетекает. Она ищет выход. И находит.
От любви до ненависти — один шаг. Но какой это шаг.
Это шаг, который может длиться мгновение. В тот самый миг, когда вы смотрите на человека, которого только что обожали, и чувствуете, как внутри всё переворачивается. Не постепенно. Не разумно. А резко, больно, бесповоротно. Как будто вы снова укусили то самое яблоко. И горечь забивает сладость.
Но этот шаг может длиться и годы. Вы всё ещё любите. Но уже где-то на краю. И ненависть подрастает, как сорняк на той самой проклятой земле. Её не сразу замечаешь. А потом она — уже по колено. Потом — по грудь. И тогда вы делаете этот шаг.
Некоторые говорят, что любовь и ненависть не могут существовать одновременно. Врут. Могут. И существуют. Потому что человек сложен. Потому что проклятая земля плодит и розы, и чертополох. Потому что мы сами — и те, и другие.
И всё же, зачем нам эта мука? Зачем знать и то, и другое? Зачем нести в себе эту готовность переступить?
А затем чтобы помнить, что такой шаг есть. Что он возможен.
Проклята земля за тебя. Но ты на ней стоишь. И любишь. И ненавидишь. И снова любишь. Иногда одного и того же человека. Иногда — себя. А иногда всех и жизнь тоже.
И это, наверное, единственная правда, которую мы вынесли из Рая, которую никто у нас не отнимет. Потому что она — наша. Добыта потом и кровью. Потом и кровью.
(3) Где и почему нас не любят
Я родился в Вильнюсе. Увезли меня оттуда в самом нежном возрасте — таким, что город не оставил во мне ни образа, ни звука, ни запаха. Только мамины слова: «Мы жили на улице Кирова, в центре». И вот, спустя много много лет, я вернулся.
Брожу по городу. Он красивый. Чистый. Чужой.
Прислушиваюсь к себе — в ожидании того самого всплеска бессознательного, который должен подняться из глубин памяти. Ничего. Тишина.
Нет всплеска. Но есть дело.
Мне нужна та самая улица Кирова. Мать ведь говорила — в центре. Я в центре. Спрашиваю прохожих, таксистов. Молодые — пожимают плечами. Не помнят. Не знают Далеки они от топонимики «сразу после войны». Для них это другая эра.
Возле башни Гедимина, в сквере у национального музея, замечаю женщину. Она может помнить время, которого уже нет на картах. Подхожу. Достаю из оставшегося от матери словесного запаса: «Лаба дена».
- Здравствуйте.
Мы присели на лавочку, говорим.
Спрашиваю про улицу Кирова. Она уточняет: «О каком времени речь?»
— 1944–1947.
— Ну, я, мил человек, в это время в иркутских лагерях сидела.
И потекло.
Рассказывала долго. Литва, ГУЛАГ, возвращение. И странный итог: «Русские — очень хорошие. Но только те, которые в России. А здесь, в Литве, русские — плохие».
Она ушла. А я остался на скамейке.
Сидел, смотрел на башню Гедимина, на флаг, на облака. И думал.
(4) Иллюзии: польза и вред.
Мы обожаем сказки. Даже когда седина уже проступает в бороде и знаем наверняка: в реальной жизни они кончаются плохо. Великая депрессия родилась из сказки о том, что чистильщик обуви может стать миллионером. У нас была своя сказочка — рынок всё порешает. В первом случае это кончилась огромными очередями за бесплатным супом, а в нашем — катострофическим ростом мужской смертности.
Но почему мы не учимся даже на собственных ошибках? Почему каждый раз наступаем на одни и те же грабли?
Ответ прост: без иллюзий жизнь невыносима. Страшно признаться себе, что завтра будет таким же серым, как вчера. Никто не прилетит в голубом вертолёте. Чистильщик обуви умрёт чистильщиком обуви.
И мы выдумываем. Себе — надежду. Детям — праздник.
Проблема не в иллюзиях. Проблема в том, что мы забываем, что это иллюзии. И начинаем ждать реальных дивидендов. А когда их не платят — обижаемся на мир, на судьбу, на всех...
Выход? А никакого выхода нет. Мы будем и дальше верить. Потому что без веры человек высыхает, как трава без воды. Но если мы научимся хотя бы не убивать за разбитые иллюзии, не ненавидеть тех, кто не оправдал наших фантазий, — это уже прогресс.
Иллюзии — это не глупость. Это, как ни странно - способ оставаться человеком. Ничего, поживём. Со своими иллюзиями. Но хотелось бы без чужих.
(4) Как власть училась бояться паутины
Дорогой читатель!
Ты ведь тоже чувствуешь эту странную двойственность: интернет стал нашим воздухом, но дышать им с каждым годом всё труднее. Мы не раз спорили — где грань между свободой и хаосом, между порядком и удавкой. Вот итог моих размышлений по этому поводу. Никаких «правильных» ответов здесь нет. Есть только честный разговор. Приятного (и тревожного) чтения.
Как власть училась бояться паутины
Практика последних лет преподнесла властям предержащим урок, который они, кажется, наконец-то начали усваивать: с Интернетом надо считаться. Всемирная паутина, рождённая как игрушка для военных и прибежище для гиков, незаметно, но стремительно превратилась в один из решающих элементов нашей цивилизации. Сегодня без неё не работают банки, не летают самолёты, не выбирают президентов и не начинают революций.
Властные элиты не могут спокойно и безучастно наблюдать за тем, как на их глазах формируется нечто, обладающее колоссальной силой, но не подконтрольное им. Им не нравится, когда что-то растёт быстрее, чем они успевают придумать на это налог. Они не могут смириться с тем, что миллионы людей вдруг начинают обмениваться мыслями, минуя редакции и цензуру. Они не считают ситуацию нормальной, когда анонимный блогер может собрать аудиторию, превышающую тираж главной государственной газеты.
Но всякое действие порождает противодействие. Это не закон Ньютона, это закон выживания любой бюрократии. Хотя и не только бюрократии.
Противодействие неподконтрольному — сегодня забота властей во всех странах мира. Нет на Земле такой власти, которая не была бы в этом заинтересована. Даже самые либеральные режимы в моменты кризиса начинают (потихоньку) закручивать гайки. Даже самые технически продвинутые демократии вводят «антиэкстремистские» фильтры. Даже те, кто когда-то воспевал свободу интернета, теперь тихо финансируют центры цифрового контроля.
Сокрушительный ответ на необузданную свободу в такой ситуации неизбежен. Наивно думать, что власть отступит. Она просто так не умеет. Она может делать вид добряка, но за ширмой всегда готовится дубина.
Формы, в которых это противодействие проявится, — вопрос интересный. Тотальная блокировка? Китай показал, как это делается, но на Западе такой номер не пройдёт — слишком сильны традиции. Отключение от мирового интернета? Технически возможно, но экономически самоубийственно. А вот создание «своих» интернетов, национальных интранетов, под полным контролем — вполне. Или фрагментация: каждая страна требует, чтобы данные хранились на её территории, и вот уже глобальная сеть превращается в лоскутное одеяло. Или самое коварное — не запрещать, а перенаправлять. Не блокировать, а drowning in irrelevance (топить в нерелевантности). Алгоритмы уже сегодня решают, что вы увидите, а что нет. Завтра они будут решать, какую реальность вы вообще способны вообразить.
И что важно: мы сами на это соглашаемся. Потому что так удобно. Потому что нам кажется, что это безопасно. И самое главное — потому что лень во всём этом разбираться. Власть действует не всегда кнутом; часто пряник оказывается эффективнее.
В итоге мы рискуем получить мир, где интернет есть, но свободы в нём — не больше, чем в центральной библиотеке имени Белинского в Свердловске времён застоя. Паутина очень даже может превратиться не в средство свободного общения, а в самую совершенную систему слежки и контроля из когда-либо созданных. Вопрос только в том, заметим ли мы этот момент. Или, как обычно, спохватимся, когда будет поздно. А власть покажет нам «сокрушительный ответ» и вежливо попросит не волноваться.
Но есть и другая сторона — та, о которой мы всё время забываем.
Нечто без ограничений и ответственности — это произвол и хаос. Полная свобода без правил оборачивается победой самого громкого, самого агрессивного, а часто и самого безумного. В сетях без границ процветают травля, дезинформация, мошенничество и самое тёмное, что есть в человеке. Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого. В интернете эта граница особенно зыбка.
Значит, ограничения нужны. Вопрос — какие и кто их устанавливает.
Произвол — это когда правила меняются по щелчку пальцев власти, когда блокируют не за призывы к насилию, а за неудобный вопрос. Хаос — это когда правил нет вообще, и каждый сам за себя, а сильный всегда прав. И то, и другое — плохо.
Значит, нам нужен баланс. Но кто его определит? Как отличить необходимое ограничение от удушения свободы? Универсального рецепта нет, но есть принципы, которые, кажется, работают.
Ограничения должны быть прозрачными и предсказуемыми. Закон, а не настроение чиновника. Пользователь должен знать заранее, за что его могут наказать. И эти правила должны быть едины для всех — и для блогера с миллионом подписчиков, и для домохозяйки из Саратова.
Ограничения должны быть соразмерны угрозе. За фейк о погоде не сажают. За призыв к убийству — да. Но между этими полюсами — огромное поле, где нужен суд, а не алгоритм.
Контроль над контролёрами. Кто следит за тем, чтобы власть не злоупотребляла своими возможностями? Нужны независимые суды, общественный надзор, расследования журналистов. В интернете это сложно, но без этого любая система контроля быстро превращается в систему подавления.
Право на апелляцию и ошибку. Робот ошибся — пользователь должен иметь возможность обжаловать блокировку. Если этого права нет, мы все — заложники глюка.
Что же в итоге? Идеального решения нет. И не будет. Потому что свобода и безопасность — это вечный компромисс, который каждое поколение ищет заново. Власть всегда будет пытаться расширить контроль. Гражданское общество — отвоевать свободу. Интернет станет полем битвы, где нет вечных победителей.
Наша задача — не позволить ни одной из сторон выиграть окончательно. Потому что победа полного контроля — это тюрьма для мысли. Победа хаоса — это джунгли. Ни то, ни другое нам не подходит. Мы обречены искать зыбкое равновесие, спотыкаться, ошибаться, но снова пытаться.
И в этой вечной борьбе, как ни странно, рождается то самое «человеческое», что отличает нас от алгоритмов. Способность сомневаться, искать компромисс, уважать чужое право на ошибку. Именно интернет, который мы пытаемся укротить, даёт нам эту возможность. Пока не поздно.
Читатель, ты сам – часть этой битвы. Что выбираешь сегодня?
(5) Два барана у пропасти
Итак, симпатии опять разделились. Одни хотят, чтобы Америка рухнула, другие — чтобы доллар жил вечно.
Те, кто желает падения доллара и приведения мировой системы в более-менее упорядоченное состояние, тыкают пальцем в цифры: 15% мирового производства у США против 40% мирового потребления. Дисбаланс такой не лечится ничем, кроме кризиса.
Те, кто хотел бы неопределённо долгого продолжения сложившейся ситуации, резонно возражают: а на что вы доллар замените? Евро дышит на ладан, юань под диктатом КПК, золото капризно и неповоротливо, да и мало его. Нет альтернативы доллару, хоть ты тресни.
И вот два барана бодаются у края обрыва. Кто кого?
Первый баран — это молох рынка, та самая невидимая рука, которую Адам Смит обнаружил, но вряд ли предполагал, что она схватит мир за горло.
Второй баран — это мир людей. Все боятся. Все хотят стабильности. Пусть плохо, но хоть привычно.
Что нас ждёт?
Чем дольше человечество сопротивляется неизбежному, тем сильнее будет буря. Против силы объективных процессов нет противоядия. А тенденция финансовой жизни такова: система, где один центр печатает деньги для всех, а все производят товары для одного, не может быть вечной. Дисбаланс накапливается. Когда-то он должен разрядиться в форме глобального кризиса.
Сценарий первый: управляемый коллапс
Элиты договариваются. Создаётся новая резервная система — не однополярная, а многополярная. Корзина валют: доллар, евро, юань, может быть, золото или цифровые активы. Переход происходит постепенно, болезненно, но без войны. Мир беднеет, уровень жизни падает, но сохраняется хотя бы подобие порядка. Этот сценарий требует нечеловеческой в истории никогда не встречавшейся мудрости политиков — а её, как мы знаем, и по минимуму-то не хватает ровно в тот момент, когда это крайне нужно.
Сценарий второй: жёсткая посадка
Никто ни о чем не договаривается. США продолжают печатать деньги, остальные продолжают копить доллары, пока терпение не лопается. Триггером становится что-то непредвиденное: дефолт крупного заёмщика, отказ Китая от американских облигаций, внутренний кризис в самих Штатах. Доллар рушится. Мировая торговля встаёт. Начинается эпоха торговых войн, блоков, гиперинфляции и, возможно, военных конфликтов за ресурсы. Этот сценарий — классика жанра. Его частично проходили в 1930-е. Ничего хорошего.
Сценарий третий: доллар умирает, но никто этого не замечает
Самый коварный вариант. Внешне всё остаётся вроде бы по-старому, но содержание меняется. США утрачивают экономическую гегемонию, но сохраняют военную и культурную. Резервные функции доллара переходят к... ничему. Мир фрагментируется на валютные зоны: доллар в Америке, юань в Азии, евро в Европе, рубль — на постсоветском пространстве. Это не кризис, а тихая эрозия. Она займёт десятилетия. И к концу этого процесса никто уже не вспомнит, что когда-то доллар был «мировой валютой».
А что же бараны?
Бараны будут бодаться. До последнего. Потому что бодаться — это единственное, что они умеют. А мы, зрители, будем гадать: кто кого? Но ответ прост: пропасть победит всех. Всегда.
Итог: избежать кризиса не удастся. Можно только попытаться повлиять на его форму — быструю или медленную, болезненную или очень болезненную. Лично я ставлю на сценарий номер три. Он самый вероятный: система не рухнет с грохотом, а рассосётся как туман. И однажды мы проснёмся в мире, где доллар — просто одна из многих валют. Не лучше и не хуже. Просто другая.
А что делать вам, читатель? Не держать все яйца в одной корзине. И не верить тем, кто говорит, что всё будет как прежде.
Не будет.
(6) Подсечно-огневая эмиграция
Основная, львиная доля наших урождённых российских соотечественников, оказавшихся за рубежом, выехала туда в славные годы «периода кратковременной свободы» — в конце 90-х. Не в годы красного террора, не в застой, не в перестройку, а когда двери в мир внезапно распахнулись, и страна, ослабив хватку, сказала: «Решайте сами». И они пошли.
В этом массовом перемещении каждый увидит своё. Либерал — торжество свободы передвижения. Патриот — предательство. Экономист — оптимизацию рынка труда. А мне в этом видится ренессанс системы подсечно-огневого земледелия: загадили — переехали. Выжгли участок леса, получили золу, сняли несколько урожаев, почва истощилась — и дальше, на новое место. Не потому, что там лучше, а потому, что здесь уже нечем кормить свои амбиции.
Но история — дама с чувством юмора. Ещё полвека назад эмиграция из СССР была подвигом: риск, подписка о невыезде, отказ от гражданства, тоска по родине, которую нельзя навестить. Герцен, прожив полжизни в Лондоне, писал: «Мы не уехали из России, мы ушли в Россию». Для него эмиграция была способом оставаться русским, думать о русском, болеть русским. А для эмигранта 90-х? Часто — способ забыть, что он был когда то русским. Или, что еще забавнее, — способ учить русских, как им жить.
«Поставить на России крест», «Сменить конституцию», «Ваша страна — не моя», «Вас, быдло, только дубина и держит» — мало ли такого и подобного приходится нам слышать от тех, кто имеет право сказать что угодно при полной атрофии ответственности. Право без ответственности — напомню — произвол. А произвол, помноженный на чувство собственной исключительности, рождает то, что классики называли «бесовщиной».
Великие об этом писали много и горько.
Чаадаев сетовал, что у России нет истории, а есть лишь «урок для народов». Но сам оставался, писал и платил за это свою цену.
Бердяев, высланный из советской России, никогда не переставал чувствовать себя русским философом. Он страдал от ностальгии, но — что важно — никогда не поучал оставшихся на родине свысока.
А современный «эмигрант в первом поколении»? Он часто похож на того, кто, выиграв в лотерею три рубля, начинает учить бедных, как надо жить.
Но те, кто остался, это они - другие. Они не захотели уезжать. Это те, кто строил, кто пахал, кто ломал и поднимал заново. Им есть что сказать уехавшим. Но они чаще всего молчат. Потому что воспитаны по-другому. И потому что знают: переубедить подсечно-огневого земледельца невозможно. Он убеждён в своем безответственном праве.
В итоге, коллега, что скажем мы с тобой себе?
А скажем просто. Эмиграция — это не грех и не подвиг. Это выбор. Но любой выбор имеет оборотную сторону: если ты ушёл — не учи тех, кто остался, как убирать дом, в котором ты не ночуешь.
(7) Коммунисты научили капиталистов делиться. А теперь учитель ушёл
В мире нет ничего бесполезного, как нет ничего абсолютно плохого или хорошего. Даже то, что мы привыкли проклинать, однажды оборачивается своей светлой стороной. А то, чем мы гордимся, наверняка таит в себе мину замедленного действия.
Возьмём социалистическую идею, материализовавшуюся в СССР. Можно спорить о её природе, о цене, о жертвах. Но нельзя отрицать одного: её существование изменило мир. И изменило не столько тем, что построило «общество равных» (не построило), сколько тем, что заставило врага перестраиваться. Капитализм, который в XIX веке был откровенно людоедским, вдруг стал человечнее. Не потому, что капиталисты прозрели. А потому, что за окном стояла страна, где рабочий формально был хозяином.
Испугались.
Джон Мейнард Кейнс, который не был марксистом, предупреждал: если капитализм не докажет, что он может работать для всех, он рухнет под тяжестью собственных противоречий. И капитализм доказал. Социальные программы, коллективные договоры, пенсии, отпуска, больничные — всё это не благотворительность. Это плата за выживаниеп. Это та цена, которую элиты мирового капитала согласились заплатить, чтобы не потерять всё.
Мы привыкли называть то, что у капитализма в итоге получилось «социальным государством». Но по сути это был «капитализм, сильно напуганный коммунизмом». Уровень потребления трудящихся действительно вырос. Уровень производственного накопления снизился. Коммунисты (сами того не желая) научили капиталистов делиться. Как шахматиста заставляет играть лучше присутствие достойного противника. Как хищника — быть осторожнее, когда рядом обитает конкурент.
Но сегодня антитип капитализма исчез. СССР нет. Китай давно стал гораздо более капиталистическим, чем многие страны «золотого миллиарда». Мир снова стал однополярным — не в смысле политики, а в смысле отсутствия альтернативной экономической модели. И всё медленно, но неуклонно возвращается на круги своя. На те самые круги, которые вращали мир до 1917 года.
Что это значит? А то, что страх ушёл. Реальной альтернативы, которая заставляла бы капиталистов потакать трудящимся, больше нет. И они это отлично понимают.
Давайте вспомним начало XX века. Американская элита расстреливала рабочих на улицах Чикаго. Поджаривала на электрическом стуле профсоюзных лидеров. И делала это отнюдь не потому, что была злее или глупее нынешней. Просто тогда так было можно. Не было альтернативы. Ленин ещё не написал «Апрельские тезисы», и никому в голову не приходило, что власть может принадлежать рабочим каким-то комитетам. Капитализм был уверен, что он — финал истории. И вёл себя как хозяин, который не обязан с кем-то делиться.
Появление СССР резко изменило правила игры. Теперь капитализм начал играл роль доброго дяди. Но роль — это не сущность.
А сегодня роли отменили. Капитализм снова чувствует себя полным хозяином. И потихоньку начинает вспоминать старые привычки. Не сразу. Постепенно. Сначала — сокращение социальных программ. Потом — наступление на профсоюзы. Потом — рост неравенства. Потом — риторика о том, что «бедные сами виноваты». Потом — законы, разрешающие то, что ещё вчера было немыслимым.
Ситуация меняется. Пока медленно. Но стрелка повернула. Нам, выросшим в эпоху социального государства, кажется, что права рабочих, пенсии, бесплатная медицина — это неотъемлемая часть природы вещей. А это была лишь надстройка над фундаментом страха. Фундамент рухнул. Надстройка трещит.
Карл Маркс полагал, что капитализм рухнет под тяжестью внутренних противоречий. Он ошибся. Капитализм не рухнул. Он мутировал. Но мутация держалась только до тех пор, пока существовал живой напоминатель — «а вот у меня всё по-другому». Как только этот надоеда исчез, началась обратная мутация. К истокам. К естеству.
Что в итоге? А то, что мы, ныне живущие, — свидетели великого возвращения. Капитализм освобождается от страха. И становится самим собой. Не «социально ориентированным», а просто — капитализмом. Где сильный ест слабого. Где право сильного не ограничено страхом потерять власть.
И мы с вами — и зрители, и участники этого возвращения. Нам кажется, что мы движемся вперёд. А мы движемся назад — в уже пройденные времена.
Вопрос только в том, появится ли новый антитип. Или человечество согласится с тем, что старый капитализм это и есть финал истории.
Страшная альтернатива. Но альтернатива.
Советую иногда перечитывать Эрика Хобсбаума — «Век крайностей». Он там, в конце, пишет о том, что XX век был аномалией в человеческой истории. Что норма — это неравенство, эксплуатация и отсутствие прав. Но все, что отличается от нормы - кончилось. Мы живём в эпоху конца аномалии.
И это, пожалуй, самое точное определение нашего времени.
(8) Наполеон, Ленин и экономика как поле боя
А ведь на самом деле — ничего годного для практики в своём наследии классики марксизма коммунистам не оставили. Была у них одна гениальная идея — отмена денежного обращения. Её, надо сказать, большевики безуспешно опробовали в годы военного коммунизма. Закончилось это голодом, восстаниями и экономическим коллапсом. Деньги отменить не удалось. А что ещё? Национализация? Экспроприация? Это не экономика, это политика. Это акты насилия, а не хозяйствования.
Поэтому в Советской России, начиная с октября 1917 года, власть рабочих и крестьян приступила к импровизации на заданную тему «экономика социализма». Они не проектировали — они пробовали. Отменяли, вводили, снова отменяли, экспроприировали, национализировали, пускали на самотек, закручивали гайки. Это была грандиозная, кровавая и очень дорогостоящая лаборатория. Никакого готового чертежа не существовало. Даже у Маркса и Энгельса были только общие фразы о «сознательной организации производства» и «превращении средств производства в общественную собственность». Как эту организацию наладить — никто не знал.
Управление страной для авантюристов — забава весёлая. Недаром Ленин не уставал цитировать Наполеона: «On s'engage et puis... on voit». В вольном переводе: «Сначала ввязываемся в серьёзный бой, а там посмотрим». Ильич произносил эту фразу с нескрываемым удовольствием. Она оправдывала всё: и разгон Учредительного собрания, и Брестский мир, и продразвёрстку. Главное — ввязаться. А там будет видно.
Из этой фразы для понимания сути создаваемой коммунистами системы управления Россией наиболее важным словом является даже не «посмотрим», а «бой». Потому что большевики мыслили не категориями экономики, а категориями экстрима. Враг кругом: внутренний, внешний, классовый. Экономика — это фронт. Производство — это снабжение армии. Трудовые ресурсы — мобилизация. Зарплата — паёк. Бой не кончается. Бой вечный.
Недолгий период НЭПа — с 1921 по 1928 год — стал аномалией. Не потому, что он был «социалистическим» (он был рыночным, с арендой, концессиями, фермерством), а потому, что впервые большевики попытались не воевать, а строить. В результате выявили принципиальную несовместимость своих политических целевых установок — мировая революция, внешняя экспансия, диктатура пролетариата — с элементарной экономической логикой.
НЭП оказал, что экономика живёт по своим законам. Крестьянин не хочет отдавать хлеб даром. Кустарь не хочет работать на государство за паек. Иностранный капиталист не хочет вкладывать деньги в страну, где их могут экспроприировать в любой момент. Но такое поведение несовместимо с «мировой революцией». Поэтому, как только экономическая обстановка чуть улучшилась (голод прошёл, урожаи выросли, промышленность задышала), с НЭПом было покончено. Политика победила экономику. Как метко выразился один историк, большевики воспользовались передышкой, чтобы задушить саму возможность передышки.
С 1928 года — форсированная индустриализация, сплошная коллективизация, пятилетки. Экономика снова стала полем боя. Главенство политики над экономикой превратилось в железобетонный принцип. План, а не рынок. Лагерь, а не стройка. Бой, а не работа. Импровизация, помноженная на силу, дала результат: страна стала неприступным лагерем.
Что из этого следует? А то, что классики марксизма действительно не оставили в наследство ничего ценного, кроме хороших вопросов. Ответы пришлось выдумывать на ходу, под пулями и под крики «ура». И далеко не всегда эти ответы были удачными. Но другого выбора у тех, кто оказался у руля, не было. Они ввязались в бой. А там уже, как говорил Наполеон, — посмотрели.
Какая бы не была у нас экономическая наука, сама экономика всё равно рано или поздно напоминает о себе. Это происходит каждый раз, когда кто-то начинает воевать с рынком, с деньгами, с частной инициативой, когда политика берёт верх над здравым смыслом.
Учиться лучше всего на чужих ошибках. Но кто ж на них учится? До изучения собственных руки не доходят.
(9) Памяти Эдуарда Бернштейна.
Для того, чтобы понять проблемы, стоящие перед нами сегодня, полезно посмотреть в прошлое.
Давайте, отмотаем время - лет так на сорок назад.
Самое начало 90-х.
Рухнула плотина социалистической экономики, и в образовавшийся проран ринулся свежий, только что народившийся российский бизнес.
Каким он был?
Был он всяким. Но в качестве основной черты отмечу его невероятную, сказочную доходность.
Доходы зашкаливали.
Карл Маркс с его представлениями о пределе прибыльности в 300%, для достижения которого капитал готов совершить любое преступление, казался далеким от правды жизни «ботаником». Какие такие проценты? Разы!
Никогда не забуду посещение в Москве офиса фирмы, торговавшей куриными окорочками. В огромной комнате рядами стояли старые, еще советские - в потолок, канцелярские шкафы, туго набитые долларами США - неучтенной наличкой.
Налогов практически никто не платил.
Мой друг, переманивший меня из Академии наук в бизнес, любил приговаривать: «Коммунистам – ни копейки!». По разряду «коммунисты» у него проходили все, покушавшиеся на его копейку. Включая, конечно, государство.
И куда же ушли эти сказочные доходы от китайского низкопробного шмотья, польского коньяка «Наполеон», голландского спирта «Рояль», компьютеров непонятно какой сборки…?
Университеты открывали? Производства развивали?
Нет. Сначала все было совсем иначе.
От лихих денег народец одурел - шальные «бабки» полились рекой.
Публика, впервые в своей жизни прикоснувшаяся к коммерции, откровенно загуляла.
Но на Руси гулять в одиночку резона нет.
Появились друзья. Чуть позже выяснилось, что они, по основному роду занятий - бандиты.
Бандиты были разные: «центровые», «люберецкие», «синие», «афганцы» - любые… Но технология у всех была примерно одна: появлялись, ласково обнимали, и счастливый хозяин лавочки с левым спиртным очень скоро начинал замечать, что основным разделом его затрат становилась оплата «крыши».
Вот, в этот момент, осознав всю критичность сложившегося положения, лишившись уже части своего наличного состава, отправленного «друзьями» в мир иной, бизнесмены сами пришли к «ментам», к правоохранителям то есть. Они сами пригласили их «помочь», пытаясь противостоять бандитскому захвату собственности.
Служивые люди не заставили себя долго упрашивать. Пришли и бандитов потеснили (заметили, сегодня от них бизнес практически избавлен). Но после ударно выполненной работы «освободители» не ушли, как русские из Парижа в мае 1814 года.
Произошло замещение.
Такая ситуация стала более цивилизованной и менее затратной.
И до поры, до времени коммерсанты ее терпели.
Но все меняется.
Бандитов уже нет, а менты никуда не делись.
Что сегодня происходит?
В условиях снижения маржинальности, бизнес желает избавиться от нахлебников, включая тех, кто носит погоны.
Прекрасно.
А желает ли он ликвидировать свою гнилую часть?
Скорее всего, нет.
Так вы чего хотите: гнать нелицензионный контент и не делиться?
Вы хотите платить «серую» зарплату и не давать при этом взяток?
Вы хотите торговать на заправках «скважинной жидкостью», а весь навар оставлять исключительно себе?
Помилуйте, но также не бывает.
Ситуация везде и всюду одинакова: прихлебателей около бизнеса примерно столько, насколько этот бизнес лукав. Коррупционные риски российской коммерции являются производными от её внутренней криминальности.
Не открывайте подпольных казино, и вам не придется за свой счет содержать прокуроров.
Не прячьте сейфов с неправедными доходами в картинных галереях, не замуровывайте сервера с информацией об украденном в детских приютах – и «менты» (и иже с ними) уйдут, как когда-то ушли бандиты.
Они пропадут, как исчезают тараканы из квартиры, в которой живут в порядке и чистоте.
Да, а причем же здесь Эдуард Бернштейн, спросит внимательный читатель?
А притом, что Владимир Ильич Ленин в полемике с этим оппортунистом и ренегатом, как-то сказал: «Бернштейн напоминает мать пятерых детей, стремящуюся доказать свою девственность».
Всенародно стенающие от засилья ментов бизнесмены мне чем-то очень напоминают того самого Бернштейна.
(10) Эссе о том, как меняется человеческая природа без разрешения начальства
В жизни происходят изменения, которые никто сознательно не организовывал. Само собой как-то получается. Спонтанно. Естественным ходом событий. За последние тридцать лет изменилось многое. Едва ли не всё. Вот, взять, к примеру, секс.
Ещё вчера (по историческим меркам) существовал негласный, но железный контракт: женщина — хранительница очага, мужчина — добытчик. Секс был частью этого контракта, его скрепой и его наградой. Любовь, брак, дети, быт — всё в одной связке. Сегодня эта роль женщиной уже сыграна. И она ей надоела. Окончательно и бесповоротно.
На смену «старому» сексу приходит иная форма. Общество — не спеша, но уверенно — приближается к тому, что в XIX веке называли «групповым браком», а попросту — хаотическим, нерегулируемым совокуплением. Без обязательств, без последствий, без оглядки на «что люди скажут». Tinder, «дружеский секс», полиамория, открытые отношения — слов много, суть одна: старые правила больше не работают, а новые ещё не прописаны.
Забавно, но так уже было. В период первобытной дикости. Там не было ни браков, ни ревности в современном смысле, ни понятия «измена». Племя — одна большая семья, в которой все спали со всеми, а главной заботой было не «сохранить верность», а выжить. Потом это назвали «промискуитетом» и решили, что мы из него выросли. Ан нет. История не идёт по прямой, она делает петли.
Сразу после революции 1917 года в России получила широкую известность теория «бескрылого эроса». Или, как её презрительно называли, «теория стакана воды». Суть проста: отношения между мужчиной и женщиной определяются инстинктивной сексуальной потребностью. А потребность, как и всякая иная (в пище, во сне), должна быть удовлетворена. Хочешь пить — выпей стакан воды. Хочешь секса — займись им. Никакой любви, никаких уз, никакой ответственности. Та же самая идея, что сегодня приходит к нам через смартфоны, только в чёрно-белой упаковке.
Ильичу, если верить воспоминаниям Клары Цеткин, эта теория категорически не нравилась. «В стакане воды, который пьёт человек, когда он испытывает жажду, нет ничего плохого, — якобы сказал Ленин. — Но нельзя же требовать, чтобы рабочие и работницы связывали свои половые отношения со стаканом воды!» Он чувствовал, что за простотой скрывается разрушение. Не семьи даже — а самой способности людей брать на себя обязательства. Тогда, в 1920-е, эта мода прошла. Слишком быстро, слишком радикально. Общество не поспело. Да и контрацепция была так себе. Аборты — опасны. Социальные последствия — чудовищны.
Но то, что приходит сейчас, — это всерьёз и надолго. Почему?
Потому что технология отвязала секс от последствий. Противозачаточные таблетки, ЭКО, суррогатное материнство — дети перестали быть «случайной» проблемой. Аборт (в цивилизованных странах) стал безопасной медицинской процедурой. Интернет — найти партнёра на час проще, чем буханку хлеба в сельпо. Экономика — женщина зарабатывает сама, ей не нужен спонсор в виде мужа. Мораль — никто уже не тычет пальцем и не позорит у позорного столба.
И главное: старый контракт износился. Он требовал жертв, а взамен давал скуку. Новый контракт ещё не прописан, но он сулит (как кажется) свободу. И люди, особенно молодые, голосуют ногами — точнее, свайпами. Спонтанно. Естественно. Без всякого плана.
Но есть в этом и тревожное. Потому что свобода от обязательств — это свобода и от поддержки. Когда никто никому ничего не должен — легко и весело, пока ты молод, здоров и востребован. А когда придёт старость, болезнь, одиночество — кто подаст стакан воды? Тот самый, который когда-то был метафорой мимолётного секса? Вряд ли.
История петляет, но не повторяется буквально. Первобытный промискуитет был не выбором, а неведением. Люди не знали, что отец — это важно, потому что не умели считать месяцы. Советский «стакан воды» был идеологическим выкриком — попыткой разрушить мещанство, построив «нового человека». А нынешняя трансформация — это результат технологий, экономики и усталости. Никто не сидел и не планировал. Просто наступила эра, когда старые смыслы износились, а новые ещё не родились. Мы живём в междуцарствии. И секс — лишь самое наглядное его проявление.
Что в итоге? А то, что изменения, которых никто не планировал, могут оказаться самыми глубокими. Они не спрашивают разрешения, не признают авторитетов, не подчиняются лозунгам. Они просто происходят. С нами. Прямо сейчас.
Остаётся только наблюдать. И, возможно, иногда вспоминать, что стакан воды всё-таки лучше пить, когда рядом есть кто-то, кто нальёт его и завтра, и послезавтра. Но это уже не про секс. Это про другое. Про то, что мы теряем по дороге.
(11) Недостаток политической воли: диагноз, а не симптом
Сегодня постоянно говорят о недостатке политической воли. Да, её недостаёт. Но почему? Ведь не потому, что все во власти поголовно трусы и бездари. Нет. Причина глубже.
Потому что при достатке этой самой воли для разрешения экстремальной ситуации необходимо будет сделать самое первое и самое главное: переформатировать общественную систему. Принять иную форму управления — ту, что возникает в любых войнах и глобальных катастрофах, когда под угрозу поставлено само существование общества и государства.
Абсолютно естественная и закономерная реакция на экстремальную ситуацию — расширение сфер, находящихся под прямым контролем государства. И не только. Переход к внеэкономическому целеполаганию происходит неизбежно, вне зависимости от политических установок. Даже сами установки вдруг неожиданно меняются: внезапно выясняется, что президент может избираться не на два срока, а как Рузвельт в США — на четыре. И много чего иного интересного в таких условиях выясняется.
Карл Шмитт, немецкий политический философ, писал, что суверен — тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении. Не о том, что объявляет войну, а о том что нормальное право перестаёт работать. Экстремальная ситуация отменяет старые правила. И если политическая воля есть, это должно быть сделано. Но сделать — значит взять на себя ответственность за разрушение привычного. А привычное — это всегда чей-то комфорт, чьи-то доходы, чьи-то иллюзии.
Так почему же воли недостаёт?
Потому что настоящая воля — это не громкие слова и не эффектные жесты. Это готовность ломать. Ломать устоявшиеся институты, интересы, привычки. Это готовность сказать собственнику: «Твоя собственность больше не священна». Предпринимателю: «Ты работаешь на государство». Чиновнику: «Ты отвечаешь не бумажками, а жизнью».
Разве летом и осенью 1940 года, в разгар битвы за Британию, в Англии — родовом гнезде рыночных отношений — для кого-то было жизненно важно оценить, сколько стоит истребитель или снаряд? Нет. Всех поголовно интересовало другое: какое количество истребителей и вооружения к ним может поставить стране её промышленность. Не «по какой цене», а «сколько».
В этот момент перестали действовать традиционные для свободного рынка экономические критерии. Возникли иные — определяемые насущными «натуральными» потребностями общества и нуждами армии. Самостоятельные и независимые хозяйствующие субъекты стали объектами государственного управления. Собственность потеряла свою святость и неприкосновенность. Собственники превратились в управляющих — подобно рабочим на станках.
Уинстон Черчилль в своей первой речи в качестве премьер-министра сказал: «Я не могу предложить вам ничего, кроме крови, тяжкого труда, слёз и пота». И это была не фигура речи. Это было выражение политической воли. Никаких обещаний райской жизни. Никаких гарантий. Только готовность вести страну через ад. И народ за ним пошёл.
А мы? Мы хором признаём, что ситуация экстремальная. Что дальше так нельзя. Что мы заигрались. Но вместо решительных действий — «хлыздим», придумываем отговорки, изображаем кипучую деятельность. Лишь бы не сказать себе правду.
Почему? Потому что переход к внеэкономическому целеполаганию требует жертв от всех. А кто добровольно на них пойдёт? Бизнес не отдаст свою прибыль. Чиновник — свою кормушку. Обыватель — свой уют. И все вместе они создают ту самую недостаточность воли: она есть у каждого по отдельности, но по отношению не к себе, а к другому, и никто не хочет начинать первым.
А теперь — примерьте на себя.
Вы говорите о недостатке политической воли у власти. А есть ли она у нас? Не для спасения страны — для себя любимого. Способны ли вы завтра встать на час раньше? Перестать есть после шести? Бросить курить? Пойти в фитнес-зал, куда купили абонемент и ходили два раза? Или отложить телефон и почитать ребёнку книжку, а не листать ленту?
Это не судьбоносные для страны решения. Их цена невелика. Но и их совершить стоит усилий — таких, которых у большинства из нас нет. Ни у меня. Ни у вас. Ни у того самого обывателя, который «не отдаст свой уют».
Так чего же мы хотим от властей предержащих? Чтобы они делали то, на что мы сами не способны? Чтобы они ломали привычки, жертвовали комфортом, шли против течения?
Да, они выполняют другие функции. Но по сути своей, человеческой, они такие же, как мы. Со своими слабостями, страхами, инерцией. И если у нас нет воли перестать жрать — откуда ей взяться у них, чтобы переформатировать общественную систему?
Есть ли рецепт? Кто его знает. Может, начать с себя (Да, знаю — заезжанные и пустые слова). Но это, как вы понимаете, самое трудное. И не потому, что мы не умеем. А потому, что не хотим. Честно. По-честному.
Это классическая дилемма коллективного действия, описанная ещё Мансуром Олсоном: рациональный индивид не станет жертвовать собой, если выгода от его жертвы достанется всем.
Томас Гоббс в «Левиафане» утверждал, что естественное состояние — это война всех против всех, и только передача власти суверену позволяет выжить. Гражданское общество, выборы, свобода слова — это прекрасно, но в экстремальной ситуации они превращаются в тормоз. Потому что никто не хочет добровольно ограничивать свои права, даже если это нужно для выживания всех.
Не надо забывать: играем-то мы не с кем-нибудь, а с Природой. Среди «своих» мы можем договориться о чём угодно: скажем друг другу, что позиция на исторической доске ничейная и к ней мы ещё вернёмся… несколько позднее… Все с радостью согласятся. А Природе глубоко наплевать на то, как называются наши общественные институции. Она уже задала правила игры. Мы со всей очевидностью продемонстрировали, что по ним играть сегодня не можем.
Поэтому мы «хлыздим». Придумываем отговорки. Изображаем кипучую деятельность. Лишь бы не сказать себе правду: дальше так нельзя. Но сказать правду — значит начать действовать. А действовать — значит переформатировать систему. А переформатировать — значит нажить врагов, создать возможность потерять власть, уйти в историю неудачником. Страшно.
Не хотим мы в это верить. А что? Ведь плавание по течению, даже в потоке дерьма, содержит в себе некоторый элемент неги. Ничего не решать. Ни за что не отвечать. Только скользить. И ждать, когда природа сама поставит точку. А она поставит. Она всегда ставит.
Вопрос лишь в том, успеем ли мы вовремя очнуться. Или, как сказал однажды Джордж Оруэлл, «мы будем раздавлены, потому что в конечном счёте предпочли комфорт свободе». Комфорт — это благо. Правда, короткое. И очень обманчивое.
(12) Мы знаем - быть эгоистом плохо.
Поставим вопрос иначе: а можно не быть эгоистом?
Общественное мнение отвечает на этот вопрос положительно.
Но есть и другие точки зрения.
Спиноза был одним из первых, кто противопоставил абстрактную мораль стремлению к самосохранению и личной выгоде.
Шопенгауэр увидел в эгоизме не радикальное зло (Кант вообще считал, что эгоизм и разум несовместны), а пружину поведения человека. Он полагал, что в эгоизме заключается истинная роль человека, и это является проявлением его природы.
Но ближе всех подошел к выявлению сути эгоизма все-таки Герцен. Александр Иванович писал: "Моралисты рассуждают об эгоизме как о дурной привычке, не спрашивая, может ли человек быть человеком, утратив живое чувство личности". . Значит, эгоизм — не порок, а человекоформирующая функция.
Здесь оставался только один шаг до признания человекоформирующей функции эгоизма.
Так сделаем это шаг.
Эгоизм как вирус: опыт перепрочтения
«Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей».
Эти строки Пушкина — не моральный приговор. Это диагноз, поставленный человечеству самим фактом его существования. Мы знаем: быть эгоистом плохо. Но можно ли не быть эгоистом? И если можно, то какой ценой?
Герцен говорил: «Моралисты рассуждают об эгоизме как о дурной привычке, не спрашивая, может ли человек быть человеком, утратив живое чувство личности». Значит, эгоизм — не порок, а человекоформирующая функция. Вспомним: эволюция всего живого основана на бескорыстии — программа «вид превыше особи» главенствует везде. Инстинкт продолжения рода подавляет инстинкт самосохранения, отсюда и самоотверженность.
(13) Дорога, которая выбрала нас
Не было в нашей истории такого момента чтобы не зазвучали призывы: России надо свернуть на столбовую дорогу западной цивилизации. Там, мол, и асфальт ровнее, и разметка понятнее, и указатели на латинице. А мы всё петляем, по обочинам, через леса да болота. Уж который век.
Но давайте на минуту представим, что Россия действительно «свернула». Что было бы?
Не в декорациях XXI века, а в момент выбора. В XV, в XVI, в XVIII. В любой момент, когда нам предлагали: станьте другими. Станьте Европой. И мы отказывались — не от глупости, не от упрямства, а по той простой причине, что иначе просто перестали бы быть. Не только быть собой, а вообще — быть.
Выжили мы не благодаря «правильным» реформам и не вопреки «дурацкому» устройству. Мы выжили потому, что выбрали — осознанно или стихийно, это не важно — единственно возможный для нас путь. Тот, который никому другому не подошёл бы, а нам — подошёл.
Посмотрите на Европу XVI века. Там протестанты резали католиков, католики — протестантов. С кровью, с огнём, с изгнаниями. А в это же время в России — уже и православные, и татары, и башкиры, и многие другие — начинали создавать то, что потом назовут «русским миром». Не в смысле империи, а в смысле общего пространства, где можно было не совпадать верой, но совпадать судьбой.
Могли ли европейские протестанты ужиться с татарами и башкирами? Впустить их в себя и войти в них? Да никогда! Для них даже свои-то католики были «чужими». А у нас — получилось. Не гладко, не без потерь, но получилось. Потому что Россия не есть «Европа, но с запозданием». Россия — это другой проект. Проект, где «свой» определяется не по конфессии и не по цвету глаз, а по готовности жить на одной земле и защищать её как общую.
В этом наше проклятие и наше спасение. Проклятие — потому что мы вечно неудобны для либеральных схем, для чистых идеологий, для стройных теорий. Спасение — потому что именно эта неудобность позволяла нам выживать там, где «цивилизованные» нации рассыпались в прах.
Мы не Европа. Но мы и не Азия. Мы Россия. Это не гордость, не поза, не идеология. Это констатация факта. У нас есть свой, только нам присущий путь. И он оправдан уже тем, что пот нему мы дошли до сегодняшнего дня. Не развалились. Не пропали. Не ушли в небытие — в отличие от многих, кто ходил по «столбовым дорогам» и исчез.
Значит, есть в этом пути своя правда. Не абсолютная, не единственная, а наша.
Те, кто ищет способ вывести Россию на «столбовую дорогу», может быть, спросят себя: а что мы там забыли?
Может быть, не стоит. Может быть, наша дорога — не та, по которой идут все. На нашей дороге те, кто идёт рядом, становятся своими. Вот в чём чудо России: она умеет превращать «чужих» в «своих». Не всех, не сразу, но умеет.
Мы сохранились благодаря тому, что срослись с нашими иноверными земляками. Стали единым народом — россиянами. Не русскими в этническом смысле, а россиянами в цивилизационном. И это, пожалуй, главный наш ответ тем, кто говорит: «Вы не туда идёте». Идём мы туда куда хотим. И другого пути у нас нет. Да и не надо.
Может быть, тем, кто всё ещё ищет «правильную» дорогу, стоит посмотреть под ноги. Асфальта нет, си скорее всего не будет. Зато будет земля. Наша. И мы на ней — свои. А это уже немало. Во всяком случае, достаточно, чтобы не пропасть. И не раствориться. И не предать тех, кто эту землю своими костями удобрял. Честь им и память. И нам — не сбиться.
(14) Казус.
Он сидел на холодных ступенях храма, глядя, как за обитель муз гору Геликон опускается солнце. Пальцы всё ещё дрожали. Навощённые таблички лежали рядом — исцарапанные, еще тёплые от касаний. Только что, в пыльной тишине зала для занятий, с ним случилось то, что бывает реже, чем раз в жизни.
Он нашёл пару.
Дружественные числа.
Он перебирал делители в ряду натуральных числел — сначала 220, потом 284. Сумма собственных делителей одного из этих чисел в точности равнялась другому. И обратно. Точно так же. Идеальное совпадение! Взаимность, не требующая доказательств.
«Это оно», — прошептал он, и это прозвучало как молитва. Вот он - Ключ. Наконец-то им найден Ключ к устройству мироздания. Всё в мире — числа. А эти числа говорят о любви, о дружбе, о гармонии сфер. Если существует такая совершенная пара чисел, значит, и в отношениях людей, и в движении планет должен быть заложен тот же принцип. Он, Гиппас из Метапонта, откроет его миру.
В ту ночь он не спал. Ему казалось он знает, что будет дальше — нужно только найти следующие числа, подчиняющиеся открытому им принципу и тогда он сформулирует универсальное правило. Утром он кинулся к табличкам. 1184... 1210? Нет. Не те. Другие? Он считал, сбивался, начинал заново. К вечеру нашёл ещё одну пару. Через неделю ещё. И ещё. К концу месяца у него было шесть пар. К концу года — больше двадцати.
И что?
Ничего.
Все найденные им пары были дружественно красивы. Но никакого универсального закона за найденными числами не стояло. Он его не нашел. Не было формулы, которая предсказала бы следующую пару. Не было общего правила, объясняющего, почему одни числа дружат, а другие — нет. Они просто рождены были такими. Такими, какими бывают похожие, случайно рядом лежащие камешки на морском берегу.
Он перестал есть. Перестал спать. Он метался по двору, крича, что мир насмехается над ним. Старшие пифагорейцы отвели его в сторону. «Ты нашёл чудо, — сказали они. — Но ты ищешь в чуде закон. А чудеса не подчиняются законам. Они — исключения. Точнее, они — напоминания, что существуют исключения. Благодари за всё богов и не пытайся постичь смысл там, где его нет».
Он не послушал старших. Ушёл в горы. Говорят, его видели потом в Кротоне, где он сидел на базарной площади и перебирал камешки. «Дружба чисел, — бормотал он, — это когда сумма делителей одного равна другому целому. И обязательно наоборот».
Он так и не принял, что открыл не ключ, а казус. Что самые глубокие тайны мироздания не решаются перебором вариантов. Что анализ даже десяти миллионов дружественных пар не приблизит нас к пониманию того, почему небо бороздят облака, а любовь проходит.
Но, может быть, в этом и есть высший смысл: мы ищем законы там, где их нет. А когда не находим — разочаровываемся. И только тогда начинаем постигать настоящую науку. Науку смирения перед невероятной сложностью бытия.
А некоторые числа все также дружат. 220 и 284 по-прежнему свернулись калачиком, грея друг друга. Им не холодно. А нам — всегда холодно от того, чтот такие чудеса мы лишь иногда находим, но никогда не понимаем. И не поймём.
Хотя… ?
Элегия.
Спит простое число, укрывшись простынёй бесконечности.
Дружественная пара свернулась калачиком —
220 греет 284,
284 греет 220.
Им не холодно.
(15) От социального рая к хаосу
Мечта о «рае на земле» — жизнь без вызовов и стресса — преследует человечество столетиями. Но у земного рая есть оборотная сторона, о которой не говорят утописты. Почему США, погрязнув в изобилии, столкнулись с кризисом идентичности, а благополучная Ливия при Каддафи рухнула за несколько месяцев? Закон обратной силы объясняет: всё, что достаётся без борьбы, делает нас слабее. Однако управление страной — это не выбор между комфортом и борьбой, а искусство балансировать между двумя крайностями: деградацией от избыточного благополучия и крахом от непосильного давления. Эта статья — о том, как распознать границу и почему «танец» управления никогда не заканчивается.
Ловушка земного рая
Люди всегда и везде мечтают о рае на земле.
Что это такое?
Жизнь без вызовов, без стресса, без борьбы — мечта, которая вдохновляла утопистов от Томаса Мора до строителей «государства всеобщего благоденствия». Но есть проблема, о которой предпочитают не думать и не говорить: у земного рая есть оборотная сторона.
Закон обратной силы (см.: предупреждает: «Всё, что достаётся без борьбы, делает меня слабее». Длительное пребывание в условиях комфорта, отсутствие экзистенциальных вызовов с высокой вероятностью ведёт к деградации, утрате воли и способности к сопротивлению.
США — наглядный пример действия Закона обратной силы. Долгие десятилетия относительного мира, глобального доминирования и избыточного потребления привели не к процветанию, а к внутренней эрозии: общественной поляризации, падению рождаемости, потере доверия к институтам, кризису идентичности. Поэтому сегодня оказалась крайне востребована идея MAGA. Это классический случай.
Но самый драматичный и поучительный пример — Ливия.
Ливийский «рай»: который построил Каддафи
При Муаммаре Каддафи Ливия, по меркам Африки и Ближнего Востока, была настоящим социальным раем. Бесплатное образование и медицина, стажировки за рубежом за счёт государства, средняя зарплата от 1000 долларов, пособие по безработице 700–800 долларов, дешёвый бензин, беспроцентные кредиты на жильё. Каддафи построил 20 тысяч километров дорог, создал современные нефтеперерабатывающие заводы, провёл искусственные реки для водоснабжения пустынь. Всё, что нужно для жизни, граждане получали если не даром, то на исключительно льготных условиях.
Казалось бы — рай? Но рай этот оказался с изъяном и испытав внешнеее воздействие страна развалилась почти мгновенно.
Почему «рай» рухнул?
В 2011 году ливийский «рай» рухнул в одночасье. Народ, который получал столько социальных льгот, не защитил режим, а растерзал его создателя. Аргумент «люди всегда хотят большего» здесь не работает. Суть глубже: избыточный комфорт привёл к деградации воли. Ливийцы привыкли получать блага, не прилагая адекватных усилий. Они утратили способность к сопротивлению и не смогли отличить реальные угрозы от навязанных извне иллюзий.
Теория «ресурсного проклятия» хорошо описывает этот механизм: страны, богатые природными ресурсами, часто демонстрируют более низкие экономические показатели, потому что их правители избавляются от необходимости работать над развитием. Каддафи национализировал нефть, перевёл расчёты на динары, выдавил иностранных инвесторов. Он построил систему, полностью завязанную на саму себя. Когда внешний удар (интервенция НАТО) сорвал эту конструкцию, страна рассыпалась на части.
Сегодня Ливия — это не единая страна, а лоскутное одеяло враждующих группировок. Уровень безработицы вырос до 18,6% (2024), ВВП упал вдвое, рухнула инфраструктура. Местные жители вспоминают времена Каддафи: «В то время было спокойно, знали, что будет завтра». Но это запоздалое признание.
Универсальные индикаторы: где граница между вызовом и комфортом?
Чтобы не попасть в ливийскую ловушку, необходимо уметь диагностировать состояние любой системы — государства, общества, корпорации, даже семьи. Где проходит та невидимая черта, за которой давление перестаёт быть закаляющим и становится разрушительным? И где комфорт превращается из заслуженного отдыха в фактор деградации?
Наука и история дают набор универсальных индикаторов.
Количественные индикаторы:
Динамика ВВП и производительности. Темпы роста ниже 2-3% в сочетании с технологическим застоем сигнализируют о стагнации.
Структура экономики. Растущая доля сырьевого экспорта («ресурсное проклятие») формирует ложное чувство безопасности.
Демографические показатели. Падение рождаемости (коэффициент ниже 2,1), депопуляция, старение населения — классические симптомы деградации в условиях избыточного комфорта.
Структурные индикаторы:
Институциональная устойчивость (резильентность). Способность системы быстро адаптироваться к новым вызовам без потери стабильности.
Разнообразие центров силы. Многоуровневость власти повышает устойчивость; слишком централизованная система при ударе может рухнуть.
Наличие «капсулы». Это главное: то, что не даёт давлению стать тотально смертельным. Для евреев в Европе это была доктрина Августина, запрещающая их уничтожение, для современных государств — ядерное оружие или стратегическая глубина.
Качественные индикаторы:
Социальная сплочённость и идеологическая консолидация. Уровень патриотизма, доверия к институтам, сокращение внутренних конфликтов.
Восприятие угрозы. Способность системы мобилизоваться под влиянием внешнего вызова. Падение такой способности — первый признак приближения к «зоне комфортной стагнации».
Индикатор «риторики тотального уничтожения». Рост военной риторики в СМИ, принятие мобилизационных законов — если за ними следуют реальные признаки адаптации, система в зоне закалки. Если за словами ничего нет — балансирует на грани коллапса.
Что дальше? Искусство балансировать.
История Ливии, это предупреждение. Никто не может сказать, что «комфорт вреден, а борьба полезна». Закон обратной силы позволяет нам понять, что управление любой сложной системой — это постоянное балансирование между двумя пропастями. С одной стороны — деградация от избыточного комфорта, когда люди перестают понимать, за что или против чего они существуют. С другой — тотальный крах от непосильного давления, когда вызов оказывается смертельным, а ресурсов для ответа уже нет.
Между этими крайностями нет широкой прямой дороги. Есть узкая тропа, к тому же она постоянно вибрирует. Давление системы пульсирует, общество дышит, угрозы то нарастают, то ослабевают. В этой неупорядоченной вибрации — сама жизнь.
Люди устроены по-разному. Одни острее чувствуют угрозу и готовы к борьбе. Другие ценят личный покой и порядок — «зачем ворошить, если можно жить?». И те, и другие правы по-своему. И те, и другие составляют страну. Управлять ею — значит удерживать определенное равновесие, не позволяя ни одной из крайностей взять верх окончательно.
В реальной, не придуманной жизни нет волшебных универсальных пилюль. Есть лишь понимание: идеального состояния не существует. Система не может пребывать в статичном «комфорте» — она либо развивается, либо деградирует. Но и бесконечное напряжение ведёт к надлому. Искусство власти — чувствовать грань, меняться вместе с обществом, отвечать на вызовы, не доводя его ни до полусонного успокоения, ни до истеричного истощения.
Закон обратной силы неумолим, но не фатален. Он внутри себя содержит инструмент, позволяющий смотреть на управленческие решения не как на реализацию чьих-то личных интересов (хотя и это есть), а как на реакцию на вызовы. Там, где комфорт начинает убивать волю, нужна встряска. Там, где давление грозит уничтожить страну, нужна передышка и укрепление «капсулы». В конечном счете государственное управление скорее танец, а не марш.
Нам неизбежно постоянно приходится искать ответ на самый главный вопрос нашего существования: готовы ли мы платить за комфорт смирением? И готовы ли мы платить за борьбу — своими нервами и кровью? Ответа нет. Есть только процесс, в котором каждая нация выбирает свой путь между двумя крайностями. И высшее искусство управления — удерживать страну в движении между деградацией и крахом, не давая ей свалиться ни в ту, ни в другую сторону
(16) Объективная история: кому она нужна?
Говорят, что надо писать объективную историю.
А это как? Кто у нас тут объективен? Кто в этом мире свободен от интересов, страстей и предпочтений? Заявления на исполнение обязанностей Объективного никто не подавал, но претенденты вроде бы есть.
Одни уверены, что они нашли единственно верный метод (диалектический материализм, цивилизационный подход, клиометрику). Другие считают, что их личная беспристрастность — достаточная гарантия истины. Третьи, самые хитрые, прячутся за «фактами». Мол, я только факты собираю, а выводы пусть читатель делает сам. Но факты, как известно, не говорят сами за себя. Их отбор — уже хитрая интерпретация.
Вообще-то, странно. Общеизвестно, что история никого ничему не учит. Гегель заметил: «Из истории мы учимся тому, что народы и правительства никогда ничему не научились из истории». И это, пожалуй, единственный исторический закон, который не знает исключений. Но историки с завидным постоянством настаивают на необходимости учиться у истории. Естественно, в том варианте, который они считают правильным.
И где здесь логика?
Хотя… если история не будет «окормлять» тот или иной общественный миф — капитализм, социализм, либерализм... — не продолжит имитировать поводыря, награждённого от природы свойствами объективности, гуманизма и праведности, то кому она в таком случае потребуется? Кто содержать её будет? История именно в таком, необъективном качестве и нужна. И не в каком ином.
Не надо строить иллюзий.
У сказочной, абсолютно невозможной в реальной жизни «объективной» истории нет потребителей. Представьте себе книгу, где события излагаются безо всякой оценки: «В 1917 году произошла смена власти. В 1991 году произошла другая смена власти. В 2014 году произошло изменение статуса Крыма». Формально — истина. Содержательно — пустота. Ни один издатель не возьмёт рукопись такого качества, ни один читатель не дочитает до конца.
История — это всегда позиция. Даже когда автор говорит «я просто рассказываю», он уже выбрал, о чём рассказывать. А выбор — это ценность. А ценность — это интерес. А интерес — это, простите, класс, нация, религия, идеология или просто желание продать книгу.
Вот из этого выходит самое важное и для многих неожиданное: объективность — это не свойство текста, а свойство читателя. Объективен не тот, кто пишет, а тот, кто способен читать разное, сравнивать, сомневаться, не впадать в ярость от несовпадения с его картиной мира.
Но таких читателей — единицы. А массовый потребитель хочет, чтобы ему подтвердили его до чтения возникшую правоту. Поэтому истории и пишутся под заказ. Под «мы», под «они», под «наши предки», под «злой сосед». И это неистребимо.
Потому что история — это не наука. Это — оружие. Им пользуются все. Просто одни делают это топорно, а другие — с ювелирной тонкостью.
Каждое эссе, каждая рецензия, каждый комментарий — это выбор угла, в котором кроется чья то точка зрения. Другой вопрос: осознаём ли мы это. И если осознаём, то можем позволить себе роскошь иногда — на секунду — взглянуть на событие с противоположной стороны. Не для того, чтобы сменить убеждения. А для того, чтобы понять: объективность — это не точка это линия. И конца у неё нет.
Но в этом, знаете ли, есть и своя прелесть. Скучно было бы читать книгу, в которой все уже решено. Интересно — ту, где автор спорит сам с собой. И даёт нам право спорить с ним.
Так что, может быть, единственная форма объективности, доступная историку, — это честность. Честность признаться, что он не Бог. Что он выбирает один вариант, а их - много. И что его выбор — не истина в последней инстанции, а всего лишь приглашение к разговору.
И мы, кажется, уже в этом разговоре. С теми кто это прочел. С теми кто прочтет. С историей, наконец.
А это уже немало.
(17) Закон, которого нет (Бесплатный обед и две эпохи)
Густав Шмоллер, лидер «молодой» немецкой исторической школы, человек, который отрицал существование универсальных экономических законов, как-то поспорил с Вильфредо Парето — итальянским экономистом и социологом, будущим автором знаменитого «закона Парето» (о неравномерности распределения доходов) и концепции «оптимума», который сегодня изучают в каждом бизнес-вузе. Парето, человек практичный и не чуждый математической строгости, задал провокационный вопрос: можно ли бесплатно пообедать в ресторане? Шмоллер, которого даже оппоненты признавали блестящим знатоком истории хозяйственного быта, не мог отрицать очевидного: конечно, нет. «Вот вам и естественный экономический закон!» — резюмировал Парето, торжествуя.
Красиво. Остроумно. И абсолютно неверно с точки зрения методологии науки.
Ибо если этот «закон» и существует, то он принципиально отличается от законов естествознания. Закон всемирного тяготения, например, не знает исключений. Яблоко всегда падает вниз и ему плевать на нашу смекалку, нахальство и социальный статус.
А как обстоят дела с «бесплатным обедом»? Шмоллер, который всю жизнь настаивал на конкретно-историческом подходе и изучал институты в их развитии, конечно, знал: рестораны появились, по историческим меркам, совсем недавно. До их изобретения вопрос просто не стоял. А сегодня? Вор может украсть пирожок, сосед может пригласить на ужин, а друзья детства — накормить от души. Исключений — масса.
Значит, перед нами не закон природы, а социальная конвенция. Договорённость людей, которая действует, пока в неё верят. Это не «закон» в ньютоновском смысле, а лишь правило игры. И в этом заложено кардинальное отличие экономики от естествознания.
Так что Шмоллер, отрицавший возможность универсальных дедуктивных истин в общественных науках, в сущности, был прав. Но спорить с Парето, который свою правоту доказывал ясностью и практической пользой — тоже было бессмысленно.
А мы, оглядываясь на этот спор, делаем простой вывод: ищите универсальные законы в экономике? Ищите, да не обожгитесь. Гораздо полезнее — изучать контекст, историю и самих себя. Бесплатный обед в ресторане, кстати, всё ещё возможен. Но только если вы для его хозяина - свой. Или если ресторан только открылся и раздаёт угощения в рекламных целях. Исключений много. Поэтому никакой это не закон.
(18) Дрейф влево: реставрация по-русски
Дрейф России влево уже виден невооружённым глазом. Расплата за грабительскую приватизацию ждёт нуворишей — не сегодня, так завтра. А страна стоит на пороге больших перемен: прогрессивный подоходный налог, налог на имущество в реальных размерах, налог на роскошь, национализация ликёроводочной отрасли. А там и далее, и более…
И вот тут возникает вопрос: что можно противопоставить левому маршу? Бессилие норкового бесстрашия?
Ориентированное вправо общественно-политическое движение «Ненавижу!» (это уже едва ли не партия, кстати, с очень чёткой программой — ненавидеть всех, кто не мы) закономерно сдвигает Путина влево. Парадокс? Ничуть. Если справа мечтают наделать дудок из его костей, то супостат и диктатор (как его ласково называют в Telegram-каналах) дрейфует в сторону тех, кто настроен не столь кровожадно. А вместе с ним и тех, кто хочет, чтобы ему просто дали жить, а не выживать.
Это называется реставрация. Кое-кто кажется забыл, что реставрировать можно не только мебель. Реставрировать удавалось даже Бурбонов во Франции. И ничего, прижились. Правда, не надолго. Но это уже детали.
А главное то, что в этом левом дрейфе есть одна тонкость. Нувориши, конечно, боятся. Но боятся они не налогов. Они боятся, что их перестанут бояться. И вот тогда — действительно реставрация. Только не Бурбонов, а того самого, всего «советского», с человеческим лицом. Или без. Но это уже как получится.
Так что запасайтесь попкорном. Или гречкой. Это индивидуальный выбор.
(19) Ляпки и домики: о том, как взрослые прячутся от правил
Давным-давно, когда дети играли во дворах, а не в телефонах, была такая игра — ляпки. Бегаешь, кого-то «ляпаешь», тот выбывает. Но есть «домики» — специальные места, куда можно прибежать и стать неприкасаемым. Правила простые, но педагогически глубокие: игра учит жизни в обществе, где есть и опасность, и убежище.
Сегодня дети не играют. Играют в ляпки взрослые. Только «домиков» у них развелось столько, что игровое поле превратилось в подобие швейцарского сыра.
Журналист — в домике «Свобода слова». Художник — в домике «Искусство». Депутат — в «Неприкосновенности». Судья — в «Фемиде». Блогер — в «Мнении». А все остальные — в чистом поле, где их могут «ляпать» безостановочно: налогами, штрафами, общественным порицанием, а иногда и вполне реальными уголовными делами.
Идея убежищ не нова. В Средневековье церковь давала право на asylum — преступник мог укрыться в храме и избежать казни. Гуманизм? Возможно. Но и практический смысл: дать человеку шанс остыть, покаяться, договориться. Позже появилась дипломатическая неприкосновенность — послы не подчиняются законам страны пребывания. Тоже разумно: иначе любая ссора могла бы перерасти в войну.
Но когда «домиков» становится слишком много, а критерии входа в них размываются, игра перестаёт быть игрой.
Вот памятный пример. Художники устроили выставку, где образ Богоматери был измазан чёрной икрой. Верующие возмутились. Часть общества потребовала суда. Интеллигенция встала на защиту: «Это искусство, он в домике!». А вы спросите: разве кто-то всерьёз обсуждал художественные достоинства этой инсталляции? Нет. Обсуждали только «право на провокацию». И это показательно: когда произведение перестаёт быть предметом эстетического спора и становится исключительно политическим козырем, оно, скорее всего, перестаёт быть искусством. Но домик-то, как ни странно, остаётся.
Журналист, публикующий заведомую ложь ради кликов и рейтинга? «Свобода слова!» — кричит он из своего домика. А вы попробуйте спросить его, где та грань, за которой свобода превращается в клевету. Он начнёт цитировать первую поправку к американской конституции. Но домик-то — российский, и крыша у него, кажется, течёт.
У нас, в России, теперь любое резонансное уголовное дело сопровождается воплями фигурантов о «политических репрессиях». Даже если человек украл миллиард и засветился на видео. «Это всё заказ, я в домике!» — в каком? В домике «Оппозиционер»? Но оппозиция, коллега, это не домик, это поле боя. И на поле боя, извините, не прячутся, а воюют.
К чему я это всё? К тому, что общество обязано выделять лакуны, где общие правила трансформируются. Без домиков не будет ни смелых расследований, ни острых спектаклей, ни независимого суда. Но и люди, находящиеся в домиках, должны вести себя… как в приличном домике. То есть не высовываться с дубиной. Не превращать убежище в плацдарм для атак на тех, кто остался в поле.
Иначе игра в такие ляпки кончится тем, что кто-то однажды решит: домиков больше нет. Придёт бульдозер и сровняет их все — и хорошие, и плохие, и нужные, и не очень. И тогда игрища закончатся.
И нам, сидящим в своих домиках хорошо бы не забывать, что за порогом — не поле битвы, а просто улица. Со своими правилами. Которые, может быть, несправедливы, но они есть. И их никто не отменял.
Вот такая игра. И в ней, как в любой игре, главное — не заиграться. Иначе вместо победителей останутся только заляпанные. А это, согласитесь, скучный финал.
(20) Коллективная храбрость
Начнем с истории, которую знают немногие.
В августе 1854 года объединённая эскадра Франции, Турции и Англии подошла к Крыму. Союзники выбрали Евпаторию — удобное место для высадки. Первые десантные суда коснулись берега 2 сентября, и уже через несколько дней на крымской земле стояло более 60 тысяч иноземных солдат. Русские войска отступали к реке Альме, где заняли позиции.
Русское командование было уверено в победе. Англичане шли в шеренгах, сомкнутым строем, с яркими мундирами — отличная мишень для пушек. Но штуцеры союзников оказались дальнобойнее, артиллерия точнее. Сражение на Альме 8 сентября (20-го по новому стилю) стало кровавым уроком. Потери русских превысили 5 тысяч человек, агрессоров — около 3,5 тысяч. Русские отступили, оставив Севастополь без прикрытия с суши.
Но есть в этой истории одна деталь, о которой в учебниках упоминают редко. Русские генералы, уверенные в своей лёгкой победе, решили устроить зрелище, то есть шоу но нашему. Пригласили из Севастополя дам и господ, корреспондентов, пусть посмотрят, как мы будем бить врага. Всех их разместили на холмах позади позиций. А когда русские войска дрогнули, началась паника. Дамы падали в обморок, кавалеры искали укрытия, кто-то бежал к берегу, пытаясь уйти на лодках.
С тех пор прошло более 170 лет. Военная техника изменилась до неузнаваемости. Люди — нет.
Нам по-прежнему нравится смотреть на войну с безопасного холма. Пролистываем сводки, ставим лайки победам, обижаемся на Герасимова за поражения. Но война — это не лента новостей. И тем более не зрелище. Здесь бывает когда состояние « наши почти выиграли» оборачивается паническим бегством. И дамы, падают в обморок.
Тамерлан, великий завоеватель, который видел и победы, и поражения, говорил просто: «Храбрость — это терпение в опасности». То есть не бесшабашная удаль. Не умение громко кричать. А именно терпение. Способность не впадать в истерику, когда новости не радуют. Способность от досады не переключаться на другой канал ТВ. Способность скрепящими зубами перемалывать горькую правду и делать выводы.
Что такое коллективная храбрость? Это не когда все одновременно бросаются в атаку с криками «ура». Это когда каждый, на своём месте, продолжает делать своё дело, даже если на душе скребут кошки. И не сбегает, стотит там, где должен стоять.
Война никогда не спрашивает, готовы ли мы? Она просто приходит. И тогда оказывается, что все мы — вместе. И от нас, от тех кто не на первой линии требуется только одно - терпение.
Никто не знает, как всё кончится. Но одно известно точно: паникой победу не приблизить. А спокойствием — можно.
(21) Диктатура как лекарство от головной боли
События последних лет интересны тем, что они полностью обнажили суть демократического посева, который западные страны десятилетиями культивировали по всему миру. Если кого-то удивило, что привычный лозунг «Демократия — это прекрасно!» вдруг трансформировался в «Демократия — это прекрасно, но...», то удивляться не следовало. Закономерный итог.
Некоторых до сих пор коробит от мысли, что демократия — это во многом игра элиты с населением в «народовластие», искусная имитация сопричастности граждан к управлению государством. Возмущённые голоса звучат: «Как можно так говорить?!», «Любите ли вы демократию так, как люблю её я?!»
Однако вот лодка под названием «демократическая мечта» подошла к опасным порогам. И что мы слышим? Всё чаще звучат рассуждения: «народам нужно дать время на демократизацию». Прекрасно. Но позвольте поинтересоваться: а зачем, собственно, давать время? Разве демократия — не универсальное лекарство от всех бед? Разве нас не убеждали, что для неё нет препятствий, что от неё не бывает плохо, а бывает только хорошо и прекрасно? И уж тем более — что не может быть никаких переходных этапов и адаптаций?
Однако практика показала иное.
Демократия, например, в Египте возможна ровно в той мере, в какой её применение не причиняет Соединённым Штатам и Европейскому союзу головной боли. А если диктатура эту боль снимает — то, пожалуй, и диктатура хороша. «Давайте диктатуру», — шепчут в коридорах власти, когда речь заходит о стабильности.
Опыт — и исторический, и совсем свежий — учит нас простой вещи: в природе вообще и в человеческих отношениях в частности нет ничего абсолютного. Нет абсолютно хорошего, как нет и стопроцентно плохого. А когда мы сталкиваемся с нарочитыми восторгами и некритическим обожествлением какой-либо одной формы общественного устройства — это повод остановиться и задуматься.
Избавившись от полярности в суждениях, мы, возможно, сможем наконец трезво оценить, какая форма организации общества соответствует реальному содержанию того периода развития, который переживает та или иная страна. Иногда это демократия. Иногда — диктатура. А иногда — то, что не имеет названия, но работает.
Ирония судьбы: чем громче на Западе утверждают неизбежность демократии для всех, тем яснее становится, что сама она из некой декларированной ценности превратилась в инструмент политической борьбы. А её отсутствие в нужном месте и в нужное время перестает быть проблемой, если, конечно, это удобно сильным мира сего.
Вывод? Не надо строить иллюзий. Демократия — не религиозный догмат. И, как любое лекарство, она хороша ровно до тех пор, пока лечит, а не калечит. А когда начинает калечить — появляются другие рецепты. В том числе и те, которые мы привыкли называть диктатурой.
И это, пожалуй, единственный по-настоящему взрослый взгляд на политическое устройство. Без розовых очков. Без восклицательных знаков. С запятой. И с честным, никогда не исчезающим «но».
(22) Почему мы любим ненавидеть чиновников
Российская власть испокон веков устроена своеобразно. Есть фигура — царь, император, генсек, президент. Её принято если не обожествлять, то как минимум относиться с почтением, граничащим с сакральным трепетом. А есть чиновники. Их образ в народном сознании карикатурен, а в СМИ — откровенно гротескен. И это не случайно.
Чиновничество выполняет в российской общественной системе роль, которую инженеры назвали бы «предохранительным клапаном», а психологи — «эмоциоотводом». Это он, чиновник, виноват в бездорожье, волоките, взятках и дурацких законах. Это на него можно жаловаться, его можно ругать, высмеивать и презирать. А высшая власть — она рядом, но как бы и не при чём.
Традиция эта древняя. Народ ищет ответ на вопрос «Кто виноват?» — и почти всегда находит его в образе чиновника. Глумление над бюрократией давно стало национальным видом досуга: оно отвлекает от житейских проблем, даёт иллюзию контроля над ситуацией и, главное, никто почти ничем при этом не рискует. Ненавидеть чиновника не запрещено. Наоборот, поощряется.
Но есть парадокс.
Карикатурно разрисованный, вываленный в грязи, обличенный с трибун и из телевизора, чиновник — он же бюрократ, он же «винтик» — обязан быть... совершенством. Ему предъявляются требования, которые немыслимы ни в какой другой профессии: быть душевным и добрым, но при этом жёстким; работящим и ответственным, но не амбициозным; храбрым, инициативным; честным, принципиальным; воспитанным, но без снобизма. И, главное, он должен хотеть зарплату не просто маленькую, а очень маленькую.
К этому букету добродетелей должно прилагаться ещё одно: ум. Чиновник должен быть умным. Причём умным настолько, чтобы решать чужие проблемы, но не настолько, чтобы эти решения выглядели как его личная заслуга.
И возникает закономерный вопрос: если такой идеальный чиновник всё-таки существует в природе — зачем ему нужны мы? А где тогда место для всех остальных? Зачем избиратели, налогоплательщики, критики и прочие граждане, если один человек в кабинете может всё: и решить проблемы, оставаться скромным?
Ответа нет. Потому что идеального чиновника не существует. Да и не может существовать, по определению. И это, пожалуй, главная ирония нашей системы: мы требуем от чиновников невозможного, чтобы иметь право их ненавидеть.
Так что чиновники — это наше коллективное зеркало. Кривое, но очень нужное. Пока мы смотрим в него, мы можем не замечать всего остального.
А надо бы, но это уже другая история.х
(23) Свобода как абсолютное благо: кто и почему в это верит
Адепты борьбы за свободу искренне убеждены: существует абсолютное благо. И это — свобода человека. Именно она, по их мнению, должна стать главной целью общественного развития. Декларация красивая. Но есть одна загвоздка: уровень свободы не поддаётся формализации. Его нельзя измерить ни в тоннах, ни в киловаттах, ни в процентах.
Когда целью развития признавался материальный достаток, всё было просто. Динамика определялась количественными показателями: выросла зарплата — значит, живём лучше. Упала — хуже. Свобода же — субстанция тонкая. Как объяснить гражданину, что свободы у него стало больше, если он по-прежнему не может перейти улицу в том месте, где ему удобнее, не заплатив штраф? А ведь объяснять надо — иначе зачем всё это?
Вот тут и пригодился принцип «от обратного». Вместо того чтобы измерять свободу напрямую, решили измерять её по степени освобождения тех, кто был угнетён. Положение маргиналов, меньшинств, «жертв системы» стало лакмусовой бумажкой. Чем радужнее их жизнь, тем больше свободы в обществе. Логика, конечно, странная, но в политической мифологии работает безотказно.
В роли основного индикатора движения в нужном направлении сегодня выступает состояние ЛГБТ (запрещенное в РФ). Свободы тем больше, чем глубже это сообщество проникает в тело общества. Этапы хорошо известны: парады, символические браки, усыновление детей, отказ от гендерных норм, выхолащивание традиционной церковной проповеди. Каждый завоеванный новый рубеж подаётся как очередная «победа свободы».
Но вот вопрос: где конец этого пути? Похоже, его не существует. Потому что вчерашние неприступные запреты — инцест, педофилия — уже обсуждаются не как абсолютное табу, а как «сложные этические дилеммы». И это при том, что ещё недавно они были абсолютно неприемлемы.
Ирония судьбы: то, что раньше называли пагубными увлечениями, моральной ущербностью и извращениями, сегодня подаётся как квинтэссенция прогресса. Пружина, долгое время сжатая, распрямилась. И теперь уже не маргиналы просят снисхождения, а нормальные люди вынуждены оправдываться за то, что они «недостаточно толерантны».
Конечно, у всего этого есть и оборотная сторона. Когда общество начинает измерять свой прогресс по степени освобождения от моральных ограничений, оно рискует потерять ориентиры. Потому что свобода без границ перестаёт быть свободой. Она становится хаосом. А хаос, как известно, не делает никого счастливее.
Что в итоге? А то, что идея абсолютного блага, воплощённого в свободе, — это не более чем политическая религия. Со своими святыми, мучениками и инквизицией. Только вместо костров — рейтинги и социальные сети. А святые — это те, кто вчера был изгоем. Но, как известно, святые тоже иногда ошибаются. И их ошибки, помноженные на догму, могут стоить обществу очень дорого.
Возможно, когда-нибудь мы поймём, что свобода — это не цель, а свойство общества. Но для этого нужно выйти из состояния священной войны за освобождение извращения.
(24) Эгоизм как двигатель эволюции
Современный человек — продукт эволюции. Но не только. В основе эволюции лежит нечто, что редко осознаётся: естественное бескорыстие. Это её незыблемый фундамент. Продолжение рода — вот сверхзадача, которую Природа ставит перед любым живым организмом. Вся эволюция с её естественным отбором пронизана борьбой за сохранение вида — вплоть до самопожертвования. Не отдельной особи, но вида в целом.
Так и было. До человека.
Нейробиологическая подсказка
Гипотеза, обсуждаемая в эволюционной психологии, гласит: Homo sapiens стал собой, избавившись от жёстких ментальных ограничений. Это важный момент. Однако исчезновение этих «пут» — лишь отражение появления субстанции нового качества. Что же стало истинной причиной возникновения интеллекта, того самого, что принципиально отделило человека от животного?
Ответ: эгоизм.
Именно эгоизм определяет небиологическое — социальное — поведение человека. В эгоизме реализовался приоритет самосохранения. И это уже не просто инстинкт. Это нечто большее. Эгоизм подавил, поставил в зависимое положение, лишил безусловного главенства инстинкт размножения. Человек возвысился над всем живым, осознав свою высшую ценность — для самого себя.
Человек вне эволюции
С этого момента человек-эгоист начал развиваться… вне эволюции. Точнее: эволюция лишь частично, но уже не в основном и не в главном предопределяла его развитие. Применительно к человеку появились иные, более весомые законы — общественные.
Наш далёкий прародитель «выпрыгнул» из заколдованного круга фауны. Отголосок этого феноменального события сохранился в библейском сюжете о грехопадении. Если вдуматься, в истории с райским яблоком содержится указание на мгновенный переход из одного качественного состояния в другое. Познание, ставшее доступным нашим праотцу и праматери, — производное от возникновения ощущения самого себя. В этой точке рождается самолюбие. А самолюбие неотвратимо формирует стимулы человеческой деятельности. Именно они включили механизм целенаправленного, направленного на себя-любимого, поиска нового.
Эгоизм как творческий импульс
Человеку оказалась свойственна способность к перспективному целеполаганию. Формирование цели, определяемой в конечном счёте амбициями самолюбия, даёт импульс творчеству. Связь между началом творческого процесса и его результатом неопределённа. В стерильно альтруистической системе такой позыв просто не возникает. Без эгоизма нет творчества. Нет новаций. Развитие существ, лишённых эгоизма, идёт без их определяющего участия.
Благодаря эгоизму польза превратилась из случайной находки в осознанную цель. С той самоотверженностью, с какой гоминиды дробили камни и боролись за размножение, эгоист начал создавать условия и приспособления, сознательно предназначенные для саморазвития и самосохранения.
Прогресс как заслуга эгоиста
Прогресс человечества — это заслуга эгоиста. Эволюция миллиарды лет создавала и оттачивала процессы превращения энергии в жизнь. А эгоист, существующий сущую временную безделицу, за этот миг оказался способен создавать эффекты, равные, а то и превосходящие достижения эволюции.
Много десятков, а то и сотен тысяч лет назад, где-то в районе современной Танзании, на авансцену вышел человеческий разум. Подавленный возникшей мыслью инстинкт ушёл в тень. И с этого момента прогресс пошёл темпом, который в России называют «семимильными шагами».
Так что, когда в следующий раз вам скажут, что эгоизм — это плохо, вспомните: без него мы до сих пор сидели бы в пещерах и не задавали бы таких вопросов. А задавать их — наша эгоистическая привилегия. И, пожалуй, главное наше достижение.
Но не забывайте о том, что меру знать надо.
(25) Эмоциональное поле: где живут счастье, несчастье и привычки
Эмоциональную жизнь человека можно представить как поле, образованное двумя противоположно направленными векторами — положительным и отрицательным. Каждый день мы перемещаемся в этом поле, тяготея то к одному полюсу, то к другому. Но большую часть времени мы находимся в области обыденности — там, где эмоции не экстремальны, где они привычны и, жизнь в таком состоянии, как правило, не требуют от нас особых усилий.
Счастье — это резкий выход из области обыденности в положительную зону экстремальности. Несчастье — то же самое, но в противоположном направлении.
Почему счастье быстро проходит
Область обыденности обладает удивительным свойством: она гасит резкие эмоциональные колебания. Представьте человека, который выиграл в лотерею шикарный автомобиль. Первые дни он на седьмом небе. Счастье переполняет. Но проходит время — и он уже воспринимает машину как данность. Ощущение счастья исчезает. Возникает та самая обыденность.
И это касается не только радостей, но и горестей. Самые тяжёлые условия жизни со временем становятся привычными. То, что сначала воспринималось как несчастье, постепенно перестаёт остро переживаться. Эмоции, как говорят, притупляются. Казахи не зря говорят: «Человек за три дня привыкает к аду».
Миф о Прометее: почему не ко всему можно привыкнуть
Именно на этом свойстве человеческой психики — способности адаптироваться к чему угодно — построен древний миф о Прометее. Он наказан не просто тем, что прикован к скале. Его печень каждый (!) день прилетает клевать орёл. Орёл — символ перманентного, непрекращающегося несчастья, того, к которому невозможно привыкнуть, потому что боль возобновляется ежедневно, вновь и вновь. И каждый день — как первый. Адаптация не срабатывает. Именно в этом изощренность божественного наказания.
Вот символ истинной жестокости: он не в том, чтобы сделать очень больно один раз, а в том, чтобы нестерпимая боль приходила регулярно, снова и снова, не давая психике включить защитный механизм привыкания.
Обыденность как убежище
Оставаясь в пределах психологической нормы, человек способен адаптироваться к самым невероятным изменениям внешних условий — превращая экстремальные эмоции в обыденность. Но у большинства людей подавляющая часть эмоций вообще не покидает области обыденности. И тогда душевный комфорт, который многие отождествляют с аналогом счастья, связывается с преобладанием положительного набора эмоций внутри этой самой каждодневной обыденности.
То есть для счастья не нужно каждый день выигрывать «Мерседес». Достаточно, чтобы ваша обычная, привычная жизнь была чуть больше «хорошо», чем «плохо». И чтобы никакой орёл (орлица!) не прилетал каждый день клевать вашу печень.
Что из этого следует
Жизнь большинства людей — это не череда экстазов и катастроф. Это постепенное движение в пределах находящейся в нашем сознании области обыденности. И настоящее искусство жить — не в том, чтобы пройти без потерь пик счастья, а в том, чтобы сделать свою обыденность тяготеющей к положительному полюсу. Тогда комфорт становится фоном. А фон, как известно, важнее громких, но редких аккордов.
Конечно, существуют исключения. Есть судьбы, в которых адаптация не срабатывает. Но это скорее — удел мифов и трагедий. А мы - обычные люди и живём как правило в области обыденности. А это, между прочим, и есть счастье. Только тихое. Негромкое. Но от этого не менее ценное. Х
(26) Право быть услышанным: парадоксы современной свободы
«Вы имеете право свободно говорить, а я имею право вас не слышать».
В этой фразе — один из главных парадоксов современного общества. Долгое время он казался мне забавным, пока я не понял: за ним скрывается нечто большее, чем просто житейская коллизия.
Парадокс, который не замечают
Мы привыкли к громким заявлениям: по радио, телевидению, в федеральных СМИ кто-то всерьёз утверждает, что в России нет свободы слова. И говорит это абсолютно свободно. Явная неадекватность? Безусловно. Но проблема не в отсутствии свободы — проблема в том, что говорящий хочет не просто высказаться. Он требует, чтобы его услышали. Более того — чтобы его невозможно было не услышать.
А это, согласитесь, совсем другая ситуация.
Не услышать — это тоже право
Формулировка «я имею право вас не слышать» работает ровно до тех пор, пока она взаимна. Но сегодня многие воспринимают её как личное оскорбление. Им мало свободы слова. Им нужно, чтобы их слова становились событием, чтобы никто не мог отвернуться, переключить канал, закрыть вкладку.
А встречный вопрос: а ты сам готов слушать и слышать своих оппонентов? Не перебивать, не клеймить, не обвинять в «недостаточной толерантности»? Если нет, то и требовать того же от других — как минимум наивно.
Вольтер на новый лад
Мудрый царь Соломон заметил: «Всё проходит». Добавим: и всё меняется. В том числе смысл крылатых фраз. Знаменитое изречение, приписываемое Вольтеру, сегодня звучит иначе. Раньше оно гласило: «Мне ненавистны ваши взгляды, но я готов отдать жизнь за то, чтобы вы могли их высказывать». Теперь вторая часть превращается в: «...но я готов отдать жизнь за то, чтобы вы могли высказывать их где угодно и когда угодно, кроме как здесь и сейчас».
Иными словами, ваша свобода слова больше не ограничивается кончиком моего носа. Она упирается в мочку моего уха. Я могу просто не слушать. И это — тоже свобода.
Что из этого следует
Ничего нового, в сущности. Но есть один важный нюанс: когда мы говорим о свободе слова, мы часто на самом деле имеем в виду свободу быть услышанным. А это разные вещи. Первая — это право. Вторая — привилегия, которая не даётся по умолчанию. Её нужно заслужить — демонстрацией интеллекта, аргументами, тактом, готовностью к диалогу. Или, как минимум, уважением к праву другого на молчание.
Кроме того, в мире, где высказаться может практически каждый, умение слушать становится редким искусством. А право не слушать — последним оплотом личной свободы. Так что давайте договоримся: говорите, пожалуйста. Но не требуйте, чтобы я обязательно слушал. И я обещаю то же самое.
(27) Стратегия или зоопарк?
Насколько вероятна встреча с представителями иных миров? Вопрос, который человечество задаёт себе с тех пор, как подняло голову к звёздам и поняло — там могут быть другие. А что, если мы уже давно и постоянно сосуществуем с внеземным разумом? Только вот уровень развития разный. Высокоразвитые существа нас «видят» — фиксируют и понимают суть нашего существования. А мы их — нет. Примерно как в связке «человек и микробы». Мы знаем, что микробы есть. А они про нас — ни сном, ни духом.
Но есть и другой сценарий — куда более циничный и, если вдуматься, забавный.
Игрушечная цивилизация
А что, если вся наша планета — и все, кто на ней живёт, — является элементами стратегической игры инопланетян наивысшего уровня? Не эксперимента, не зоопарка, а именно игры.
Представляете? Игра на базе реальной цивилизации, созданной специально для этой цели. С нуля. С биологической основой, с войнами, наукой, искусством и интернет-мемами. Игра идёт до конца. До самого конца игрушечной цивилизации, разумеется. В этом — её смысл.
Правила игры
Создатели не вмешиваются? Зачем? Интересно же наблюдать, как фигурки сами расставляют себя на доске. Как они выдумывают законы физики и считают себя венцом творения, изобретают оружие массового поражения и тут же принимают законы о его нераспространении. Как они пишут романы о любви и одновременно все меньше любят друг друга.
Особенно забавно, наверное, наблюдать за фигурками, которые всерьёз обсуждают вероятность существования инопланетян. И даже пытаются с ними связаться. Радио сигналы. Золотые пластинки на зондах. Вся эта милая суета.
Время и сложность
Времени на такую игру много надо? А что такое время жизни Земли для существ, способных передвигаться на субсветовых скоростях? А то и быстрее. Сложно? А что это такое для тех, кто может делать то, о чём мы не можем даже помыслить? Для них наша Вселенная может быть просто игровой консолью. Или карманным планшетом. Или, простите, аналогом доски для Го.
А мы — партия. Которая длится миллиарды лет. И, возможно, подходит к концу.
Ирония судьбы
Да, в игре этой может найтись место и для зелёных человечков, и для НЛО, и для прочих «наворотов». Всё это — декорации. Или, наоборот, прямая агитация. Или просто баги системы.
Главное, что мы об этом никогда не узнаем. Потому что игроки не докладывают фишкам о своих планах. А фишкам, честно говоря, и не надо. У них своя игра. Которая, если подумать, не менее увлекательна. И не менее бессмысленна на космических весах.
Но нам-то что? Мы здесь. Мы живём. И, в отличие от микробов, можем даже догадываться об этом. И это, пожалуй, единственное, что делает нашу игру не игрушечной. По крайней мере, для нас. А для игроков? — кто знает. Может, они как раз принимают ставки: сколько ещё просуществует эта странная цивилизация, которая верит, что она — верх совершенства.
Ставки принимаются. Игра продолжается. Надеюсь, мы не проиграем. Хотя кто нам скажет, какой здесь счёт? Увы, табло нам не видно.
(28) Экономика как шаманство: почему нам нужно верить в цифры
У экономики есть особая, почти сакральная роль в stabilisation общественного развития. Она способствует этому уже самим фактом своего существования.
Жрецы, алхимики и нобелевские лауреаты
Роль учёных-экономистов в современном мире удивительно напоминает роль шаманов в первобытном стаде, египетских жрецов при фараонах, средневековых предсказателей и алхимиков, подвизавшихся при дворах коронованных особ. Их основное назначение было не в том, чтобы приносить практическую пользу. Они были — и это важно — атрибутом власти. Символом того, что власть знает, что делает. Или хотя бы делает вид, что знает.
Сегодня абсолютное большинство жителей Земли даже примерно не представляет, чем заняты те, кто исследует проблемы экономики на государственном уровне. Сложные модели, эконометрика, прогнозы, которые толи сбываются, толи нет. Но вот что важно: сам факт существования этих специалистов, наличие у них каких-то достижений, которые доводятся до сведения сильных мира сего, постоянное их признание на высших уровнях в виде престижных премий... — всё это вместе создаёт у обывателя успокаивающую его иллюзию. Он полагает, что глобальные проблемы экономики хоть и находятся от него далеко, но под контролем.
Вера как ресурс
И это, как ни странно, работает: вера с полезность экономической зауми обнадёживает и рядового гражданина, и финансового воротилу. Без этой веры рынки рухнули бы, а население впало в панику. Экономика как наука, возможно, и не открывает нам будущее, но она создала ритуал, который успокаивает нервы.
Вот вам цитата, которую я очень люблю: «Экономика — это единственная область, где два человека могут получить Нобелевскую премию за прямо противоположные взгляды». И это не баг, а фича. Потому что главная функция экономиста — не предсказать, а убедить, что прогнозирование вообще возможно.
Сакральная функция практической пользы
Вывод прост: экономика общественно полезна. Но не тем, что даёт точные ответы на животрепещущие вопросы. А тем, что создаёт саму возможность эти вопросы кому-то задавать. И тем, что даёт нам повод верить: кто-то там, где-то наверху, разбирается в этих сложных штуках. А раз так — можно жить спокойно, не дёргаться и особо не паниковать.
Поэтому пусть экономисты и дальше занимаются своей магией. Строят графики, произносят заклинания из многобуквенных аббревиатур. Мы-то знаем, что это такое. Но молчим. Потому что вера — она тоже ресурс. И его не стоит тратить понапрасну.
Вот такая сакральная функция. Да — она работает. И слава богам с их невидимыми руками. Или что там нобелевские лауреаты по экономике говорят в своих храмах.
(29) Экономист как штурман: о пользе плохих прогнозов
Экономист в чём-то подобен самому опытному моряку на корабле, который постоянно плывёт по ещё не открытым морям. Правда, встретившись с новым, неизведанным препятствием, экономист, как правило, не тонет. Он лишь фиксирует это событие в своём журнале. Если капитан последователен в применении информации от экономиста, то следующую пробоину корабль получит уже по другой, ранее неизвестной им причине.
Встречающиеся на пути препятствия — это не только водовороты и скалы. Они могут быть и в самой технологии управления. Моряк-экономист знает: при этом ветре постановка прямых парусов грозит крушением, а к реям не крепятся косые паруса.
Корабль с экономистом на борту одновременно и плывёт, и строится. Причём все его знания приходится добывать заново при каждой смене такелажа. А такелаж меняется постоянно.
Почему мы платим за то, что не работает?
Качество экономических прогнозов имеет естественные, заданные природой ограничения. Мы не только не можем надёжно предвидеть будущее — нам, возможно, даже вредно досконально его знать. Тогда зачем общество тратит свои далеко не безграничные ресурсы на прогнозирование?
Ответ не так прост, как кажется.
Прогнозирование в финансово-хозяйственной сфере призвано играть роль золотого петушка из пушкинской сказки: вовремя предупредить об опасности. Пусть не точно, пусть с помехами, но дать сигнал — «Будь готов!».
Кроме того, плохой прогноз всё равно лучше, чем полное отсутствие прогноза. Даже приблизительное знание позволяет управлению выстроить систему — целиком и по частям — в некотором приближении к равновесному состоянию. Без прогноза не было бы даже этого приближения.
Экономика и сейсмология: братья по несчастью
В аспекте прогнозирования экономика напоминает сейсмологию. Сегодня сейсмология не в силах предупредить о точном времени и месте землетрясения. Но она уже способна выделить зоны максимальной вероятности и предложить нормативы для сейсмостойкого строительства в этих районах.
Казалось бы, сходство полное. Однако есть одно «но»: уровень неопределённости, с которым сталкивается сейсмология, на порядки ниже, чем у экономики. Земная кора не меняет своих свойств от того, что мы её изучаем. А экономика — меняет. Люди, узнав прогноз, начинают действовать иначе, и прогноз сбывается или не сбывается именно из-за этой реакции.
Поэтому мы гораздо более беззащитны перед экономическими катаклизмами, чем перед стихийными бедствиями. Землетрясения хотя бы не читают газет.
Что в сухом остатке?
Экономист не спасает корабль от всех рифов. Он лишь даёт сигнал: «рифи слева, но не факт». Капитан принимает решение. Корабль плывёт дальше. Иногда тонет. Иногда — нет. Но без экономиста он тонул бы чаще. И это, пожалуй, единственный прогноз, который сбывается всегда: без прогнозов было бы хуже.
(30) Экономическая теория и реальность: два берега одной реки
В практике миллионов хозяйствующих субъектов результаты экономических исследований практически не применяются. Их «внутренняя кухня» управления разительно отличается от того, что написано в толстых книгах или вещается с университетских кафедр.
Но руководители предприятий не склонны видеть в этом системную проблему. Каждый из них рассматривает свою производственную деятельность как уникальный случай, а не как элемент общей рассогласованности между теорией и практикой. Они искренне предполагают: где-то есть те счастливчики, для которых экономическая наука работает. Они энергично ищут эти заветные уголки… и не находят.
Мудрость от основателя Wal-Mart
Чтобы честно признать этот разрыв, нужно иметь уровень независимости, успешности и смелости Сэма Уолтона — основателя крупнейшей в мире сети гипермаркетов. Он однажды заявил:
«Мне наплевать на то, что мы живём не по чьим-то там теоретическим прожектам относительно того, что нам следует делать и чем заниматься. Это не имеет ровным счётом никакого значения».
Не каждый предприниматель может себе это позволить. Большинство продолжают верить в магию академических прогнозов — или делают вид. Потому что признать, что наука не даёт готовых рецептов, страшно. Приходится думать самому. А это, согласитесь, очень неэкономично.
Что в итоге?
Экономическая теория и хозяйственная практика живут параллельными мирами. Теоретики разрабатывают изящные модели в стерильных условиях. Практики выживают в хаосе, где каждая ситуация — уникальна. Они редко встречаются. А когда встречаются — обычно не понимают друг друга.
Ученый-экономист говорит: «Согласно моей модели, вы должны были разориться».
Коммерсант отвечает: «А мы, знаете, модельвашу не видели. И как-то держимся».
Ирония, конечно, но в каждой иронии есть доля… неудобной правды. Возможно, экономике стоило бы иногда прислушиваться к тем, кто пашет в поле. А не только к тем, кто считает урожай по формулам. Но это уже тема для отдельного исследования. Которое, впрочем, тоже вряд ли кто-то применит на практике. Такие вот дела.
(31) Любопытство против выживания
Побудительный мотив развития естественных наук — человеческое любопытство, подкреплённое практической полезностью результатов. Мы хотим знать, как устроен мир, и попутно получаем атомные электростанции, лазеры и интернет.
Стимул к развитию наук о жизни общества совсем иной — это жгучая, всё опережающая забота человечества о собственном выживании. Прямая полезность их результатов, как минимум, спорна. Но общество на интуитивном уровне осознаёт необходимость поддерживать это направление поиска не совсем понятного чего. Потому что эта деятельность воспринимается как существенная часть нашей защиты от постоянно наступающего хаоса.
Вот только хаос тоже не дремлет. И часто он приходит именно оттуда, откуда мы его не ждем. С этим экономика, увы, справляется плохо. А кто лучше? — риторический вопрос.
Так что же мы имеем?
Экономика не бесполезна. Но её «научность» — совсем иного рода. Она не про законы природы, а про человеческие страхи, ожидания и интуицию. И это, знаете, тоже непросто. Поверьте.
(32) Кривая Филлипса: как экономисты соблазнили президента и что из этого вышло
В 1958 году живший в Англии австралийский экономист А. Филлипс опубликовал в журнале «Economica» статью, в которой сообщил об открытой им обратной связи между динамикой инфляции и безработицы. Он опирался на статистику по Великобритании почти за целое столетие — с 1861 по 1957 год. Выводы подтвердили американские гуру экономики П. Самуэльсон и Р. Солоу. И тогда у них родилась мечта: использовать эту «закономерность» для формирования государственной денежно-кредитной политики. Казалось, найден ключ к «золотому веку» экономики.
Политик, отважившийся применить теорию на практике, нашёлся. Им стал президент США Ричард Никсон. С 1969 года его администрация ужесточила налоговую и финансовую политику, ориентируясь на возникшую сверхзанятость. Результат, полученный к 1971 году, превзошёл все смелые ожидания. Страна вошла в состояние стагфляции — спад экономической активности в сочетании с инфляцией. То есть одновременно и худо, и дорого.
Никсон добровольно покинул пост, правда, позднее и по другим причинам (Уотергейт, кто ж его не знает). Но кто знает, может, он смог бы побороться за кресло, как позже Билл Клинтон, если бы был чуть критичнее к рекомендациям своих искренне заблуждавшихся экономических советников?
А куда ушла закономерность?
Сегодня связь, найденная Филлипсом, исчезла. Инфляция и безработица ведут себя так, словно не знакомы друг с другом. Их график из понятной кривой превратился в спираль, которую описывают терминами вроде «непредвиденная инфляция». Никто уже не предлагает использовать кривую Филлипса для формирования экономической политики. Но этот случай не возведён в ранг знаковых событий. А зря.
Потому что можно смело прогнозировать: попытки «порулить» обществом, исходя из пролонгации случайно обнаруженной связи двух-трёх показателей, будут возобновляться. И каждый раз — с наивной надеждой, что миллиарды других факторов на это время добровольно и полностью заморозят своё влияние на конечный результат.
Мерцающие тенденции
Кривая Филлипса — классический пример мерцающей тенденции. Такие тенденции встречаются в экономической статистике и являются коварными ловушками. Они губят репутации экономистов, подвизающихся на ниве прогноза. Потому что кажутся законом, а оказываются случайностью. Или — законом, который перестал действовать, потому что изменились усдловия и люди в них.
Экономика, в отличие от физики, не знает вечных законов. Здесь всё зависит от того, во что мы верим и как поступаем. Узнали прогноз — начали действовать иначе.
Кривая Филлипса умерла не от старости. Её убили изменения в хозяйственной сфере, а закопали политики, которые попытались на ней заработать.
Вот вам очередное подтверждение истины: экономика — не физика. И её «законы» — всего лишь красивые гипотезы, которые живут до первой встречи с реальностью, то есть относительно недолго.
Бедные президенты. Бедные экономисты. Бедные мы.
(33) На крови: как ограбление колоний создало Европу.
Современный уровень жизни Европы и США не является плодом исключительно ума, трудолюбия или «особого пути» народов этих стран. У этого благополучия есть фундамент, о котором не принято говорить, — систематическое, многовековое ограбление колоний. И сегодня, когда Запад с высоты своего «исторического опыта» поучает остальной мир демократии и правам человека, очень полезно вспомнить, на чьих костях и чьей крови этот опыт был выстроен.
Казино на крови: ограбление Индии
Цифры чудовищны.
По оценкам, только из Индии между 1765 и 1900 годами было вывезено богатств на сумму, эквивалентную
&64, 82 триллиона в сегодняшних деньгах
Половина этой суммы — &33,8 триллиона — осела в карманах богатейших 10% британцев. Чтобы представить масштаб: этих денег достаточно, чтобы покрыть всю площадь Лондона рядами толщиной в четыре 50-фунтовые банкноты.
Чтобы осознать масштаб этого трансфера, недостаточно простого пересчёта через инфляцию (который даёт около $10 млрд в ценах 2023 года). Гораздо более релевантным является сравнение с ВВП метрополии: изъятая сумма составляла около 90% от годового ВВП Великобритании середины XVIII века, что в современных терминах эквивалентно примерно 2,4 триллионам фунтов стерлингов.
Отправной точкой разграбления Индии стало сражение при Плесси в 1757 году. Исследователь Уильям Далримпл в своей книге «Анархия» описывает, как личный куш Роберта Клайва (британский генерал и чиновник) составил фантастические по тем временам 234 000 фунтов стерлингов, превратив его в самого богатого «self-made man» в Европе. За следующие полвека, по оценкам Уильяма Дигби, из Индии было изъято от 500 миллионов до одного миллиарда фунтов. Этот трансфер был не просто грабежом, а спланированной операцией по «перекачке» ресурсов.
Это и был тот самый «экзогенный капитал», который позволил Великобритании перешагнуть через «капиталоемкий барьер» промышленной революции, сделал ее принципиально возможной. По некоторым оценкам, стоимость вывезенного из Индии и Вест-Индии капитала достигала 71% от объема внутреннего капиталообразования в самой Британии на тот момент. Прибыльность трансатлантической работорговли достигала 300–500%, что было немыслимо для европейского сельского хозяйства или ремесла. Это были не просто инвестиции — это был допинг, который навсегда изменил ход истории.
Бритва британского успеха и проклятие испанского серебра
Успех Британии оказался не только в количестве награбленного, но и в качестве его использования. В отличие от Испании, которая в XVI–XVII веках ввезла 7322 тонны серебра и 150 тонн золота. Приток дешевого серебра спровоцировал «революцию цен» и инфляцию в самой Испании, фактически задушив её собственную промышленность.
Британия не стала тратить колониальные сокровища на дворцы и бесконечные войны.
Она использовала ограбление как «песок в часах» форсированной индустриализации. Как отмечает историк Кеннет Померанц в работе «Великое расхождение», Британия не имела системных преимуществ перед Китаем или Индией до XIX века. Её прорыв обеспечили две случайные, с исторической точки зрения, вещи — дешёвый уголь и доступ к бесконечным ресурсам колоний (земле для хлопка, труду рабов).
Институты, созданные в колониях, были «экстрактивными» (грабительскими) по своей природе. Они закладывали ловушку для постколониального мира — узкая элита, сросшаяся с метрополией, инфраструктура только для вывоза сырья и подавленная национальная буржуазия. Это была не помощь отсталым, это было их сознательная стагнация.
Колониализм 2.0: современное перераспределение
Формально колониализм закончился, но цифры показывают, что «перекачка ресурсов» никуда не делась. С 1960 года страны «золотого миллиарда» выкачали из Глобального Юга $152 триллиона. Это не метафора — это стоимость неоплаченного труда, несправедливой торговли и навязанного долгового рабства. Джейсон Хикель прямо говорит, что империализм не закончился, он просто сменил форму: ограбление колоний сменилось «неоколониальной» финансовой и торговой эксплуатацией. Современный мир — это единая система, где одни регионы навсегда закреплены как доноры сырья и дешёвой рабочей силы, а другие — как потребители прибавочной стоимости.
Как аукнется: бумеранг истории
Здесь вступает в силу жестокий принцип: «как аукнется, так и откликнется». Веками Запад вывозил не только ресурсы, но и возможности развития. Сегодня он пожинает плоды: неконтролируемые миграционные потоки, политическая нестабильность на «периферии», рост антиколониальных настроений по всему миру, наконец — запрос на репарации, который звучит всё громче.
Это не про абстрактную «историческую справедливость». Это про физику мировой экономики. Искусственно сдерживая индустриализацию Азии и Африки столетиями, Запад создал колоссальный перекос в уровне жизни. Как только Китай и Индия начали вырываться из навязанной модели «сырьевого придатка», это тут же породило кризис привычного западного доминирования. Украденное богатство когда-то запустило мотор Запада. Сегодня осознание этого грабежа и попытка Глобального Юга вернуть контроль над своими ресурсами запускают тектонические сдвиги во всей мировой системе.
Вывод
Уровень Европы и США — это не их заслуга. Это наследство, полученное в результате крупнейшего в истории перераспределения ресурсов от одних народов к другим. Игнорирование этого факта рано или поздно приведёт к неизбежному «пересчёту» — в геополитике долги имеют свойство предъявляться к оплате. И тогда принстонским экономистам, возможно, придётся искать объяснение периода расцвета Европы не в «правильных институтах», а в том, что бывшие метрополии по-прежнему держатся на фундаменте, залитом бетоном из чужой крови, скреплённом арматурой из чужого золота.
(34) Похоть самоутверждения.
Возник повод задуматься.
Повод: Гран-при 79-го Каннского Международного кинофестиваля за картину «Минотавр» получил режиссер Звягинцев.
Коллизия повторяется: это уже было — за демонстрацию скверной России автору дают хороший приз.
О чем здесь стоит задуматься?
Это родилось не сегодня - возникла деятельность, маскирующаяся под искусство, имеющая с ним относительное подобие. Можно назвать это фантомным искусством. Им занимается не творец — актор, деятель, чья цель лежит за пределами эстетики.
От искусство здесь заимствуется форма.
Содержание произведенного - скверна. Изощрённая, намеренная, утрированная.
Технология изготовления фантома строится на небеспочвенном представлении о том, что крепость консистенции создаваемых на экране гадостей приближает актора к успеху. Поэтому он не просто демонстрирует безнадёгу, а повышает ее градус. Ужесточает. Укрупняет. Зрителя должно не просто задеть — нужно чтобы его корежило.
И здесь совершенно не важно, что отвращение и боль зрителя возникают не от сути ему показанного, а от избранной формы, которая оскорбляет саму реальность. В данном случае важно создать эффект эмоционального удара, после которого зритель чувствует себя униженным.
Подлинная цель для актора не премия. Хотя... и она тоже.
Главная награда — двойное удовлетворение:
- одобрительный взгляд тех, кто раздаёт награды («ты смелый, ты правдивый, ты глаголешь истину, которую они - «те» не хотят слышать»);
- сладостное чувство иллюзии власти над тем, кого ты топчешь своим «творением».
Чем больше в произведенном скверны, чем изощрённее извращённость, чем сильнее задет зритель — тем ближе актор к своей истинной цели. Его гипертрофированная гордыня утоляется страданиями другого.
На самом деле это не искусство, а паразитирование , имитация, подделка. Актор фантомного искусства кормится телом разлагающегося постмодернистского мейнстрима, но сам ничего не создаёт — только лепит свои «узоры» из дерьма в которое он превращает все до чего может дотянуться. И в итоге демонстрируется грамотно упакованная похоть самоутверждения.
Но у этого «искусства» есть и сверхзадача, она проста: привыкший к скверне, перестаёт отличать фальшь от правды.
«Звягинцевщина» — это гуманитарный снаряд, который стреляет в самооценку народа. Его цель — внушить: ты живёшь в дерьме, и единственный выход — сдаться или сдохнуть.
Это ложь.
Лекарство — живое искусство, которое говорит правду, но оставляет надежду. Оно есть. Его надо разглядеть, поддержать и размножить. И тогда никакая красная дорожка не сделает из наших художников холуёв, а из нас — послушных жертв гуманитарной войны.Х
(35) Новая женщина: прогресс или деградация.
Древнегреческий мыслитель Ксенофонт в своём «Домострое» советовал мужьям отучать жён от косметики и приучать к укреплению тела заботами о хозяйстве. Сегодня этот совет вызывает улыбку. Но если присмотреться, он был частью целостной системы: женщина — хранительница очага, мужчина — добытчик. Всё предсказуемо, всё на своих местах. И цивилизация, построенная на этом фундаменте, просуществовала многие тысячелетия.
Потом что-то сломалось.
Что изменилось?
Сначала женщина получила право не спрашивая разрешения выйти из дома. Потом получила образование, право голоса, доступ к профессиям, начала строить карьеру, обрела финансовую независимость. Она перестала быть придатком мужчины и хозяйства. Она стала личностью. Этот процесс занял чуть больше чем полтора века — отсчет ведём с 1860-х годов, когда появились первые женские гимназии и университетские курсы, до наших дней. Около ста шестидесяти лет. Ничтожный срок по историческим меркам. Но лицо человечества в результате изменилось радикально. Стало ли это лицо симпатичней? Спорный вопрос. И ответ на него зависит от того, как мы отвечаем на другой вопрос: что мы, Человечество в итоге получили?
Плюсы новой роли женщины
Они очевидны и неоспоримы. Женщины составляют половину (часто больше) студентов вузов. Они работают врачами, учителями, инженерами, менеджерами, управляют компаниями и странами. Человечество получило доступ к огромному резерву талантов, интеллекта и энергии, которые раньше были заперты в кухне и детской. В результате мы стали умнее, богаче, разнообразнее. И это — прогресс.
Кроме того, считается, что женщины привнесли в публичную сферу ценности, которые раньше считались «женскими»: эмпатия, забота, умение вести переговоры, а не воевать. В некотрых странах это считается причиной снижениюя уропняи насилия, роста социальных программ, признания прав меньшинств.
Но есть и теневая сторона
И она тревожит многих.
Демографический коллапс. Женщина, которая строит карьеру, поздно выходит замуж и поздно рожает. А часто — не рожает вообще. Коэффициент рождаемости в развитых странах упал ниже уровня воспроизводства. Европа, Япония, Россия, Китай стареют и вымирают. Ксенофонтова «забота о хозяйстве» включала в себя в первую очередь заботу о детях. Новая женщина выбирает между детьми и карьерой. И всё чаще — карьеру.
Разрушение семьи. Традиционная семья держалась на разделении ролей. Когда женщина больше не зависит от мужчины экономически, брак из института обеспечения выживания для двоих превращается в их эмоциональный контракт. А эмоции — сфера крайне нестабильная. В итоге мы имеем взрывной рост разводов, неполных семей, одиночества.
Маскулинизация женщин и феминизация мужчин. Чтобы конкурировать в мире, созданном мужчинами, женщина часто вынуждена перенимать мужские модели поведения: агрессию, конкуренцию, жесткую ориентацию на успех. А мужчина, лишённый традиционной роли добытчика и защитника, теряет старые ориентиры и впадает в инфантильность. Результат — оба пола становятся более «свободными», и это, пожалуй, единственное, чем они довольны.
Непреодолимый стимул: почему отступление было невозможно
Теперь к главному: что заставило человечество сместиться в своем движении в этом направлении? Какой стимул оказался сильнее тысячелетних традиций, религиозных догм и природного консерватизма?
Ответ прост и жесток: экономическая необходимость.
Индустриальная революция XIX века, а затем и постиндустриальная, цифровая революция XX—XXI веков, привели к тому, что физическая сила становилась всё менее значимым фактором производства. Паровой двигатель, конвейер, компьютер, робот — всё это обесценило мужские мускулы и сделало ценными мозги, скорость реакции, умение общаться, обрабатывать информацию. А вот эти качества распределены между полами более равномерно, чем примитивная сила.
И вот тут возникла ловушка развития. Экономика, чтобы расти, требовала всё больше образованных, квалифицированных работников. Мужская половина населения не могла закрыть этот спрос. Пришлось привлекать женщин. А чтобы женщина могла работать вне дома, ей нужно было дать образование, права, свободу передвижения. Иначе она просто не вышла бы на рынок труда. Без этого заводы встали бы, больницы закрылись, школы опустели. Альтернативой расширению прав женщин был экономический крах. Непреодолимым стимулом стала и гонка выживания: либо мы используем весь доступный человеческий ресурс (включая женщин), либо нас обгонят конкуренты. В капиталистической глобальной экономике это означало одно: двигаться вперёд или исчезнуть.
Никакой феминизм, никакая идеология не были первопричиной. Это стало следствием. Идеология приплелась потом, чтобы объяснить и легитимировать то, что уже реально произошло.
Поэтому «возврат к Ксенофонту» невозможен принципиально. Для этого нужно было бы демонтировать всю современную экономику, вернуться к ручному труду, локальным рынкам и медленному технологическому развитию. Никто на это не согласится. Даже самые ярые традиционалисты.
Так деградация или нет?
Если смотреть на демографию и традиционные ценности — да, человечество в кризисе. Если смотреть на технологии, медицину, продолжительность жизни, грамотность — нет. Деградация, если она есть, носит не технический, а экзистенциальный характер. Мы разучились отвечать на главные вопросы: зачем жить? зачем рожать детей? зачем вообще продолжать этот вид? Новая женщина — не причина этого кризиса. Она — симптом. Как и новый мужчина. И как сам этот кризис — симптом того, что старая система ценностей разбилась о возникшую экономическую реальность, а новую мы ещё не придумали.
Человечество ищет новый баланс, и пока не нашло. Мы живём в эпоху эксперимента: кто мы без старых ролей? Что такое семья, если нет экономической зависимости? Что такое любовь при торжестве прагматики? Ответы не найдены. И процесс поиска крайне болезненный. Эта боль и воспринимается как «деградация».
Но, деградация — это когда некуда идти. А мы на самом деле только в начале пути. Возможно, через сто лет наши потомки оглянутся на нынешнюю неразбериху и скажут: «Как же они мучились, бедные, пока не придумали…» И придумают что-то, что мы сейчас не можем даже вообразить.
А пока — продолжим наблюдать и, возможно, посмеиваться. Как над Ксенофонтом. Который был уверен, что отучение от косметики — залог процветания. Он ошибался. И будьте уверены - мы ошибаемся тоже. И это, пожалуй, единственное, в чём мы с ним абсолютно похожи.
(36) Выбор Украины: думающий класс и его корысть
Выбор Украины определили представители «думающего» класса. О чём думает этот класс? Если отбросить розовые сопли, остаётся главное — о собственных интересах.
Сегодня украинской интеллигенции находиться в отрыве от России максимально комфортно. Этот комфорт определяется прямым — без оглядки на Москву — выходом в мир и теми огромными возможностями, которых не было до 90-х, но которые уже открылись.
Да, страна не состоялась как стабильное и эффективное государство. Но украинский интеллигент богатеет думкой: во-первых, ещё не вечер; во-вторых, в скопище европейских стран появилось отдельное место, которое никто занять не может — это место Украины. Оно даёт право на многое: сколько вариантов участия в международных событиях всех уровней и направлений открылось перед украинской интеллектуальной элитой после развала СССР! И всем этим рискнуть? Да никогда. Ни в жизнь. (Хотел написать «ни за какие деньги» — но спохватился и не написал.)
Украинская интеллигенция видит в сближении с Россией огромные риски потери своего, пусть невеликого, но уже сложившегося и заявленного миру потенциала.
Бизнес: страх перед Россией и наивность перед Европой
Украинский бизнес панически боится российского. Кто-то спросит: «А какая разница с европейским?» Если вы подумали, что в чистоте и прозрачности методов конкурентной борьбы, то ошибаетесь. Украинским промышленникам нечего противопоставить денежным мешкам с востока, имеющим с ними одну ментальность.
Что касается европейского бизнеса, то Украина ещё не успела ощутить всю мощь его «оздоравливающего» начала. Немецкий (и иже с ним) подход специфичен. Они не отжимают. Они уничтожают. Процесс приведения восточноевропейских стран, вошедших в орбиту ЕС, к общему знаменателю отработан: забирается всё экспортно-ценное, население нагружается потребительскими кредитами, создаётся временная иллюзия роста достатка, а затем — переход в стадию деградации. Всё остальное — под нож. Болгария, например, уже ободрана до белой кости. Очередь за Украиной.
Коррупция как региональный спорт
Ещё одна жгучая проблема Украины в том, что коррупционная составляющая здесь максимальна — даже на фоне поражённой этим же злом России. И в этом кроется особая загадка, уходящая корнями в ментальность жителей этой части бывшего СССР.
Особенность Украины — она соткана из территорий, ранее принадлежавших разным странам, и никогда в своей короткой самостийной истории не имела сильной властной вертикали. Отсюда — деление не только по национальному и языковому признаку, но и по региональному. Это проявляется в максимальной децентрализации коррупционных проявлений на местах. Любая власть на Украине воспринимается населением как проходящая, временная. Поэтому никто не играет «в долгую». В стране царит коррупционная вакханалия: берут все, кто может, всё, что возможно.
Майдан как вечный двигатель
«Революция», совершённая руками малосведущих пришельцев из западных областей на деньги обиженных Януковичем олигархов, облагороженная националистическими мечтами киевской интеллигенции, — не окончилась. Внутреннее равновесие не складывается. У этого процесса не видно конца.
Поэтому Майдан на Украине — и форма, и цель, и результат. Он стал не событием, а перманентным состоянием. И в этом, пожалуй, главная трагедия и одновременно главное самовоспроизводящееся преимущество для тех, кто привык к жизни в режиме «тут и сейчас, на халяву и без ответственности».(37)
(37) Война добра с добром (версия для участников)
Интересно: абсолютно все люди на нашей планете искренне считают себя ратниками сил добра. Проведи поголовный опрос — и легко выяснится, что Зла, как такового, вообще не существует. Есть только Добро. Правда, при этом добро под номером один постоянно воюет с добром под номером два. И каждая сторона свято уверена, что её «номер» — первый.
Древние мудрецы это видели. Лао-цзы заметил: «Когда в Поднебесной узнали, что добро — это добро, появилось и зло». Но ещё задолго до прозрения этого китайского мыслителя добро активно резало… добро.
Почему? Ответ неожиданно прост и циничен. Как точно сформулировал Анджей Сапковский: «Нет войн Добра со Злом, есть войны, в которых разные стороны имеют разные интересы». И каждый свою агрессию, свою жадность, свою гордыню называет священной борьбой за торжество светлых сил, то есть за добро.
К финальной схватке готовы обе стороны. Их одинаково влечёт в бой искреннее желание утвердить всё хорошее и уничтожить всё плохое. Спор разрешится? Вряд ли.
Наша дуальность: мы и в бою, и на скамейке
И вот тут — главный парадокс. Человек в битве добра с добром не может быть только участником или только наблюдателем. Он — и то, и другое одновременно. Пока он стреляет (или голосует, или пишет гневный пост), в нём живёт холодный свидетель, который фиксирует: «Как же это всё глупо на той стороне». А пока он наблюдает со своей стороны, в нём уже зреет готовность в любой момент сорваться и побежать «спасать добро». Это раздвоение — не болезнь. Это проявление природы человеческого сознания. Блез Паскаль заметил: «Человек — это мыслящий тростник». Но тростник, который одновременно и сгибается под ветром, и пытается этот ветер направлять.
Мы все — и актёры, и зрители в одном театре (Шекспир — ау!). Даже когда мы молчим и сидим на скамейке, мы уже выбрали сторону. Потому что молчание в эпоху, когда каждый обязан обозначить свою позицию, — это тоже действие. И оно имеет последствия.
Воланд в «Мастере и Маргарите» вопрошал: «Что бы делало твое добро, если бы не существовало зла?» Зло никуда не исчезает, оно просто… переименовывается. В добро, но чужое. Которое, по твоему мнению, и есть зло, и поэтому его надо уничтожить.
А теперь — глубже. За выявленным нами парадоксом скрывается нечто, о чём мы редко говорим вслух. Война добра с добром — это война, в которой нет и не может быть окончательной победы, потому что после победы победитель должен будет уничтожить сам себя. Ведь его добро, став единственным, немедленно рассыплется на миллион новых «правильных» и «неправильных» вариантов.
Есть древняя индийская притча. Бог создал мир и спрятал в нём истину в таком месте, где никто её не найдёт. И спросили его мудрецы: почему так далеко, почему не на поверхности? Бог ответил: потому что если бы истина лежала на виду, люди бы перебили друг друга за неё. Они уже и так это делают, но тогда — тем более. Вот и мы воюем за истину, которая не лежит на поверхности. А если бы лежала — война стала бы тотальной. Возможно, нам повезло, что мы её не находим.
Мы обречены на дуальность. Мы можем ненавидеть войну и при этом молиться о победе «наших». Вы можете презирать пропаганду и при этом радоваться, когда «наши» бьют «не наших». Это не шизофрения. Это способ выживать в мире, где абсолютное добро и абсолютное зло — всего лишь взаимозаменяемые риторические фигуры.
Так чем же всё закончится?
Ничем. И это единственный честный ответ. Битва добра с добром будет длиться, пока каждый человек будет уверенно считать себя центром вселенной и путать свои интересы с абсолютной истиной. Но без этой уверенности человека нет.
«И снова бой — покой нам только снится…»
Да, покой снится. А наяву — бесконечное движение. Не потому, что мы злые. А потому, что мы слишком хорошие. Но только каждый для себя.
И, может быть, в этом и есть главная трагедия, и одновременно главное величие человека: он знает, что бой бесконечен, но всё равно идёт в него. Не потому, что надеется победить. А потому, что не может иначе. И в этой неспособности иначе — вся наша человеческая суть. Неисправимая. И от этого ещё более трагичная.
(38) Балет: от «Эксельсиора» до «потягушек»
Вы не обратили внимания, что «осовременивание» балета проявляется в смене доминанты хореографической пластики?
Классический балет, развившись до сиявших в России высот, перешёл от изначальной демонстрации чередующихся красивых поз к реализации девиза «Эксельсиор» — выше, выше, вперед и выше! Поддержки, прыжки, вращения — всё это было гимном преодолению гравитации. Человек на сцене стремился не просто к небу, а к тому, чтобы уподобиться воздуху, лучу, мечте.
Сегодня, кажется, мечты закончились.
В модерновом балете фуэте смотрелось бы так же органично, как на корове седло. Потому что хореографы, устав от высоты, решили, что настоящая правда жизни — там, внизу. У пола. А лучше — на полу.
Основные позиции современного балетного танца находятся двумя, а то и тремя этажами ниже от традиционного. Трудно не заметить, что балет-nouveau много заимствовал у гимнастики в части вольных упражнений, удобрив их приёмами из акробатики. А главным его элементом стали «потягушки» и перетекания сплетённых тел. Всё это — внизу, всё ближе и ближе к полу сцены.
Сверху, с галёрки, рисунок виден хорошо. Из партера — хуже. А по мне, так лучше вообще этого не видеть.
Но почему же так произошло?
Неужели классический балет исчерпал себя, как исчерпала себя идея полёта в эпоху, когда космос уже стал обыденностью? Или же это не эволюция, а бегство от мастерства? Ведь чтобы красиво вращаться в воздухе, нужно учиться годами, до седьмого пота, до мозолей на пальцах. А чтобы «перетечь» по полу — достаточно иметь молодое гибкое тело и чувство ритма. Не хочешь учиться — переосмысли жанр.
Но есть и другая версия. Современный балет, как и всё современное искусство, перестал быть зрелищем и стал высказыванием. А высказывание, как известно, может быть любым. Даже таким: «смотрите, как я уродлив, как я запутан, как я низок — и это тоже правда жизни». Правда, почему эту правду нужно показывать именно на сцене, а не в психотерапевтическом кабинете — большой вопрос.
У каждого времени — свой балет. У времени побед и рывков — прыжки и фуэте. У времени растерянности и рефлексии — «потягушки». Не будем судить строго. Но и делать вид, что это то же самое искусство — не будем.
А что будем?
Ждать будем, может все и образумится.
Если что не так сказал - простите старого балетомана, который застал другой балет. Который, увы, ушёл. Как и время, которое его родило.
(39) Конструктивная оппозиция: инструмент или фетиш?
В рядах патриотической общественности часто слышны упрёки в адрес Путина за попустительство «оборзевшим» либералам. Либералы, разумеется, убеждены в обратном. Но есть и третий взгляд, который не сводится ни к «раздавить гадину», ни к «отпустить вожжи».
Власть, надо полагать, наконец-то уяснила простую истину: оппозиция неистребима. Сталинский опыт, да и вся наша отечественная история, ясно показывают: попытки стерилизовать общество, избавиться от самоорганизующегося инакомыслия бесперспективны. Стерильных систем не бывает.
Более того, давление, если оно не переходит в тотальное уничтожение, спрессовывает разномыслие в оппозицию, превращая её в интеллектуальное лакомство – запретный плод, сладкий и для маргинала, и даже для части элиты. И всё же, какие-то пределы должны быть. Где они? И почему в России так и не сложилась «конструктивная оппозиция» – та, что критикует, но не стремится снести систему, и сама готова принять ответственность за власть?
Прежде чем отвечать, зададим себе другой, более важный вопрос: а что нам, собственно, нужно? Конструктивная оппозиция как самоцель – или сохранение и развитие страны? Ибо эти цели не обязательно совпадают.
Можно вспомнить Сингапур и его лидера Ли Куан Ю. Там не было «конструктивной оппозиции» в западном смысле. Да и не в каком смысле не было. Была жёсткая власть, опиравшаяся на эффективную бюрократию и подавлявшая диссидентов. Но страна из нищеты вырвалась в лидеры экономического развития. Можно вспомнить послевоенную Германию: при Аденауэре какая-то оппозиция была, но её влияние на восстановление было минимальным – страну поднимали социальное рыночное хозяйство, план Маршалла, трудолюбие населения. Можно вспомнить Китай: там вообще нет оппозиции, но страна за сорок лет совершила рывок от велосипедов к высшим технологиям.
И наоборот: есть страны с блестящей, образцовой оппозицией (например, Италия или Израиль), где правительства меняются едва ли не каждый год, но системные проблемы не решаются десятилетиями. Оппозиция есть, а развития – нет. Значит, связь между «конструктивной оппозицией» и процветанием не прямая, а очень неясно сложная.
Это не означает, что оппозиция не нужна. Она нужна как механизм обратной связи, как сдерживающий фактор против зазнайства власти, как способ легитимной смены элит. Но это – средство, а не цель. Цель – чтобы страна не развалилась, чтобы элиты не передрались, чтобы народ не вымер, чтобы экономика росла. И если эти задачи решаются без «конструктивной оппозиции» – и слава Богу. Если с ней – тоже хорошо. Но не наоборот.
А теперь – о главном, что отличает Россию от Запада. Чтобы понять, нужна нам оппозиция или нет, надо разобраться, как вообще устроена власть в разных обществах. Западная демократия – это не просто «свобода слова» и «выборы». Это результат длительного исторического процесса, который был связан с сокращением поля сюзеренитета.
Что такое «сюзеренитет»? В средние века власть была устроена как цепочка личных связей: король – сюзерен, крупные феодалы – его вассалы, далее – более мелкие вассалы, и так до крестьян. Суть в том, что вассал подчинялся лично своему сюзерену: приносил клятву верности, приводил при необходимости войско, получал когда надо защиту. Это не был безличный закон – это был личный договор. И чем выше стоял человек, тем больше у него было вассалов, тем шире было его «поле сюзеренитета» – пространство, где он мог творить власть по своему усмотрению.
Западная Европа прошла долгий путь, чтобы сократить это поле сюзеренитета. Сначала английские бароны заставили короля подписать «Хартию вольностей» (1215 год), ограничив его произвол. Потом постепенно парламент забрал право на распоряжение налогами. Революции (Английская, Французская) лишили монархов абсолютной власти. Затем появились конституции, верховенство права, выборы. В итоге власть перестала быть личной зависимостью. Сегодня европеец подчиняется не «королю», а закону. Премьер-министра можно сменить на выборах – и это не будет мятежом, а будет обычной процедурой. Поле сюзеренитета сократилось до минимума. Личная власть осталась разве что в семье или на работе, но почти нет в политике.
Россия пошла по другому пути. У нас не было «Хартии вольностей». Бояре и дворяне никогда не смогли ограничить царя. Иван Грозный, Пётр I, Сталин – это всё этапы расширения поля сюзеренитета, а не его сокращения.
Советский период стал гипертрофией сюзеренитета: вся власть – личная (вождя, генсека), хотя и прикрытая партийной риторикой. Традиция персонифицированной власти, где в основе системы управления находится личная верность дожила до наших дней. Постсоветская попытка скопировать западные институты не привела к сокращению поля прямого личного подчинения – она создала лишь имитацию этого процесса. Элиты не договорились о правилах, они перегруппировались. Власть осталась персонифицированной – возникла «вертикаль».
Почему это важно для понимания судьбы оппозиции в России? Потому что «конструктивная оппозиция» возможна только там, где власть обезличена и правит закон, а человек его исполняет. Если правитель – сюзерен то любая критика воспринимается как личное оскорбление, а попытка создать альтернативу – как бунт. В таких условиях оппозиция может быть либо «карманной» (её терпят, пока она не трогает сюзерена), либо «радикальной» (борется на уничтожение сложившегося порядка). Третьего не дано.
Не стоит удивляться, почему у нас нет реальной и конструктвной оппозиции, как в Англии или Германии. У нас – другая система. И вопрос не в том, «как её создать?», а в том, «нужна ли она нам?».
Требовать от России «конструктивной оппозиции» в западном смысле – это всё равно что требовать от апельсина родить яблоко. У нас другая историческая матрица. И задача – не в том, чтобы любой ценой привить чужеродный институт, а в том, чтобы обеспечить развитие страны теми средствами, которые у нас есть и в наших условиях реально работают. А работают у нас: сильная персонифицированная власть, способная к мобилизации; патернализм, к которому народ привык; ограничение радикального инакомыслия, но при этом – странная терпимость к оппозиции, как к «лакомству».
Пределы этой терпимости, конечно, есть. И власть, и оппозиция должны их чувствовать. Но главный критерий принятия решений – не страстное желание обеспечить «конструктивность» оппозиции, а выживаемость и развитие страны. Если власть обеспечивает это, не имея «конструктивной оппозиции», – это не дефект, а особенность. Если же оппозиция, даже будучи конструктивной, ведёт к хаосу и распаду – она вредна.
Вот и получается, что спор о «конструктивной оппозиции» – это во многом спор о фетишах. Настоящая задача политической системы – не соответствовать абстрактному образцу, а эффективно решать конкретные проблемы: экономический рост, обороноспособность, социальная стабильность, демография. И если система, какой бы «недемократичной» она ни казалась, с этим справляется – значит, она функциональна. А если не справляется – то неважно, сколько у неё оппозиций и каких.
Так что мы традиционно ставили вопрос о «конструктивной оппозиции» под неправильным углом. Не «почему её нет?», а «нужна ли она нам для выживания и развития?». И ответ, увы (или к счастью), не очевиден. Возможно, нам нужна не оппозиция, а просто вменяемое управление, как в Китае. А оппозиция – лишь одно из возможных, но не единственное, средств его достижения.
Мы в России пока не придумали ничего лучше, чем «властная вертикаль». Но, может быть, это и есть наш путь. Не лучше и не хуже других. Просто – наш. И пока он работает – не надо его ломать для того чтобы потом срочно чинить. Если перестанет работать – тогда и будем думать об оппозиции. Но это уже совсем другая история.
(40) Ящик Пандоры, или размышления том, как мы разучились бояться
Есть у истории одна странная особенность. Всегда, во все времена, у всех народов старшие сокрушались о падении нравов. Горестно вздыхали египетские жрецы , с укоризной качали головами римские патриции, глядя на вакханалии, крестились византийские старцы… И это, в общем, понятно.
Мораль — субстанция подвижная.
Барышня с обнажённым животом, щедро украшенная татуировками и металлическими заклёпками, ещё каких-нибудь сорок лет назад была бы растерзана любой уличной толпой. Сегодня она — героиня лент и предмет для подражания. Но это мелочи. Случилось нечто куда более значительное.
Человечество, как когда-то любопытная Пандора, приоткрыло крышку заветного ящика. И оттуда выпорхнуло нечто, что прежде казалось безобидным: право каждого «двуногого безрогого» рассказывать всему миру о том, что у него внутри. Нутро это, если судить по рассказам в интернете, оказывается довольно гадким. Но за самую живописную мерзость выдается приз: вселенская известность. И важно то, что при этом не нужно предъявлять себя, не нужно смотреть в глаза тем, кого ты оплевал. Палач без топора, инквизитор без судилища.
Эти условия собранные вместе, напрочь сносят мораль. Она ещё кое-где, по инерции, теплится: в дальних уголках, куда интернет добрался не сразу, где бабушки ещё успевают внукам сказать «нельзя». Но этого тепла надолго не хватит. Вчерашнее «стыдно» стало «смешно». Завтра оно станет «нормально». А послезавтра — «прекрасно».
Дело не в том, что мы это уже имеем. Вопрос серьезней, куда мы движемся?
Общество, как известно, держится на двух столпах: морали и власти. Власть, с незапамятных времён всегда и везде, аморальна. Мораль безвластна. И только вместе они - бетон. Но ни одна власть, даже самая деспотичная, самая проницательная — не способна защитить общество от гуннов скверны, сметающих нравственность ради наслаждения односекундной славой. Эти толпы ничего не строят; они ломают. Ничего не созидают; они потребляют. А проедают они само общество: его ткань, его запреты, его стыд.
Но когда исчезает стыд , уходит в иную реальность - в небытие и сам человек.
Что хлынет в образовавшуюся пустоту? Во что мы превратимся, когда рухнут последние устои?
Никто не знает. Но Библия даёт подсказку.
Господь не раз порывался свести в ноль своё творение. Однако даже для Содома и Гоморры у Него не было столь весомых оснований. Там грешили живые люди — с именами, с лицами, отвечающие за свои дела. Они могли покаяться, могли быть наказаны, могли быть прощены.
Сегодня грех анонимен. У зла нет хозяина. Каждый выплёскивает грязь и мгновенно прячется. Казнить некого, миловать — тем более. А грех размножается сам собой, как плесень в тёплом погребе. Ответственность исчезает, мораль превращается в договор, который можно расторгнуть одним щелчком мыши.
Всемирный потоп был за меньшее. Там люди по крайней мере понимали и знали, что творят безобразие, грешат. Здесь, сегодня не осознают. Или делают вид, что всё в пределах норм молрали. И это куда страшнее.
Мы движемся к миру, где мораль перестанет быть нужной. А без морали власть становится голым насилием. И тогда любое общество — будь то демократия, диктатура или анархия — превращается в толпу, вооружённую смартфонами. А толпа, как известно, не мыслит. Она только требует, оплёвывает и сжигает.
Вы думаете, это преувеличение?
Опустите глаза в ленту новостей. Вчитайтесь в комментарии под любым постом. Посмотрите, как подростки снимают унижения сверстников и учителей — ради лайков. Как взрослые люди анонимно уничтожают чужие репутации. Как понятия «честь», «достоинство», «стыд» заменяются на «хайп», «подписчики», «блокировка».
Это не упадок. Это уже разрушение.
Остановить его некому. Государство занято другим. Церковь увещевает всё тише, её голос тонет в шуме. Семья сама разваливается. Школа чему-то еще учит, но уже не воспитывает.
Люди открыли ящик Пандоры, рассчитывая на славу, а достали то, что всегда лежало на самом дне: безнаказанность, цинизм и пустоту. И теперь остаётся лишь надеяться, что человечество очнётся прежде, чем Небеса решат, что Содом и Гоморра были лишь цветочками.
Кто в это верит? Не знаю.
(41) Либерал-эгоист и слом традиций
Следует осознать: противопоставление свободы и несвободы это ложная дихотомия. Ничем не ограниченной свободе личности противостоит не злой умысел, а необходимость сохранения общества, его устоев. Практика показывает: обогащение либерала-эгоиста свободой — а это возможность полной реализации его эгоистических устремлений — происходит через деформацию патерналистской системы. Противоречие неразрешимо, но в нынешних реалиях либерал побеждает. Он добывает в этом процессе положительные эмоции для себя и деградацию для всех.
Надо понять: явления, подобные разгулу ЛГБТ-активизма (запрещенного в РФ) , сколь бы глубоко ненавистны они кому-то ни были, с позиций объективного анализа представляют собой закономерное проявление сложившегося направления развития христианской цивилизации. Принятого — по умолчанию всех несогласных.
Конкистадоры майя не нравились аборигенам. Но объективно немногочисленные пришельцы были прогрессивнее. Поэтому они победили. Так и здесь.
Мы можем считать, что прогресс ЛГБТ — это путь в никуда, к распаду. Но эта констатация ничего не меняет. Тренд наметился. ЛГБТ — в нём. А хранители традиционных ценностей оказались на периферии или вне его. Поэтому малая часть приверженцев девиантного сексуального поведения сегодня агрессивно диктует правила подавляющему большинству.
Сложившаяся ситуация подобна описанной Корнеем Чуковским в его «Тараканище». Разница лишь в том, что к нам не прилетит маленький комарик с фонариком. Извне нас никто не защитит. Мы пройдём этот путь до самого конца.
Конец не понравится никому. Но это наш выбор. Мы стали достойны его — своим действием или бездействием.
(41) Сияющий град на холме: почему мы не можем принять правду
Хорошо помню американские обвинения: Россия вмешалась в президентские выборы 2016 года. Путин несколько раз, в разных аудиториях, возвращался к этому вопросу. Его позиция была проста: чего вы, американцы, привязались к факту взлома серверов Демократической партии? Посмотрите лучше, что там вскрылось! Хиллари Клинтон и руководство партии мошенническим путём, нагло вышвырнули из гонки своего однопартийца Берни Сандерса.
Но ни самому Сандерсу, ни обманутым демократам, ни республиканцам это было… неинтересно. Совсем. Ничуть. Абсолютно.
А вот сам факт получения доступа к этой информации вызвал огромный международный скандал. России это поминают до сих пор, нагружая её всё новыми санкциями, правда, уже совсем по другим поводам.
С позиции Путина (и не только его) такое поведение американской элиты абсолютно нелогично.
Но логика здесь совсем иная. Нам не известная. И, по всей видимости, недоступная.
Суть в том, что в мире есть Центр. Сияющий град на холме. Там возведен великолепный шатёр, и называется он «Демократия».
Любоваться издалека и восхищаться этим шедевром можно. Подходить близко — нельзя. Помните про ограничения для иностранных наблюдателей на американских выборах? Приблизятся к избирательному участку - посадят. А уж заглядывать за полог шатра — более чем нельзя.
Это так же невозможно, как попытка неверного прикоснуться к Чёрному камню в Мекке.
Именно эта сакральная по смыслу недоступность американской демократии и есть то, что мы не можем осознать. А если и понимаем, то не в силах принять.
Путин, как, впрочем, и всё наше общество, заблуждаются в главном. И он, и мы считаем, что американцы воспринимают нас… как людей.
А они считают нас человекоподобными существами. Они признают,что степень подобия в данном случае большая — но сути это не меняет.
Наша прекраснолицая оппозиция полагает, что семимильными шагами вступает в «правильную» цивилизацию.
Нет. Не вступает.
Рукопожатные воспринимаются американцами и англичанами как особи, выделяющиеся из общего стада. Они для них - чуть более способные, лучше поддающиеся дрессировке. Но и при этом они также лишь правдоподобные экземпляры человекообразных существ. Не более того.
Сколько лет русской эмиграции в США? И где в этом плавильном котле всплыли на самый верх американской элиты представители из России? Ни одного. Китаец есть. Индиец есть. Русских — нет.
Взгляд на русских в США мало чем по сути отличается от отношения к неграм. Внешне — всё более-менее. Но если присмотреться…
И тем ни менее, наша элита с иллюзией потенциального равноправного сотрудничества РФ и США расстаться не может. Даже сейчас.
(42) О любви
«Всё проходит», — сказано в древней книге. И это правда. Всё меняется в этом мире. Меняются люди, меняются их мысли, их чувства. И то, что прежде называлось любовью, ныне называется тем же словом, но суть его стала иною.
Я часто думаю об этом, глядя на прохожих, на спешащие куда-то пары, на лица, освещённые фонарями, задавая себе вопрос: то ли чувство испытывают эти люди, которое испытывали наши деды и прадеды? Или от них только названия осталось?
Вот, к примеру, голод. Разве он похож на голод человека, жившего сто или двести лет назад? Мы, слава Богу, забыли, что значит быть голодным по-настоящему. И это хорошо. Но и с любовью случилось то же самое. Мы забыли, что это такое.
А ведь любовь была задумана природой не просто как услада. Она была орудием двойного действия.
Любовь рождает в человеке ту силу, которая движет им и заставляет свершать подвиги и преодолевать себя. Но она же - индикатор, по которому человек из тысяч людей находит одного, с кем сможет продолжить свой род, вырастить здоровых детей. И эти два свойства были нераздельны. В старину не было одного без другого.
Потом началось разделение. Началось это в высших кругах, среди тех, кто мог себе позволить не думать о последствиях. Эти люди стали отделять удовольствие от обязательств, наслаждение от ответственности. Они захотели и смогли любить, не рискуя, не жертвуя, не созидая. И понемногу такая выхолощенная любовь распространилась и на всех остальных.
Ныне мы дошли до того, что любовь стала впечатлением. Не чувством, а именно впечатлением — стёртым, поверхностным, как пятнышко на стекле. Мы говорим «я люблю» про всё: про кофе, про новую машину, про актрису на экране, про свою жену. И в этом нет различия. Всё свелось к одному: приятно мне это или нет.
Если посмотреть на современного человека, на его жизнь, на то, что он называет любовью, то увидишь странное. На самом деле он любит только себя. Он любит всё то, что служит ему, что угождает ему, что помогает ему жить в своём маленьком, обустроенном мирке.
И самое горькое, это то, что человек сегодняшний согласен быть любимым. Он хочет, чтобы его жалели, понимали, прощали, восхищались им. Но сам любить — не хочет. Или уже не может.
Да, бывают вспышки, бывают мгновения, когда кажется, что вот оно — чувство настоящее, древнее, как мир. Но проходят эти мгновения, и остаётся только привычка, только расчёт, только страх одиночества. Ничего более.
Но что-то подсказывает мне, что настоящая любовь не исчезла совсем. Она есть. Может быть мы просто разучились её видеть.
(43) Своенравная река: почему нет формулы успеха
Интересно представить, сколько денег и времени в последние годы потрачено на обучение «успеху». Коучинги, тренинги, марафоны желаний, курсы «как стать миллионером за три месяца»… И что? Где он, этот обещанный успех? Почему его формулу до сих пор не вывели?
Ответ, вообще-то, довольно прост.
Поголовно все не могут быть успешными. Это невозможно по определению. Успех — величина относительная. Мы успешны или неуспешны всегда по отношению к кому-то. Кто-то более успешен, чем я; кто-то — менее. Даже в одной группе, с одним образованием, на одном старте судьба всё равно кого-то вытянет вперёд, а кого-то оставит позади.
Так чем же это определяется?
Мой опыт подсказывает: жизненный успех зависит от трёх вещей. Это судьба, работоспособность и творческие способности.
Судьба — фактор, несомненно, самый весомый. Можно быть гением и трудягой, но не в то время родиться, не в то место. А можно — посредственностью, но оказаться в нужной точке в нужный час. Творческие способности тоже далеко не бесполезны, но без удачи — как без вёсел. Трудолюбие? Не помешает, но одно оно ничего не решает. Можно пахать как лошадь, а всё равно стоять на месте.
Давно замечено, причём очень точно:
«Жизнь нашу можно удобно сравнивать со своенравною рекою, на поверхности которой плавает челн, иногда укачиваемый тихоструйною волною, нередко же задержанный в своем движении мелью и разбиваемый о подводный камень. — Нужно ли упоминать, что сей утлый челн на рынке скоропреходящего времени есть не кто иной, как сам человек?»
Это сказал Козьма Прутков. Успешный, кстати, проект был в своё время — до сих пор цитируют.
Так что же в итоге?
Успех — это не формула. Это не алгоритм, который можно выучить и воспроизвести. Это конфигурация обстоятельств, личных качеств и той самой «своенравной реки». Можно учиться плыть, можно грести сильнее, можно даже выбрать правильную лодку. Но куда вынесет — предсказать невозможно.
Поэтому, коллега, совет простой: учитесь, работайте, изобретайте. Но не ждите, что вам дадут рецепт. Рецепта нет. А тот, кто его продаёт, — просто ещё один пловец, который оказался чуть удачливее и теперь продаёт карты местности, которая уже изменилась.
Плывите. Куда-нибудь да прибьёт.
(44) Квартирный вопрос как «волшебная таблетка»: почему не работают простые решения.
Я наблюдаю это уже не один десяток лет. Есть такая тенденция.
Интеллигент-физик/химик/биолог со временем, исписавшись и исчерпав себя в естествознании, обращает своё внимание на обществоведение. При этом он не затрудняет себя прохождением начальных ступеней обучения (подумаешь — не бином Ньютона), а прямо вступает в фазу формирования непререкаемых истин.
Недавно встретился интересный пример на эту тему.
Вам Станислав Владимирович Дробышевский — российский палеоантрополог и популяризатор науки - нравится?
Мне — тоже нравится.
Не знаю почему — возможно исчерпав варианты занимательных рассказов о обобенностях строения костей наших далеких предков, Станислава Владимировича (неожиданно для меня) потянуло в сферу формирования рекомендаций по стимулированию рождаемости в нашей стране.
Его идея о том, что «раздача жилья молодым семьям решит демографический кризис» — классический пример «простого решения» в социальной сфере, построенного по классическому принципу: мало? - добавить, много? - сократить. Оно кажется убедительным: реши жилищный вопрос — и молодые люди перестанут откладывать рождение детей. Увы, реальность сложнее, а создание подобных рецептов — главный признак либо популизма, либо профессиональной некомпетентности.
Связь между жильём и рождаемостью существует, но она проявляется сложным, нелинейным и часто противоречивым образом. Посмотрим на факты.
Жильё и рождаемость: иллюзия прямой зависимости
На первый взгляд, логика железная: нет жилья — нет детей. Социологические опросы в России действительно фиксируют, что до 44% респондентов считают отсутствие собственной квартиры серьёзным препятствием для рождения ребёнка.
Но проблема в том, что корреляция не равна причинности. Если мы посмотрим на динамику, то обнаружим парадокс: за последние сто лет жилищная обеспеченность в России выросла в разы (с 5 кв. м на человека в 1930-е до почти 30 сегодня). А рождаемость за это же время упала с 4,5 ребёнка на женщину в фертильном возрасте до 1,4. Чем больше метров — тем меньше детей? Абсурд. Значит, дело не только в метрах.
Более того, исследования показывают, что даже сегодня наличие собственного жилья не является прямым катализатором деторождения. В России именно ипотека, а не бесплатное жильё, парадоксальным образом чаще коррелирует с рождением второго ребёнка. Люди воспринимают ипотеку не как долг, а как билет во взрослую жизнь, создающий ощущение долгосрочной стабильности. Но это не про «раздачу». Это про механизм, который, между прочим, несёт и огромные риски.
В Европе картина ещё более противоречивая. В Нидерландах рост цен на жильё снижает рождаемость среди молодых арендаторов, но стимулирует её у тех, кто уже владеет недвижимостью (эффект «богатства»). В Венгрии дорогостоящая программа семейного жилья CSOK привела к росту цен на недвижимость, но не к ожидаемому демографическому всплеску.
Ключевой вывод: жильё — важный, но не решающий фактор. Его влияние опосредовано десятками других условий, а главное — это не работает в отрыве от культуры, ценностей и уверенности в завтрашнем дне.
Глобальный контекст: мир перестал плодиться и размножаться
Вторая причина, по которой «раздача жилья» не панацея, заключается в том, что проблема носит глобальный характер. За последние полвека суммарный коэффициент рождаемости (СКР) в мире упал с 4,8 до 2,2 ребёнка на женщину. Это практически уровень простого воспроизводства. Уже сегодня 71% мирового населения живёт в странах с рождаемостью ниже уровня воспроизводства.
Южная Корея (СКР ниже 1,0), Китай (около 1,1), Италия, Испания, Япония — везде одна и та же картина. Бедные и богатые страны, социалистические и капиталистические, с доступным и недоступным жильём — все они движутся в одном направлении. Это не «квартирный вопрос». Это тектонический сдвиг в самом способе существования человека.
Исторический слом: как пенсии разорвали «контракт поколений»
Теперь — о том, о чём у нас не принято говорить — о детях. На протяжении тысячелетий дети были не просто «цветами жизни», а реальной пенсионной системой. Ты растишь детей — они поддерживают тебя в старости. Это была устоявшаяся в веках логика выживания.
Появление государственных пенсий разорвало этот контракт между поколениями. Теперь пенсия гарантирована каждому, независимо от того, сколько детей он вырастил. Дети перестали быть инвестицией в будущее. Они стали «обузой», которая бьёт по качеству жизни и уровню потребления здесь и сейчас. Исследования подтверждают: введение пенсионных систем парадоксальным образом снижает рождаемость, поскольку социализирует риск бездетности.
Это и есть тот самый фундаментальный сдвиг, который привёл к торжеству потребительской логики и росту популярности идей чайлдфри. Человек эгоистичный, «свободный от детей», оказался в ловушке: жертвуя воспроизводством в пользу текущего потребления, он сам подрубает сук, на котором держится его же будущая социальная защита.
; Волшебная таблетка как диагноз системы управления
Итак, мы имеем три уровня проблемы снижения рождаемости:
- глобальный тренд, который подчиняет себе любые национальные особенности;
- институциональный слом, когда пенсионная система изменила саму мотивацию к деторождению;
- культурный сдвиг, где личная свобода и потребление стали выше семейных ценностей.
В этом контексте предложение «раздать жильё» — это не просто ошибка. Это симптом более глубокой болезни — непонимание сложности вызова. Вместо того чтобы признать, что проблема многомерна и требует комплексной, долгосрочной и архитрудной работы (укрепление статуса семьи, возвращение уверенности в будущее, изменение представлений о ценностях бытия), предлагается «волшебная таблетка».
Одна. Простая. Быстрая. Такую, о которой можно громко заявить, и она будет комплиментарно встречена слушателями и зрителями.
Но проблема в демографии это не простуда, а хроническое системное заболевание. И любая попытка предложить панацею — это не лечение, а иллюзия, в лучшем случае.
Что в итоге?
Демографический кризис — это не «квартирный вопрос». Это кризис институтов, ценностей и самого представления человека о своём будущем. Лечить его нужно не раздачей квадратных метров, а возвращением уверенности в завтрашнем дне, восстановлением «контракта поколений» и созданием общества, в котором ребёнок снова станет нашим общим достоянием, а не личной обузой.
Но для этого нужна не «волшебная таблетка». Для этого нужна воля, стратегическое мышление и готовность работать с пугающей сложностью реального мира. А вот этого нам и не хватает. Поэтому мы и ищим простые решения.
Но от простых решений последствия бывают сложные.
(45) Возрождение Госплана: ловушка для наивных
У адептов перехода к плановой экономике идея возродить Госплан — дежурный вариант. Но создавать будем Госплан уже хороший, правильный, умный и инновационный. Здесь кроется ловушка. И она двойная.
Первое. Невозможно разработать реальный план развития экономики любой страны. И дело даже не в сложности задачи, а в таком явлении, как рефлексия. Хозяйствующие субъекты, получив информацию о плановых параметрах, мгновенно ориентируются, пытаясь приспособиться к новым обстоятельствам. Они меняют своё поведение — и тем самым в корне разрушают расчётную базу принятого плана.
Второе. Если план не директивный, то это индикатив. Такое есть практически везде, и он никого ни к чему не обязывает. А если план жёсткий, действующий вкупе с системой реального наказания за невыполнение, то возникает рецидив советской экономики. В ней каждый руководитель предприятия стремился всеми правдами и неправдами обеспечить минимально возможное спускаемое ему задание при максимальном обеспечении ресурсами. Это биологически оправданная борьба за личное выживание. В советские времена она неизбежно приводила к океанам дефицита и эверестам неликвидов.
Суть проблемы в том, что либеральная экономика развивается более-менее естественным путём. А патерналистская (социалистическая) создавалась искусственно — по задумкам и лекалам людей, не имевших на это, строго говоря, никаких оснований, кроме собственных иллюзорных представлений.
Тем, кто не согласен с этими доводами, стоит задуматься: как в условиях отсутствия рынка вы собираетесь определять цены? Если по формуле «себестоимость плюс прибыль по нормативу рентабельности» — то это уже проходили. Не работает.
(46) Китайский опыт: почему Россия его не повторит
Есть среди нас те, кто полагает, что Россия, встав на социалистический путь развития, повторит китайский опыт, приведший эту страну к сегодняшнему расцвету и могуществу.
Хочу разочаровать: не повторит.
Не получится потому, что в современной России нет комбинации условий, обеспечившей уникальный по масштабам и продолжительности китайский экономический рывок.
Нет хуацяо. У России нет огромной и богатой диаспоры, лояльной своей исторической родине, готовой в нее инвестировать и ее поддерживать.
Нет анклавов-локомотивов. У России нет территорий вроде Гонконга, Тайваня и Макао, способных снабжать материковую часть финансами, компетенциями и технологиями.
Нет актуального для периода начала «китайского рывка» дешёвого трудового потенциала. Россия не располагает практически бездонным, крайне малозатратным, не избалованным социальными гарантиями резервом рабочей силы.
Можно ещё перечислить кое-что по мелочам. Но главное в другом.
Страна, единственная в мире, способная дать ракетно-ядерный окорот мировому гегемону, не получит от него серьёзных инвестиций. США не позволят вкладывать средства в ту державу, которую они считают главным противником в сфере РЯО.
Более того, если бы политическая элита США в начале 80-х годов прошлого века знала, что ударное финансирование развития Китая в итоге создаст сильного врага не СССР (как задумывалось Киссенждером), а Соединённым Штатам, она бы этого не допустила. Китайский рывок оказался гигантской ошибкой Америки. США эту ошибку осознали — и больше не повторят.
(47) Самостоятельная сила
Есть мнение, что максимум для России — роль сырьевого придатка, а место её — на задворках успокоенной нашей покорностью Европы. Из этого же убеждения проистекает и тезис о том, что русская культура способна состояться и развиваться только пропитываясь европейскими ценностями.
Это совсем не так.
Видеть и знать — да. Следовать и копировать — нет.
Не случайно наше всё — Пушкин — есть комбинация самого невероятного: африканского происхождения и русского воспитания. Что было бы, реализуйся желание Жуковского (считавшего, что «убийственный лицей» даёт скверное образование) отправить его учиться в Гёттинген? Получили бы, возможно, ещё одного Герцена. Но где в наших мыслях Герцен, где Чаадаев? И где Пушкин?
Именно патриотизм Пушкина — основа той роли, которую он сыграл в судьбе России. Он создал нашу культуру. Она наша: не пронемецкая, не полуанглийская, не псевдофранцузская. Она — русская.
Нравится это кому-то или нет — безразлично. Россия в этом мире была и остаётся совершенно самостоятельной силой. Величина её со временем может меняться, но она всегда есть. И с ней — хотите вы того или нет — приходится считаться.
Да будет так.
Et nunc, et semper, et in saecula saeculorum.
(48) Религия освобождает свое место. Для чего? Для кого?
Сегодняшнее отношение либералов к русскому православию — проявление антипатии, естественным образом испытываемой к врагу. Русская церковь в холодной (пока ещё) гражданской войне не встала в ряды ярых противников действующей власти — и посему получает от прекраснолицых, как сейчас говорят, «по полной программе».
В России всё происходит ярко, даже иногда гротесково. Но и в мире отношение к церкви и религии переживает очевидный кризис. Роль религии в большинстве стран, называющих себя развитыми, постепенно сходит на нет. Ей всё чаще отводится место на периферии общественных отношений.
Прошли времена, когда владыки земные просили благословения у наместников Бога. Иные ныне времена, и нравы иные. Религию целенаправленно уничтожают, поскольку её постулаты пришли в явное, яркое и ярое противоречие с интересами самовлюблённого человека-эгоиста, поставившего свои права и интересы выше всего в подлунном мире.
Но если обратиться к истории человеческой цивилизации, то окажется, что она стоит на трёх китах. Существует лишь три скрепы, пронизывающих всю толщу человеческой истории: наука, искусство и религия. При этом религия — мать и науки, и искусства.
Человечество меняется, и наивно было бы утверждать, что «всё, что ни делается, — всё к лучшему». Отнюдь. Не факт.
Место в общественном сознании, освобождаемое от религии, замещается скверной. И этому процессу противопоставить нечего. Добро, источаемое людьми, предполагает служение или, по крайней мере, налагает на человека некие ограничения. Раньше они в комплексе сопрягались с моралью и нравственностью. Сегодня и то и другое тихо гниют. Явный симптом: исчезло понятие стыда.
Стенать и причитать по этому поводу бессмысленно. Так и должно было быть. Все закономерно. Человек стал самим собой, только осознав свою самоценность и возлюбив себя. Это был первый толчок, направивший Homo sapiens по пути, который мы пройдём до самого нашего конца. Религии в нашем, сегодняшнем понимании там не будет вообще.
(49) Социализм без рецепта
Некоторые адепты реставрации социализма в новом, распрекрасном качестве полагаются на существование глубоко научной системы управления экономикой, разработанной классиками марксизма-ленинизма. Их надо разочаровать.
Нет такой научной основы. И ненаучной основы тоже нет.
История появления в XX веке того, что в СССР называлось «социализмом», явилась — как это ни покажется парадоксальным — опровержением теоретических построений Карла Маркса. Классик настаивал на естественном характере перехода от изжившего себя капитализма к новому, более прогрессивному общественному строю. Это, по его глубочайшему убеждению, должно было сначала внутренне созреть, а затем закономерно случиться в наиболее развитых странах мира — Британии, США… Но никак не в отсталой, не прошедшей даже начальных этапов развития капитализма России.
На практике получилось иное.
Случился ли социализм в СССР — вопрос спорный. Бесспорно одно: классики марксизма не предлагали никаких рецептов построения социалистической экономики. То, что произошло в Советском Союзе, было результатом полнейшей импровизации. С закономерным результатом в итоге.
(50) О свободе, причинности и вечном «что-то»
Вспомним шестое доказательство Канта. Оно основывается на сущностном единстве человеческой свободы и Бога.
Признавая свободу, мы признаём силу, стоящую над необходимостью. Необходимость — иное название принципа причинно-следственных связей. Всё имеет причину. У всего есть следствие. Вне этих тенёт — только Бог. Только Он выше необходимости. Бог даровал нам свободу, не обременённую причиной.
Важно то, что в данном случае признаётся существование феномена, выпадающего из сети причинно-следственных связей. Человеческая свобода, по Канту, не вытекает ни из чего. Она дана нам Богом, и она есть.
Ну да ладно. Бог с ним, с Богом.
Если Его нет, то проблема начала всего сущего всё равно остаётся. Что было до Большого взрыва? Никто не знает. Но все понимают: что-то было. Должно было быть. Что-то ведь взорвалось.
И это «что-то» не имеет источника и начала. Оно вечно. Для субстанций, существующих вечно, времени нет. Но и тогда, в безграничном безвременье — всегда — была та основа, которая сформировала мироздание, ныне содержащее в себе нас. Именно здесь, на слове «всегда», параллельные прямые атеизма и религии должны пересечься. Но на этом признании ничего не заканчивается. Легче не становится.
Итак: всегда была некая субстанция, которая могла полностью или частично менять свою форму. В данном случае абсолютно не важно качественное содержание этой формы: материальное, идеальное или иное, нам не ведомое. Важно то, что изменения были и продолжаются, но у них не было и не могло быть начала. Как нет и конца.
Мозг (возможно, что и читательский) ещё может смириться с существованием вечного неопределяемого «чего-то». Но ведь получается, что есть ещё и никем не заданный, ничем не сформированный, ни от чего не зависящий, ни из чего не вытекающий, абсолютно беспричинный импульс. Его тоже никто не создавал, но он реально есть, поскольку мир меняется.
Остаётся признать, что импульс движения (эволюции) тоже существовал всегда.
Если нет начала, то нет и конца.
Забавно. Однако.
(51) Дудочка и кувшинчик
Суть происходящего с нами сегодня станет яснее, если вспомнить самый гениальный мультфильм всех времён и народов — «Дудочка и кувшинчик».
В этом мультике дедушка-грибок предлагает девочке поменять её кувшинчик на дудочку. Игра на дудочке делает ягоды в лесу видимыми — они становятся доступны, но собирать их не во что. И бьётся бедная девочка, ищет выход, меняет кувшинчик на дудочку и обратно. Хочет она, сердечная, обладать сразу и тем и другим. А не получается. Нельзя. И здесь, в мультфильме, и всегда, и везде в жизни: или — или.
Великая, глобальная проблема.
И у нас она же.
Владели мы кувшинчиком: бесплатное образование, здравоохранение, примерное равенство в нищете. Променяли его на дудочку, которая сделала доступными и изобильные полки супермаркетов, и джинсы, и жвачку до изжоги, и заграничные поездки. Но вместе с этим богатством дудочка принесла и мироедов-олигархов, коррупцию чудовищных размеров, вопиющее неравенство, разгул бандитизма.
Не надо нам этого. Не хотим мы ощущать на себе гнёт капиталистический.
Хотим же мы быть сытыми и красиво одетыми, пользоваться при этом всеми благами социального государства и безмятежно, безбоязненно, как лет сорок тому назад, гулять по ночам. Ещё нам хочется ощущать свою истинную человеческую значимость — зависящую не от толщины папиного кошелька, а от результата, достигнутого собственным трудом. А ещё любви нам надо — большой, чистой, непродажной.
Да, самое главное: справедливости и равенства мы хотим. Очень.
Но от дефицита и очередей с номерками, написанными химическим карандашом на ладошках, мы отвыкли.
От девочки из мультфильма мы, народ российский, не сильно отличаемся: сначала шарахнулись всей толпой к дудочке, а теперь, испробовав все прелести нового порядка, не прочь вернуть кувшинчик.
Ну и что с того, что разбили мы его вдребезги? Ничего. Новый слепим. Лучше прежнего.
А кто сказал, что новый кувшинчик получится лучше?
И главное — где блюдечко?!
(52) Демографическая инерция
Общество, со всеми его важнейшими институтами, образовалось и многими веками развивалось в условиях незыблемости демографической структуры. Испокон века постоянно росли и численность населения, и количество трудоспособных граждан. Современная система управления общественными процессами впитала в себя эти базовые условия: она была создана и отлажена применительно именно к ним. И сегодня управление всё ещё ориентировано на исчезающую форму демографического состояния — на постоянный рост населения.
Немаловажно и то, что люди, осуществляющие управление хозяйственными системами на всех уровнях, в большинстве своём сохраняют стереотипы, полученные вместе с образованием и закреплённые переданным опытом предшественников. В основе этих стереотипов лежит устойчивое распределение приоритетов в комбинации элементов, определяющих содержание любой хозяйственной системы: «финансы, технология, труд». Труд — на последнем месте.
Базовые демографические условия меняются медленно, но неуклонно и радикально. Поэтому система управления всеми сферами общественной жизни не может бесконечно долго сохраняться в прежнем качестве.
Следует отметить, что перерождение демографической структуры затрагивает не все и даже не большинство стран мира. Но те страны, в которых этот процесс происходит, оказывают на судьбы человечества сильное, если не сказать определяющее, влияние.
(53) Екатерина Вторая: принцип «казаться, а не быть»
Екатерина Вторая стала первой из русских владык, кто сознательно стремился формировать в западном общественном мнении свой позитивный имидж. По принципу: не быть, а казаться.
В период расцвета своей неограниченной власти и могущества императрица баловалась перепиской с корифеями европейского просвещения, вводя их, мягко говоря, в заблуждение относительно существовавшего в России порядка вещей. И надо признать: её сказки о просвещённом абсолютизме имели во Франции большой успех.
Русский историк В. Ключевский отмечал, что в переписке Екатерины с Вольтером «оба корреспондента не щадили комплиментов друг другу». Императрице, наверное, было приятно на фоне общей пресыщенности лестью окружающих ощущать восхищение лучших умов Европы.
Правда, это не помешало Екатерине уничтожить изданные в России сочинения Вольтера, как только полыхнула Французская революция 1789 года.
Знала матушка-императрица всему меру. Потому и была Великой.
(54) Гений и злодейство: индульгенция, которой не должно быть, а она есть.
Гений и злодейство: качели вседозволенности и отмены
Пушкина мучил вопрос: совместны ли гений и злодейство? В «Моцарте и Сальери» он не дал ответа, а поставил знак вопроса. Пушкинский Сальери, отравленный завистью, терзается сомнением: если гений и злодейство несовместимы, то он, добросовестный труженик искусства, — не злодей. Но если всё же совместимы — тогда его вина меркнет перед величием таланта? В этой знаменитой фразе — скорее надежда, чем истина. Историческая же истина куда циничнее.
Часть первая. Философский фундамент: закон для избранных
Мысль о том, что гениальность освобождает от морали, не нова. Уже Платон в «Государстве» задумывался, можно ли оправдать неправедные поступки философа, если он служит высшему благу. Но окончательно эту идею сформулировал Достоевский устами Раскольникова: «необыкновенные» люди имеют право переступить через закон ради великой идеи. Ницше развил её в концепцию «сверхчеловека», вставшего по ту сторону добра и зла.
С тех пор общество колеблется между двумя полюсами.
Часть вторая. Эпоха вседозволенности (XVI – середина XX века)
Долгое время талант служил индульгенцией почти без ограничений.
Караваджо (XVI – начало XVII века) был не только реформатором живописи, но и убийцей. В 1606 году в драке он убил человека. Бежал, скрывался, но продолжал создавать шедевры. Его буйный нрав не отменил величия «Обращения Савла» и «Положения во гроб». Римская церковь, чьи каноны он нарушал, с восторгом принимала его работы. Индульгенция ему была выдана при жизни и действует до сих пор.
Или Лермонтов (XIX век). Он был гениальным поэтом, но, по свидетельствам современников, невыносимым в общении. Его секундант Васильчиков писал: «Это настроение его ума и чувств было невыносимо для людей, которых он избрал целью своих придирок». Мартынов, убивший Лермонтова на дуэли, в старости говорил: если бы случай повторился, он сделал бы то же самое. Однако общество не могло принять, что гения убили за скверный характер. Виноватым назначили царя — человека, кстати, ни разу не гениального.
Мандельштам (XX век) — несомненный талант, но, по отзывам современников, человек «гаденький»: воровал у хозяев, не отдавал долгов, был заносчив и зол. Однако это прощалось — он писал великие стихи и против Сталина тоже. Читал их всем с рефреном: «только тебе», на деле объединяя знакомых в расстрельную роту. Подлость? Но талант всё перевешивал. Его образ литературоведы превратили едва ли не в икону.
Полански (XX – XXI век) — режиссёр гениальный, осуждённый за растление несовершеннолетней. Тем не менее и после приговора он продолжал получать престижные награды («Оскар», «Золотая пальмовая ветвь»), а ведущие деятели культуры подписывали петиции в его защиту. «Пианист» и «Китайский квартет» оставались в золотом фонде кино. Индульгенция работала десятилетиями.
Часть третья. Качели поворачивают: эпоха отмены (конец XX – XXI век)
Но наступил момент, когда чаша весов начала склоняться в другую сторону.
Движение #MeToo (2017 год и позже) стало поворотным пунктом. Продюсера Харви Вайнштейна, чьи фильмы получали «Оскары», осудили за изнасилования. Карьера Кевина Спейси, двукратного обладателя «Оскара», рухнула после обвинений в домогательствах. Талант перестал быть щитом.
В мире кино начался «великий пересмотр». В 2020-е годы режиссёра Вонг Карвая обвинили в пренебрежении к сценаристам и неуважении к актёрам; его артистизм, десятилетиями служивший ширмой, перестал работать.
Общество всё чаще задаёт вопрос: может ли подлость, совершённая талантом, оставаться всего лишь «ярким штрихом в биографии»?
Часть четвёртая. Итог: качели без остановки
Почему же раньше было можно, а теперь — не всегда?
Ответ прост: потому что общество меняет критерии. В эпохи, когда искусство воспринималось как священный дар, гению прощалось если не всё, то многое. Когда же приоритетом стала этика и права человека, даже гениальные произведения перестали спасать от остракизма.
Возникла ситуация «качелей». И они продолжают движение. Сегодняшняя «культура отмены» завтра может быть объявлена пережитком, и наступит новая волна всепрощенчества. История — маятник. Пушкинский вопрос так и останется без ответа, потому что ответ зависит не от истины, а от времени.
C'est la vie. И с этим ничего не поделаешь. Потому что мы сами, публика, и есть тот самый суд, который выносит приговоры, каждый раз меняя своё мнение в зависимости от эпохи, настроения и того, насколько сильно нас потрясло чье-то творение. Х
(55) Две души: кто и зачем метит тело?Х
Посмотрите вокруг. Татуировки повсюду. Их делают банкиры и байкеры, librarians и лаборанты, молодые девушки и убелённые сединами мужчины. Ещё полвека назад это был знак маргинальности — тюрьма, флот, цирк. Сегодня — это почти норма. Но если копнуть глубже, вопрос остаётся: зачем?
Обычные ответы здесь не работают. «Красиво» — но тату часто уродуют тело. «Память» — но можно хранить фото. «Самовыражение» — но есть одежда, причёска, макияж. То, что не объясняется ни эстетикой, ни социальной принадлежностью.
Ответ, кажется, лежит глубже. В самом устройстве человека.
Ах, две души живут в больной груди моей
Гёте устами Фауста говорит: «Две души живут в моей груди, друг другу чуждые — и жаждут разделенья». Одна любит землю, тело, сиюминутную жизнь. Другая тянется к небесам, к вечности, к тому, что остаётся после смерти.
Первая — это прах. Кожа, кости, кровь, инстинкты. То, что борется за выживание, ищет тепла и пищи, боится боли.
Вторая — дыхание. Дух, мысль, память, потребность в смысле. То, что смотрит на звёзды и пишет стихи.
Они неразрывны. И воюют постоянно.
Кто кого метит?
Татуировка — это акт маркировки. Но кто кого метит?
Обычный взгляд: человек метит своё тело. Делает на нём рисунок, потому что ему так хочется. Но это слишком просто и плоско.
Присмотримся. В татуировке есть два участника: тот, кто живёт вечно (или хочет жить), — дух, и тот, кто обречён на тление, — тело. Дух не может оставить след в вечности сам по себе; ему нужен носитель. И он выбирает тело. Он говорит: «Я был здесь, в этом теле. Я страдал, я любил, я помнил. Пусть эта отметина на прахе свидетельствует». Татуировка — это автограф духа на бренном его вместилище.
Но и тело не безмолвствует. У него своя память. Шрамы, морщины, складки — автобиография плоти. Татуировка — способ сделать эту автобиографию осознанной, выбранной. Тело написало: «Здесь был Вася», но говорит иное: «Я не просто контейнер для души. У меня есть своя история, и я сам пишу её на себе. Читай».
Так татуировка становится полем битвы. И одновременно — условием перемирия.
«Здесь был Вася» — правда, но не вся
Кто-то иронизирует: татуировка похожа на надпись на заборе. Тот же порыв — заявить о своём существовании, оставить след в веках. И доля правды в этом есть. Человек не хочет кануть в Лету бесследно. Даже если его зовут Вася и он «никчемный», он всё равно кричит: «Я был! Не смейте это игнорировать!»
Но это лишь самый верхний слой. Глубже — другое.
Татуировка — это:
Присвоение собственного тела. В мире, где тело постоянно отчуждается (работа, требования внешности, чужие взгляды), сделать татуировку — значит вернуть себе право распоряжаться собой. «Это моё, и я решаю, что на мне будет написано».
Ритуал перехода. Боль, кровь, необратимость — татуировка маркирует какой-то важный момент жизни: взросление, потерю, любовь, внутреннее изменение. Это демонстрация осознанного шрама, в отличие от случайной раны.
Знак племени. В древности тату отличало «своего» от «чужого». Сегодня это работает так же: байкеры, моряки, музыканты, субкультуры — общий рисунок создаёт общность.
Эстетика как экзистенциальный жест. Иногда тату делают просто потому что «красиво». Но красота, нанесённая на тело ценой боли, — это уже не украшение. Это возвышение праха через превращение случайной материи в произведение искусства.
Два лагеря: глубокое различие
А теперь важное отступление. Не все принимают татуировки. Многие их отвергают — с лёгким пренебрежением или с тихим скепсисом. Это не просто разница во вкусах. Это разное устройство душ.
Те, кто делает тату, — в каком-то смысле аристотелевцы. Для них форма не существует без материи, а дух должен воплотиться, стать зримым, выжженным на коже. Их девиз: «Подлинность требует свидетельства. Невидимая память — не память».
Те, кто отказывается от тату, — скорее платоники. Для них тело — временный сосуд, его не нужно украшать или портить. Важно то, что внутри. Кожа чиста сама по себе, и любое вмешательство — кощунство. Их девиз: «Дух не нуждается в метках. Он и так знает, кто он».
Различие это глубокое. Оно касается трёх фундаментальных вещей: отношения к телу (священный дар или материал для творчества), отношения к памяти (она внутри или должна быть выжжена снаружи) и отношения к подлинности (она незрима или требует явленного знака).
Оба лагеря — лишь разные способы договариваться с двумя воюющими душами внутри себя. Татуировка — один из договоров. Отказ от тату — тоже договор, просто иной. И ни один не лучше другого.
Мост между двумя безднами
Татуировка не выбирает одну сторону. Она не принадлежит ни духу, ни телу. Она — мост между ними.
Дух получает наконец голос, который может быть услышан: «Я здесь, я помню, я не исчезну». Тело получает значение: «Я не просто биомасса, я несу смысл, я священно».
Татуировка — своеобразная забава. Человек платит болью, деньгами, временем, необратимостью — ради чего? Ради узора на коже. Ради того, что не помогает ему ни есть, ни спать, ни размножаться. Ради чистого смысла. Ради доказательства, что он не только животное.
В этом и есть человеческое: способность тратить ресурсы на то, что не нужно для выживания, но нужно для того, чтобы осознавать свое бытие.
Что же татуировками нам хотят показать?
Когда вы видите человека с татуировкой, он не просто демонстрирует рисунок. Он показывает вам плод внутренней войны, которая закончилась перемирием. Он как бы говорит:
«Я знаю, что моё тело умрёт. Но пока оно живо, я сделаю его носителем того, что важнее жизни. Моей памяти. Моей боли. Моей веры в то, что я не прах.
И да, пусть это будет “Вася был здесь”. Но “был” — это уже много. Это отрицание небытия».
Ирония здесь уместна — она отсекает пафос. Но за пафосом остаётся правда: две души воюют и мирятся на одной территории — коже. И татуировка — их договор, скреплённый кровью.
Тело уйдёт. Рисунок уйдёт вместе с ним. Но сам жест — «я отметил свою бренность знаком вечности» — остаётся в культуре, в памяти, в человеческом утверждении своей значимости.
Возможно, в этом ответ. Он не в рисунке. В самом акте.
(56) Кто такой гений?
Эйнштейн – гений? Платон – гений? Пушкин, тот точно – гений. А вы, мой друг, случаем, не гений?
Спросите об этом у современников. Они могут ответить и утвердительно. Кто-то скажет «да» если вы успешны, если ваши книги продаются, картины висят в галереях, а лекции собирают полные залы. Наши современники щедры на ярлык «гений». Наверное многим хочется верить, что они живут в одну эпоху с титанами.
Но самый беспристрастный судья – время. Оно не покупается, не подкупается славой, не обманывается модой. Время всему даёт оценку. И иногда оказывается, что вчерашний кумир сегодня – лишь строчка в википедии, а тот, кого не замечали, становится маяком на столетия.
Природа гениальности
Что же отличает гения от просто очень талантливого человека?
Талант отвечает на вызовы своего времени. Гений создаёт вызовы для будущих времён. Талант решает задачи. Гений меняет саму постановку вопроса. Талант находит ответы. Гений находит вопросы, которые раньше никто не задавал.
Платон не был популярен при жизни в той мере, в какой стал популярен через тысячелетия. Эйнштейн, ещё не получив Нобелевскую премию, уже изменил физику. Пушкин при жизни был любим, но масштаб его влияния на русскую культуру осознали только после его смерти. Гении не просто творили – они создавали традицию, школу, язык.
Я сформулировал для себя понятие «гений» так: гений – это талант, не затерявшийся в веках. Поэтому о том, кто из наших современников гений, а кто просто очень талантлив, мы узнаем лет через пятьдесят, через сто, а то и больше. Вопрос о гениальности современника – это всегда гадание. Можно указывать пальцем, можно строить прогнозы, но окончательный вердикт выносит не критик, не премия, и даже не Нобелевский комитет. Его выносит время.
Маркс и Энгельс
Замечательный пример – история взаимоотношений Карла Маркса и Фридриха Энгельса. После смерти Маркса многие, по устоявшейся традиции, начали возносить Энгельса на освободившийся пьедестал. Он был богат, успешен, обладал недюжинным умом и, надо признать, куда более приятен в общении, чем угрюмый, неуживчивый, вечно нуждающийся Маркс. Энгельс был талантлив. Он писал блестящие работы, его перу принадлежат знаменитые «Анти-Дюринг» и «Диалектика природы».
На могиле друга Энгельс сказал: «Маркс – гений, а мы, в лучшем случае, – таланты».
Это фраза не акт скромности. Это фраза прозрения. Энгельс понимал: его собственные труды, как бы ни были они значительны, со временем будут читать только специалисты и историки, а работы Маркса станут фундаментом целого общественного движения, которое перевернёт мир. И он оказался прав. «Капитал» Маркса – веха на пути человеческой мысли. Тома Энгельса где-то рядом, но уже не на той же полке. История продемонстрировала: гением в этой паре был всё-таки Маркс. Не потому, что он был умнее или талантливее. А потому, что именно его идеи оказались востребованы веками.
Вывод: не торопитесь
Так что, мой друг, если кто-то назывет вас гением – не спешите этому верить. Энгельс, признав Маркса гением, не умалил своего достоинства. Напротив, он продемонстрировал недюжую мудрость. Умение признать величие другого, даже когда ты сам стоишь у около вершины - тоже гениально.
(57) Утраченное наследство
Главная отличительная и формирующая человека черта — эгоизм. Не тот бытовой, который осуждают с детства, а глубинный, видовой: приоритет личного самосохранения над изначально заложенным Природой стремлением к выживанию всего вида. Человек «выпрыгнул» из фауны, осознав свою самоценность. Эгоизм стал двигателем прогресса — без него не было бы ни цивилизации, ни науки, ни Пушкина, ни Эйнштейна.
Но за этот прыжок пришлось заплатить.
Мы сбросили с себя шкуру биологической запрограммированности. Вместе с ней мы потеряли арсенал простых, но очень ценных эмоций: безусловную верность, безотчётное бескорыстие, абсолютную преданность. Животное не размышляет о выгоде, когда защищает потомство или вожака. Оно не анализирует, стоит ли отдать жизнь за стаю. Оно просто делает это. Бессознательно. И нам это представляется удивительным.
Человеку же для любого действия нужны мотивы. Нужна выгода. Требуется понимание «зачем». А если осознания выгоды нет — мы проходим мимо.
Потери почти незаметны. Мы ведь не тоскуем по утраченным инстинктам, мы их даже не помним.
Но обратите внимание на важную особенность в нашем поведении: мы окружаем себя кошечками и собачками. Мы приручаем их, возимся с ними, прощаем им шалости, тратим деньги на ветеринаров и корма. И получаем от жизни с ними наслаждение.
Почему?
Потому что в этих существах мы соприкасаемся с тем, что безвозвратно потеряли. Верность, бескорыстие, преданность — у нас они стали дефицитом, почти роскошью. А у животных это в крови. Пёс не предаст ради денег. Кошка не уйдёт к соседу, потому что там дают больше рыбы. Они просто вас любят. Беспричинно. Искренне.
Да, мы обманываем себя, окрашивая поведение животных в цвета людской морали. Приписываем им «чувство вины», когда они разбили вазу, или «обиду», когда мы не покормили их вовремя. Это проекция. Но за ней стоит острейшая ностальгия. Мы видим в животных то, чего не хватает нам самим. И не важно, что это отражение — важно, что оно нас задевает.
Мы платим за свой эгоизм одиночеством, цинизмом, рефлексией. И заполняем образовавшуюся душевную пустоту кошками и собаками. Они — живые напоминания о том, от чего мы отказались, поднимаясь на вершину эволюции. Мы смотрим в их преданные глаза и на секунду замираем. Кажется, что там, внутри, мерцает утраченный мир — без расчётов, без выгоды, без вечного «а что мне за это будет?».
Да, это мираж. И мы это знаем. Потому что, погладив собаку, мы возвращаемся к своим делам — туда, где выживает сильнейший, где дружба определяется полезностью, а любовь — брачным договором. Животные остались в том самом раю, из которого мы изгнали себя сами. И мы их за это... любим. Отчасти из зависти. А еще потому что в их преданности нам мерещится прощение за то, что мы стали не теми, кем хотели бы быть.
(58) Забор в сознании: мы необъективны и почему это нормально
«Забор» как условие личности
Нет человека, у которого не было бы границы, разделяющей всё доступное его сознанию на две части: личное, дорогое, значимое — и всё остальное. У любого «перекати-поле», если в нём сохранилось что-то человеческое, есть этот невидимый забор, за которым скрывается его индивидуальность.
Без огороженного личного пространства человек — не человек.
Это в общем-то достаточно понятно, более того — тривиально. Но нетривиально иное.
Забор — лишь граница, маркер того, где кончается доступное другим и начинается моё сокровенное. Он не тождествен мне, но без него меня бы не различили. Как линия на карте не есть страна, но без нее не понять, где свои, где чужие.
Иные правила за забором
За нашим забором, в сокровенной части сознания, действуют иные, «зазаборные» правила. В частности, там не работает (или работает с существенными изъянами) логика, там нет места для объективности.
Представьте: матери демонстрируют материалы, изобличающие её сына в совершении преступления. Она, прекрасно понимая смысл ей предъявленнного, совершенно искренне говорит: «Не может этого быть!»
Это яркий пример. Но он характеризует наше отношение к любой новой информации. Наша оценка сильно зависит от того, попадает ли объект, о котором мы узнаём что-то новое, в нашу интимную — «зазаборную» — часть или нет.
Мы совершенно по-разному оцениваем действия людей в зависимости от того, соответствуют ли их речи и деяния нашим личным пристрастиям. Если ты пишешь и говоришь слова, ласкающие «зазаборную» часть моего эго, то тебе надо очень постараться, чтобы вызвать во мне отвращение к твоим поступкам. А твоему визави стараться не надо — ему отрицательная оценка обеспечена ещё до того, как он рот открыл.
Необъективность как индикатор искренности
Забор в сознании, разделяющий своих и чужих, — главная причина нашей необъективности.
Необъективность — это плохо? С точки зрения беспристрастного судьи — да. Но есть и другой взгляд. Необъективность демонстрирует не что иное, как искренность.
Если человек абсолютно объективен в вопросах, которые касаются его близких, его дела, его убеждений — он либо лжёт, либо мёртв. Живая личность не может быть равнодушна к тому, что находится за её забором. И эта «несправедливость» в оценках — не баг, а фича. Это маркер того, что за забором действительно кто-то живой есть.
Парадокс забора: как возможен диалог?
Если у каждого свой забор и свои правила за ним, то всякое общение — это риск. Я никогда не знаю наверняка, в какой именно точке мой собеседник перестанет быть объективным и включит «зазаборную» логику. А он не знает того же про меня.
И тем не менее диалог возможен. Более того — он неизбежен. Мы не можем жить, не пересекая чужие заборы. И здесь возникает важнейшее умение: уважать чужой забор, не пытаясь его разрушить, но и не принимая правила по которым он выстроен за свои.
Диалог возможен тогда, когда обе стороны признают: «У тебя есть свой забор. У меня есть свой. Мы не обязаны их сносить. Но мы можем договориться о нейтральной полосе — пространстве, где действуют общие правила (логика, факты, взаимное уважение), даже если за забором каждый из нас остаётся при своём мнении».
Институциональное решение: симметрия заборов
Человечество придумало несколько институтов, которые пытаются смоделировать беспристрастность через равное отстранение всех участников.
Суд присяжных: решение выносят те, у кого нет личного интереса (то есть чьи заборы не затронуты данным делом).
Научное рецензирование: анонимные эксперты оценивают работу, не зная автора (чтобы их заборы не вмешивались).
Дипломатический протокол: нейтральная территория, равный статус, формальные процедуры.
Но все эти институты — лишь временное перемирие, а не отмена забора. Как только судья уходит домой, к семье, он снова становится «человеком за забором». И это нормально.
Примириться с самим фактом забора
К чему я всё это?
К тому, что не стоит бороться со своей необъективностью. Не стоит мучиться чувством вины за то, что ты по-разному оцениваешь «своего» и «чужого».
Забор в сознании — не ошибка эволюции. Это её достижение. Без него мы были бы не личностями, а безликими информационными процессорами, одинаково равнодушными ко всему. Именно необъективность, пристрастность, способность закрывать глаза на факты, когда они ранят самое дорогое, — делает нас живыми.
Проблема не в том, что забор есть. Проблема в том, что мы часто забываем о его существовании. Мы требуем от других объективности там, где сами её не проявляем. Мы обижаемся, когда чужой забор оказывается непроницаем. Мы пытаемся снести чужую ограду, искренне веря, что за ней — пустота.
Осознавать конфигурацию своего забора — это сложно. Ты можешь выходить за его пределы, вести диалог, быть объективным в нейтральной полосе. Но ты всегда знаешь, куда возвращаться. Где твоё подлинное, никем не оспоримое, никому не доказуемое — «я».
Вместо заключения
Забор — не тюрьма. Забор — это твоя исконная территория. И чем лучше ты знаешь его границы, тем свободнее можешь выходить в большой мир. Не пытайся быть объективным в том, что тебе дорого. И не верь тому, кто утверждает, что он абсолютно объективен. Он лжёт.
(59) Счастье: миф или реальность
Есть сферы жизни, которые постоянно привлекают общественное внимание, но более понятными от этого не становятся. Наши представления о счастье — одна из них.
Одни считают: для счастья необходимо, чтобы тебя понимали. Другие, как Гюстав Флобер, исходят из того, что счастливыми могут быть только дураки, обладающие эгоизмом и хорошим здоровьем. У Цицерона было иное мнение: для счастья следует обладать классическими добродетелями — мужеством, умеренностью, разумом. Вот и разберись.
Парадокс опросов
Социологи регулярно спрашивают людей в разных частях Земли: «Счастливы ли вы?» Большинство опрошенных во всех странах отвечают «да». И при этом никого не смущает несоответствие между условиями, которые респонденты считают необходимыми для счастливой жизни, и теми, в которых они реально живут.
Пример: большинство людей уверены, что для счастья нужно много денег. И что же? Статистика это не подтверждает.
Не в деньгах счастье? Тогда в чём?
Две большие разницы
Проблема в том, что наши представления о счастливой жизни и реальное ощущение счастья, это «две большие разницы».
Человеку дано фантазировать на тему условий, которые существуют в придуманном им заповеднике полного счастья. Согласно этим мечтам, толстосумы на берегу ласкового моря, окружённые красавицами и многочисленной прислугой, бдительно следящей за чистотой золотых унитазов, — образцы самых счастливых людей.
Но поинтересуйтесь у любого такого «счастливца» — и вы узнаете, что уровень его личного счастья ничуть не выше того, в котором купается вечно полупьяный сантехник дядя Вася из соседнего подъезда.
Эмоциональные экстремумы
Счастье, оно ведь разное.
Суперсчастье — это момент нахождения нашего эго в экстремально положительной области эмоционального поля. Гигантское несчастье — соответственно, в экстремально отрицательной.
И вот то, что обыватели почитают за образец сверхсчастья («много денег, женщин и машин»), для какого-нибудь Билла Гейтса — самая что ни на есть обыденность. А Олег Дерипаска, потерявший в своё время 25 миллиардов из 30, познал симптомы гигантского несчастья, поскольку его центр эмоциональных ощущений переместился (как теперь выяснилось — временно) в сугубо отрицательную область.
Житель глухой итальянской деревушки, выигравший в лотерею 150 миллионов евро, в тот момент был несказанно счастлив. Но что произошло с ним через некоторое время? Эйфория улетучилась. Это закон жизни: человек не может долго находиться в состоянии эмоциональной экстремальности. Наползающее покрывало обыденности спасает и очень счастливого, и очень несчастного от разрушения психики.
Долговременное счастье
А есть ещё долговременное счастье. Оно складывается из наших каждодневных эмоциональных ощущений. Не из пиков, а из фона.
Возвращаясь к Флоберу: под видом глупости, столь необходимой для счастья, на самом деле выступает ограниченность познания реальной действительности. Тот, кто не знает иного, в обыденной жизни счастлив сущим. Хорошее здоровье — тоже фактор счастья, поскольку здоровое эго смещается к положительному полюсу.
Ориентиры для нашего эго
Наше ощущение места, занимаемого собственным эго, определяется индивидуальной оценкой прохождения водораздела между положительными и отрицательными эмоциями. Но всё относительно, и для демаркации границы нам нужны ориентиры. Ими становятся люди, оцениваемые общественным мнением как счастливые или несчастные.
Наша непричастность к несчастным создаёт иллюзию душевного комфорта. Почему хорошо продаются плохие новости? Потому что они создают — пусть часто и эфемерную — основу для позитивной оценки эмоционального состояния их потребителей. Чтобы ощутить своё обыденное счастье, надо осознавать: «В отличие от тех несчастных, у меня всё хорошо, всё путём».
Власть, оппозиция и наше счастье
Почему власть приукрашивает ситуацию в стране, а оппозиция её чернит?
Задачи разные. Власть нуждается в гражданине, ощущающем себя хотя бы сколько-нибудь счастливым. Оппозиции такой гражданин не нужен. Ей нужен недовольный, у которого «всё плохо». Потому что недовольные — её целевой электорат.
Но и тот и другой играют на одной и той же нашей потребности: иметь эмоциональный ориентир.
Что же такое счастье по-настоящему?
Большинство практически везде (!) утверждают, что счастливы. На чём основано это ощущение?
На том, что положительные эмоции как правило и стабильно преобладают над отрицательными.
Дело не в деньгах. И не в золотых унитазах. Не в том, что кого-то понимают или считают умными. А в простом балансе: радости чуть больше, чем печалей. И для счастья этого достаточно.
Может быть, счастье — это не пункт назначения, а сама способность замечать, что положительных моментов сегодня было больше, чем отрицательных. И искренне радоваться этому.
Флобер был циником, но не дураком. Он знал: слишком много знаний о том, как «надо» жить, убивают способность радоваться тому, что есть. Цицерон был идеалистом: добродетели — это тоже ориентиры, но они не гарантируют счастья, они лишь создают условия, при которых оно более вероятно.
Наверное, единственное, в чём можно быть уверенным: счастье не терпит сравнения. Как только вы начинаете мерить свою жизнь по чужой мерке — вы уже несчастны. Даже если у вас много чего есть.
Мы счастливы потому, что постоянно не сравниваем себя с Биллом Гейтсом. Мы сравниваем себя с вчерашними собой. И если сегодня все норм - мы счастливы.
Что это - мудрость? Или просто бедность воображения? Неважно. Важно, что это работает.
(60) Равенство: иллюзия, норма или угроза?
Вечный спор о равенстве
Идея о попрании принципа равенства — постоянный, сильный, антилиберальный по своей сути довод. Иногда он перерастает в повод, революционно сотрясающий общество.
Мы, россияне, уже попробовали найти равенство и выяснили, что даже в нищете оно не достижимо. Так может ли оно вообще существовать? Возможно ли реальное и свободное равенство?
Не спешите с ответами, идущими из очевидности.
Неожиданный поворот: равенство в информации
Вы не замечаете, как в последнее время мы становимся всё более равными друг другу? Равенство приходит к нам в самом важном и главном — в обладании информацией.
Натан Ротшильд более 200 лет назад сказал: «Кто владеет информацией — тот владеет миром». И не так важно — говорил он это на самом деле или нет, но эта фраза, отражает один из краеугольных принципов организации человеческого общества.
И кто же сегодня владеет информацией? Ситуация в этой сфере за последние тридцать лет изменилась принципиально. Широта раскрытия и доступность информации увеличиваются невероятными темпами, превращая равенство возможностей из пустой декларации в реальность.
Но это одна сторона.
Иерархия как биологический факт
Есть и другая.
Признаком равенства является отсутствие иерархии. Но она есть у всех живых организмов, начиная с насекомых. Муравьи, пчёлы, волки, обезьяны — везде есть вожак, подчинённые, существует и разделение функций.
Идея равенства ныне реализуется уже хотя бы в том, что для всё большей части населения Земли становится неприемлемой сама мысль о делении на выше- и нижестоящих. Люди не видят потребности и оснований ставить кого-либо над собой.
Но человечество именно так существовало всю свою историю: без иерархии нельзя — общество разваливается.
Парадокс: мы хотим равенства, но наша биология и история против него. Мы хотим быть свободными от господ, но без вышестоящих не знаем, как держаться вместе.
Социальная лестница трещит
Добавим ко всему этому и то, что старая, служившая нам веками социальная лестница закачалась и затрещала. В осязаемой перспективе грядут потрясения, грозящие элитам стран «золотого миллиарда» потерей их высшего статуса.
Что в таких случаях происходит? Какие формы защиты иерархичной системы управления доступны элитам?
Рецепт до сих пор был известен только один — диктатура.
Диктатура возникала как естественная реакция на приближение экстремальной ситуации. При всех своих очевидных пороках, она до сих пор являлась единственным известным способом предотвращения общественной катастрофы. И переход к ней происходил вне зависимости от господствующих политических и идеологических установок.
Были другие примеры? Были. Это — примеры катастроф.
Два полюса: равенство vs. устойчивость
И то и другое — и равенство, и защита общественной устойчивости — встали в повестку дня. Столкновение этих противоположностей кажется неизбежным.
Но может быть, есть третий путь? Не отрицать ни иерархию, ни равенство, а признать, что разные сферы жизни требуют разного устройства.
В доступе к информации — равенство. Это уже почти достигнуто, и это великое завоевание.
В принятии решений в экстремальной ситуации — иерархия (иначе хаос).
В повседневной жизни — свободное сочетание того и другого, когда человек может подчиняться на работе и быть равным вне её.
Смысл не в том, чтобы сломать лестницу. Надо научиться по ней ходить — и иногда спускаться, и иногда подниматься, и не считать, что твоя ступенька — единственно правильная.
Вместо заключения
Равенство не дано нам от природы. Оно — идеальный культурный проект, который человечество осуществляет, спотыкаясь и падая. Информационная революция дала ему мощнейший импульс. Но биологическая и социальная инерция иерархии никуда не делась.
Диктатура — не единственный ответ на кризис. Есть те, кто возлагает надежды на развитие договорной иерархии (когда люди добровольно делегируют власть на время и для конкретных целей) и горизонтальных сетей (когда координация происходит без начальника). Эти сооружения более чемс хрупки, если и работают то в специфических сферах — в науке, в open source, в некоторых сообществах. Я в это направление не верю.
Может быть, будущее не в выборе между равенством и иерархией, а в умении переключаться между ними в зависимости от контекста. Как мы переключаемся между языками или между ролями.
Вариантов развития не много. И ясно только одно - старая вертикаль трещит. И то, как мы ответим на этот вызов, определит облик общества на следующие сто лет.
(61) Правда войны
Очевидно, что логика и здравый смысл во взаимодействии России с Западом не работают. Так и бывает во время войны.
Война — это время, когда правота стороны объясняется не аргументами, а глобальным приоритетом борьбы на уничтожение. Правда здесь одна: стремление выжить и победить. Всё остальное — наглая ложь.
Надо понять: никакие наши доводы не устроят противника. Они не будут приняты, с ними никогда не согласятся. Логика и факты, которые мы предъявляем тем, кто нам противостоит, — прах и тлен.
Действует старый как мир принцип: «А виноват ты тем, что хочется мне». У Крылова есть продолжение про кушать. В жизни продолжения нет: просто так хочется. И точка.
(62) Диатриба и природа противостояния
Стороны непримиримого конфликта на просторах интернета, посылая, поливая и посыпая друг друга, стремятся утвердить для себя и окружающих единственную истинную правоту своей позиции, своего варианта мироощущения. Форма словесного поединка, которую они используют, рождена ещё во времена Платона. Это диатриба. Её признаки: утрированные, нарочито парадоксальные, с агрессивным вызовом сформулированные тексты; резкие и энергичные выражения; элементы сарказма; карикатурные олицетворения. Отметим, что в основе этой, иногда возвышающейся до мата «дискуссии» лежит противостояние коллективного и индивидуального, патернализма и либерализма.
Никогда не прекращавшийся конфликт в человеческом обществе, ныне трансформировавшийся в битву либералов и патерналистов, проистекает из чего-то очень древнего — и биологического.
Даже у братьев наших меньших мы находим индивидуалов и особей, объединяющихся в сообщества. Медведь бурый, белка, многие кошачьи — это одиночки. Волки, косули, обезьяны — за коллективные формы существования.
А ведь и глубже. Растения: одни растут в роще, другие — отдельно. Химические элементы: одни охотно и массово соединяются в молекулы, другие (инертные) — индивидуалисты, ни с кем связей заводить добровольно не желающие. Они, надо полагать, за личную свободу стоят.
Да что там элементы! Цифры и те делятся на противостоящие группы: чётные и нечётные; составные (произведения чисел) и простые, которые по характеру самые сложные — они состоят только и исключительно из самих себя.
И всё это можно преодолеть и свести к смиренному благогласию?
Вы верите в это?
(63) Баланс, как фетиш.
Сегодня авторов почившей в бозе плановой социалистической экономики выявить невозможно — это коллективное творчество. Но была в её основе одна идея и она понятна.
Следите за неумолимой логикой.
Карл Маркс учил: капиталистическая конкуренция порождает потери. Следовательно, если уничтожить конкуренцию, можно создать экономику, работающую идеально - без потерь.
В практике планирования основной формой реализации этой гениальной в своей незамысловатости идеи стал баланс. Всё многообразие отношений отвергнутого рынка свели к простой таблице, построенной по принципу: «Получил = Отдал». Должно было сойтись.
И в балансе действительно всё сходится. Количество поставленного равно тому, что было заявлено. Ничего лишнего. Тютелька в тютельку. Но только на бумаге.
А в жизни?
В условиях поклонения балансу эффективная работа каждого предприятия желательна, но не обязательна. Главное — выполнить задание. Если выполнишь — всё сойдётся, будет БАЛАНС. Если нет — это уже преступление. Своим разгильдяйством и ленью (а какие ещё могут быть объяснения?) ты — директор отстающего предприятия — покусился на народнохозяйственную (!) сбалансированность. За это наказывали жёстко.
Каждый директор, рисковавший головой, стремился обеспечить высочайшую надёжность собственного выживания. Путь спасения: выполнить любое задание. Как? Способ один: получить из общей зозяйственной системы как можно больше ресурсов, одновременно обеспечив себе минимальные плановые задания.
В результате была создана «экономика», превосходящая все ранее известные по способности наращивать массу ресурсов, вовлечённых в хозяйственный оборот, но обладавшая при этом уникально низким (если не отрицательным) коэффициентом полезного действия. Возникли океаны дефицита и горы неликвидов. Эту «систему» нельзя было сбалансировать. Она должна была рано или поздно съесть сама себя.
И съела.
(64) Русское сознание — бутерброд.
Беда русских интеллигентов в том, что они чураются своих корней. В постоянных обращениях либералов-интеллектуалов к теме порочности русского национального сознания проглядывает желание найти способ примирить свою внутреннюю «посконность» с приобщённостью к сонму свободных и прогрессивных. Они хотят вновь и вновь доказать себе и миру, что вырвались из тенёт своего быдловатого происхождения. Отрицается русская пословица: требуется доказать, что иногда-таки родит свинья бобра, не всегда она тащит поросёнка.
Русское сознание, не обладающее, по мнению прекраснолицых, необходимой консистенцией стремления к личной свободе, в своём истоке имеет два ключа. Оно — комбинация из осколков. Одни образовались из сознания взорванной в 1917 году российской элиты. Другие образовались из сломанного общинного сознания российского крестьянства.
У русских никогда не было крестьянского сознания в его европейском понимании. До этого дело не дошло. На почве общинного сознания (меняя его в частностях, но сохраняя в главном) росло и выросло всё, что мы сегодня находим в себе.
Разрушить до конца общинное сознание не удалось Столыпину. Не получилось это и позднее — благодаря колхозам и производственным коллективам, которые по сути своей то же самое - община. Сохранилась, хотя и изменилась община. Именно она и сегодня лезет из всех углов российской жизни.
Почему?
Потому что общинность — это стремление и способ выжить. Частная собственность на землю (как объективная основа для формирования свободной личности) не пробила себе дорогу в России потому, что вероятность выживания частника в конкретных российских условиях — с постоянным недородом и низкой урожайностью — была меньше, чем у тех, кто объединялся в общину. Патернализм на локальном уровне позволял создать в этом климате, весьма отличающемся от европейского, и в этих бескрайних условиях хоть какой-то элемент надёжности самосохранения.
Сегодняшнее бытовое российское сознание — это бутерброд. На хлебушко общинной основы (с постоянной заботой: как бы не переработать и не пропустить возможность прокатиться «на халяву») легло маслице элитарной фронды. У каждого россиянина в этой комбинации своё соотношение хлеба и масла: у кого-то больше того, у кого-то этого. Но элементы и общинного, и ретро-элитарного присутствуют в сознании практически у каждого русского. Пусть в мизерных количествах, но две эти составные части обязательно есть. Обратите внимание на симпатии при демонстрации событий дореволюционного прошлого — сочувствие, как правило, на стороне элиты, хотя доля ее в наших предках не превышает двух процентов.
Именно в этой уникальности российского сознания заключена возможность реализации на практике специфического пути, когда любой и каждый потенциально может войти в элиту историческим кульбитом, при развороте стада задом наперёд и, будучи даже хромым козлом, оказаться на время первым. Перевороты 17-го года и 90-х некоторых «был никем» сделали «всем».
И сегодня непримиримая оппозиция лелеет в себе всё ту же, старую заразу.
(65) Роллс-ройс и трамвай.
Полвека назад писатель Олдос Хаксли сказал: «Мы едем к пропасти на "роллс-ройсе", а русские – на трамвае».
Это не так.
Советский Союз останется в истории Человечества как грандиозная попытка не затормозить, а организовать движение нашей цивилизации в противоположном направлении — от пропасти. Может быть, даже пешком.
И хотя на знамёнах СССР сияла надпись «Вперёд, к победе коммунизма!», реализация социалистических принципов объективно была попыткой организовать движение назад, в направлении, обратном тому, что в условиях победоносного либерализма принято называть прогрессом. С позиций тренда, заданного человечеству со времён потопа, это был регресс.
Не получилось.
Социализм (коммунизм) и в XX веке продолжал быть утопией, поскольку в основе своей противоречил законам эгоистической человеческой природы. Эгоизм остался непоколебим, именно он является интеллектоформирующей основой нашего биологического вида. С этим не поспоришь. И, как оказалось, не объедешь.
(66) Pro и Contra: борьба как суть мироздания
Если не углубляться в частности (несмотря на их гигантские масштабы), можно предположить, что эволюция мироздания представляет собой процесс борьбы двух начал. Существуют Pro и Contra. Этой позиции противостоит представление о господстве абсолютного Ничто. Но ведь и Ничто возможно только в том случае, если есть Нечто.
При любом отношении к соперничающим гипотезам, которыми современная физика объясняет возникновение всего сущего, бесспорно одно: Большой взрыв (если он был) стал формой разрешения неких противоречий, накопившихся в период, предшествовавший времени Планка. Противоборствующие начала не исчезли; вся дальнейшая эволюция мироздания отражает их непрекращающуюся битву. Нам неизвестна природа изначальных антагонистов, но можно констатировать главное: ничто не противоречит гипотезе их существования.
Если дотошный читатель определит написанное как ещё один вариант панпсихизма, он ошибётся. Здесь предлагается иная позиция: вселенная не наделена сознанием, но её возникновение и развитие получили импульс от борьбы естественных для сущностной системы противоположных начал. Реализуясь, этот импульс задал законы развития мироздания, в которых заложены пределы и компромиссы — они же правила борьбы Pro и Contra в процессе перманентного противостояния
(67) Pro и Contra, не надо бояться идиота
Законы, которые Человечество с азартом «открывает», на деле являются ограничениями, демонстрирующими расположение действующей на данный момент линии равновесия глобальных сил. Это равновесие формирует условия среды существования всех частей мироздания. Спин электрона таков, а соотношение масс протона и нейтрона именно таково, потому что при иных значениях существующее равновесие рушится. Все найденные человечеством константы — буквы алфавита, которым написан кодекс борьбы между Pro и Contra.
Но есть одна область, где этот кодекс перестаёт действовать, — искусственный интеллект. Здесь человечество проявляет удивительную наивность.
Искусственный интеллект (ИИ) был, есть и еще долго будет очень сложно устроенным идиотом. Всё, что пишется (с придыханием) о устремлениях, замыслах и происках свободного в своих желаниях ИИ, — не более чем отражение гипертрофированного самомнения программистов. Им нелишним было бы узнать, что железнодорожные вагоны (в их варианте — вышедший из-под контроля ИИ) могут передвигаться не только по рельсам, но иногда и кувырком по насыпи.
Убил где-то дрон своего запускателя — и пожалуйста, вой на весь мир: вот оно, началось. А количество трактористов, которых переезжали ими же заведённые трактора, вы не считали? А количество лошадей, сбросивших седока, — не знаете? Техника ломается, управление теряется. Это не бунт машин, это банальная неисправность.
В сети тиражируются ужастики: ИИ, вышедший из-под контроля, ударившийся во все тяжкие, креативный, согнёт человечество в бараний рог, залезет на вершину мироздания. Всё это муть голубая. ИИ может быть использован для всяких гадостей, но только теми, кто его будет контролировать. У самого ИИ нет и не может быть никаких криминальных идей и целей. Он абсолютный, хотя и технологически очень сложный, идиот - пустота.
Но люди всё равно боятся.
Они боятся не ИИ. Они не догадываются, что боятся себя. Своих собственных желаний, своей готовности использовать любую технику против себе подобных. И переносят причину этого страха на бездушную машину. Так было всегда: когда-то боялись паровоза, потом компьютера, теперь — нейросети. Пройдёт и это. Но возникнет следующее. Pro и Contra продолжат свою вечную (в пределе - до нашего исчезновения) борьбу. Потому что причина ее — в нас, а не в алгоритмах.
(68) Демократия - сокращение поля сюзеренитета
Мне представляется, что очень важно понять: демократия — это такое устройство общества, в котором поле сюзеренитета сокращается до минимума. Если посмотреть на всемирную историю государства и права, то в ней красной нитью проходит размывание силы связи между сеньором и вассалом.
Понятно, что систем с абсолютными свойствами в природе не существует. Поэтому в современном демократическом обществе внутриэлитная иерархия вроде как есть, и в то же время её почти и нет. Управление общественным развитием (а это удел элит) сегодня в большинстве случаев основано на Законе и внутриэлитном договоре, который стал обычаем и вошёл в традицию. «Хартия вольностей» — помните? Вот оно, то самое: первый внутриэлитный договор.
Из этого следует: демократии тем больше, чем тоньше (но всему есть естественные пределы) вертикаль власти. Каждый элитарный страт — центральный, региональный, местный — реально суверенен в пределах своих границ. Высшая, государственная власть не всепроникающая, и поэтому она воспринимается лишь как одно из условий существования (важное, но наряду с прочими).
Демократия включает в себя признанный высшей властью непререкаемый суверенитет местных и региональных элит. Элитарен каждый, имеющий на то основания, и он независим в пределах своего удела. Такая структура элитного сословия не подразумевает прямого подчинения кому-либо — только Традиции, Обычаю и Закону.
Легитимизация независимого статуса местных элит строится на системе прямых выборов. Но это только часть формулы равновесия. Участие в деятельности институтов гражданского общества — вот основная форма удовлетворения статусных притязаний для тех, кто испытывает в этом жгучую потребность.
Равновесная устойчивость такого общественного устройства определяется не силой и толщиной властной вертикали, а тем, что она не расшатывается, а укрепляется гармонизированными интересами элитных групп на всех уровнях.
Из этого следует практический вывод: пытаясь разгрузить гипертрофированную властную вертикаль в России, нужно сильно озаботиться тем, кто (или что) примет на себя её нагрузку. Нужно думать о том, как будут устроены промежуточные, переходные формы управления.
Это большой и сложный труд. Именно нетерпеливое желание на скорую руку выстроить нечто децентрализованное, но неизвестно какое, вызывает большую тревогу. Быстро ничто не строится. Быстро только ломается.
(69) Кризис семьи и поколение единственных
На рубеже постиндустриализма и абсолютной глобализации деградирует традиционная семья. Сохраняя внешнюю оболочку, она стремительно теряет прежнее содержание. В образующуюся пустоту активно внедряется суррогат семьи — человеческие парные общности иного, не смешанного полового состава.
Неполная семья из исключения постепенно превращается в норму. Но и полная семья переходит от традиционной модели «родители — дети» к новой: «родители — ребёнок». Растёт «поколение единственных».
Аккумулирование части доходов родителей и родственников, а затем и наследства единственным в семье отпрыском создаёт условия, при которых у него исчезают стимулы к труду и участию в конкурентной борьбе за место на социальной лестнице. Молодому Homo egocentric во многих случаях достаточно средств для постоянного пребывания в инфантильном состоянии. Новому человеку-эгоисту становится противопоказан труд в изначальном его понимании.
Это проявляется не только в сокращении численности коренного населения, занятого производительным трудом в странах Западной Европы и Северной Америки (в связи с перемещением промышленности в регионы, где Homo egocentric пока в меньшинстве). Весьма показательно постепенное повышение границы фактического вступления молодёжи в работоспособный возраст. Образование, включая высшее, из формы подготовки к продуктивной деятельности постепенно превращается в комфортный вид занятости.
(70) Белая ворона
Сегодня Россия для той части мира, которая назвала сама себя «цивилизованной», выглядит белой вороной.
Почему?
Потому что она не только хочет, но и реально сражается за сохранение традиционных человеческих ценностей, за ограничение разгула ничем не сдерживаемого эгоизма, рядящегося в одежды «приоритета прав человека».
В этих условиях важно понимать: России одной не выжить, если вокруг будет разгул содомии. Мир, в котором дети смогут регулировать свой пол, рано или поздно рухнет. Он погребёт под своими обломками и нас.
Но у России в этом деле — в деле защиты традиций — есть много заединщиков. Чтобы объединиться с ними, нужно чётко сказать миру о своих устремлениях.
Наша цель — выживание человечества.
Мы против экстремального либерализма. Не против свободы. Не против развития. Против того, чтобы свобода превращалась в разрушение основ, на которых держалась и развивалась наша цивилизация тысячи лет. И если за это нас называют белой вороной — что ж, будем воронами белыми. Но не молчаливыми.
(71) Правда о терроре
У Булгакова в «Мастере и Маргарите» Иешуа говорит Пилату: «Правду говорить легко и приятно». Возможно. А слушать правду каково?
Сегодня, когда мы становимся свидетелями терактов, слышны стоны: как такое могли допустить? Правда в том, что полностью уничтожить терроризм невозможно. Абсолютной защиты не существует.
Террор был, есть и будет. Это продолжение битвы людей с людьми, начатой с появлением человека и заканчивающейся только с ним. Подвиги Робин Гуда — тот же террор. Террор евреев против англичан в Палестине в 1940-е, до создания Израиля, ничем не лучше палестинского террора сегодня. И это правда.
Искоренить террор силой не смог даже Сталин. Он лишь загнал его в самые узкие щели. Борьба с террором похожа на борьбу за вечную жизнь: мы знаем, что будем жить не вечно, но в процессеэтой борьбы живём дольше. Террор неискореним, но нужно минимизировать потери и учиться жить в этих условиях. Для этого хороши любые средства — вопрос лишь в месте и мере.
Диалог с террористами — утопия. Но он идёт. Это тоже правда. Противостоящие стороны вынуждены контактировать. Но дальше уже достигнутого не пройти — борьба-то идёт на уничтожение. Сторонам нужен не мир, а мiр. Для одних цель — стабильность их власти, для других — власть на территории Всемирного Халифата.
Деньгами вопрос не закрыть. Деньги возьмут, но от террора не откажутся. Золотая Орда получала ясак, но не отказывалась от периодических походов на Русь. Хитрые ханы знали: без «напоминаний» дань иссякнет.
Страх, разгоняемый СМИ, — сладкий приз для террористов. Без паблисити нет просперити. Можно ли победить террор, закрыв ему информационное пространство? Нет. Потому что ущерб от терроризма сегодня не таков, чтобы сильные мира сего пошли на такие меры. Перекрывать информационные потоки ради борьбы с террористами — значит ограничивать себя. И страны, противостоящие в глобальной борьбе, всегда будут делить террористов на «хороших» и «плохих».
Жить в условиях постоянного террора или его угрозы тяжело. Но исторический опыт показывает: это возможно. Человек ко всему привыкает.
(72) Почему деградирует литература?
Вопрос поставлю так: почему деградирует литература? Доказательства нужны? Думаю — нет.
Итак, почему?
Ответ Как мне думается на виду и прост. Литература не выдерживает конкуренции за свободное время людей. Её соперники — интернет, кино, телевидение, радио... Они где-то быстрее, в чем-то ярче, чаще доходчивее. Для их постижения или занятия ими не нужно напрягать воображение, они сразу показывают готовую картинку.
Но есть у литературы второе дно, оно же ее главное содержание, — познавательная содержательность. Читая Анну Каренину, человек конца XIX века получал информацию о способе выживания в нетривиальной ситуации. Толстой, возможно сам того не желая, рассказывал о формах поведения в случаях, которые для подавляющего большинства его читателей были гипотетическими, вероятность которыз была крайне мала. Литература ненавязчиво учила жизни — 25-м кадром, как сейчас бы сказали.
Ныне это стало не актуально. Зачем читать о вымысле, когда есть лента новостей с реальными ужасами, блоги с рецептами успеха и TikTok с алгоритмом, знающим о вас всё? Литература не может конкурировать ни в скорости, ни в релевантности.
Интересно, что криминальные и женские романы — последние бастионы уходящего промысла. Именно они, пусть уже прямо и в лоб, продолжают делать то, что классика делала исподволь: обучают жизни. Поэтому они и живут дольше. Всё остальное — та литература, что требует работы ума и души для постижения ее скрытой назидательности, — умирает, не выдерживая натиска легких в получении и эффективных по действию дофаминовых уколов из эфира и сети.
В своё время фотография практически уничтожила традиционное изобразительное искусство. Но живопись нашла новую нишу, стала концептуальной, ушла в переживание, в идею. У литературы такой спасительной трансформации я не вижу.
Жизнь в ней ещё теплится. Но долго она не протянет. Время коротких сообщений, клипового мышления и сиюминутных удовольствий просто не оставляет шанса для медленного, требующего сосредоточенности чтения.
Это грустно. Это даже трагично.
(73) Земля поэтов и мыслителей: как высокая культура взрастила чудовище
Ирония вместо пафоса
Всё началось с иронии. В 1782 году немецкий писатель Иоганн Карл Август Музеус в предисловии к «Народным сказкам немцев» иронически обозвал своих соотечественников «восторженным людом мыслителей, поэтов, мечтателей и провидцев». Он подтрунивал над их склонностью к мечтательности и оторванности от реальности. Никакого пафоса.
Но потом случился Наполеон. Разгром Пруссии в 1806 году породил мучительную потребность в новой идентичности. Немцам остро потребовалось то, чем можно гордиться. И они создали это — великую культуру. Французская писательница мадам де Сталь, вдохновлённая романтизмом, создала в своей книге «О Германии» (1810–1813) идеализированный образ «другой Германии» — страны поэтов, философов и музыкантов. Ирония Музеуса превратилась в гордость высшего калибра. К концу XIX века формула «народ поэтов и мыслителей» стала самоопределением нации.
Этот сдвиг — от культурной самоиронии к культурному самовозвеличиванию — и был тем самым первым шагом по дороге, которая через полтора столетия привела к Освенциму.
Философский фундамент исключительности
В 1807–1808 годах философ Иоганн Готлиб Фихте читает в Берлине свои знаменитые «Речи к немецкой нации». Фихте не был антисемитом в современном смысле, но его риторика была смертоносной: он наделил немецкую расу героическими качествами и почти мистической чистотой. Унижение от Наполеона он превратил в идею превосходства.
Фихте не был маргиналом. Он был одним из столпов немецкого классического идеализма — того самого мощного философского течения, которое, как и романтизм, создавало культурный фон немецкой исключительности. Именно это делает проблему столь острой: зло пришло не из подворотни, а из университетской аудитории.
Немецкий романтизм был не просто литературным направлением. Это было восстание против холодного рационализма Просвещения. Романтики прославляли интуицию, чувство, национальный дух — Volksgeist. Братья Гримм собирали народные сказки, что само по себе прекрасно. Но та же идея «народного духа» легко превращалась в идею расового превосходства. Современные исследователи прямо утверждают, что и ницшеанство, и национал-социализм являются радикальными версиями немецкого романтизма (см., Карл Мюллер Фрёланд «Understanding Nazi Ideology». 2020. Здесь утверждается, что нацизм не возник в вакууме, а «был глубоко укоренён в немецкой культуре, из немецкого романтизма произошли идеи, имеющие большое значение для генезиса Третьего рейха»)
Тени гигантов
Рихард Вагнер — культовая фигура для немецкого романтизма, а позже и для Гитлера. Фюрер считал композитора родственной душой, а его оперы использовал в ходе партийных съездов. Вагнер был гениальным композитором. Но он был также автором антисемитских трактатов, в которых призывал к изгнанию евреев из немецкой культуры.
Фридрих Ницше при жизни презирал немецкий национализм и особенно антисемитов. Сестра исказила его наследие, превратив сверхчеловека в монстра. И проблема оказалась в том, что сам Ницше создал философское направление, которое оказалась уязвимо для такого искажения. Апология силы, презрение к «стадным» ценностям — всё это легло на подготовленную почву.
Пророки Третьего рейха
Фихте и романтики создали язык; Вагнер и Ницше — образы. Но семя превратилось в цветок (или в сорняк) благодаря трём фигурам, которых историк Фриц Штерн назвал «пророками Третьего рейха». Пауль де Лагард, Юлиус Лангбен и Артур Мёллер ван ден Брук — все они были интеллектуалами, глубоко разочарованными современной им Германией. Их книги кипели ненавистью ко всему «западному»: парламентализму, свободе слова, рыночной экономике, евреям. Они призывали к возрождению Германии, и их идеи легли в основу идеологии консервативной революции.
Но их объединяло еще одно: создаваемые ими общественные модели были настолько утопичными, что «с ними буквально нельзя было построить государство». И всё же - они подготовили почву.
Закон обратной силы: гипертрофия как питательная среда
Здесь мы подходим к самому важному — к тому самому Закону обратной силы, о котором мы писали (http://proza.ru/2026/05/18/414). Только здесь он действует не через давление, а через гипертрофию. Архи-развитие одного качества (культурной гениальности) создаёт условия для возникновения некоторого «иного», паразитирующего на этой почве.
Сорняк нацизма не вырос на пустом месте. Он пустил корни именно там, где почва была богаче всего. Кант и Фихте создали философию, которая через столетие превратилась в оправдание расовой «чистоты». Вагнер написал музыку, которая восхищала, а затем стала саундтреком к Холокосту. Ницше создал идею сверхчеловека, а нацисты сделали из этого чудовище.
Паразит не может жить без хозяина. Нацизм, как явление мирового масштаба, не мог бы возникнуть в стране с низкой культурой. Ему нужна была именно Германия — родина Гёте и Баха. Потому что только там идея исключительности звучала максимально убедительно. Только там она имела вековую традицию. Только там её можно было представить и продать как высшую правду.
Иммунитет, которого не хватило Германии, — это способность культуры к самокритике. Во Франции и Англии тоже был культурный национализм, но он был жёстче привязан к политическим институтам — к республике, к парламенту, к правам человека. В Германии же культура оказалась оторвана от политики, парила над ней. И когда политика провалилась — Версаль, гиперинфляция, унижение, — культура не смогла предотвратить ее падение и распад.
Культура, которая не защитила
Итак, корни нацизма — это клубок, который затягивался на протяжении полутора веков. Его нити:
Национализм, возникший из унижения. Поражение от Наполеона породило не только патриотизм, но и привело к формированию идеи исключительности.
Романтический культ иррационального. Он был прекрасен как искусство, но смертелен в политике.
Интеллектуальный авангард, оторванный от реальности. Пророки «консервативной революции» создали утопии, которые вели не к возрождению, а к катастрофе.
Катастрофа Версаля. 1918 год и его последствия сформировали массовую социальную базу иррациональных идей.
Гипертрофия культуры. Культ гениальности обернулся культом расы. Идея народного духа превратилась в кровавую мифологию крови и почвы.
Урок, который не устаревает
Современные искусствоведы (см., например, Арсений Дежуров) правы в своём восхищении немецкой культурой. Но восхищение должно быть трезвым. Великие немецкие творцы создали мир, в котором потом произрос чудовищный сорняк. Не потому, что хотели зла. Они оплодотворили идею исключительности, а паразит — нацизм — пришёл и привился. Потом весь мир собирал «урожай».
Это горькая ирония немецкой судьбы, которая делает её самой поучительной из всех европейских историй. Она напоминает: никакая культура, никакая духовность не гарантируют человечности. И чем выше взлетает дух, тем глубже может быть падение, если в полете гениальности не сохранять способность к сомнению, самоиронии и самокритике.
И эта история, к сожалению, не утратила актуальности. Там где идея собственной исключительности начинает перевешивать идею поиска общего для человечества, почва для паразита уже готова. Осталось только семечку упасть. А семена, как мы знаем, всегда где-то рядом.
Пример нужен?
Пожалуйста.
Жозеп Боррель: Европа — «цветущий сад», а весь окружающий мир — это враждебный «мир джунглей».
(74) Крест или ярмо?
Сколько раз приходится слышать: Украина — наша вина. Армения — наша вина. Грузия — туда же. Не помогли. Не вложили. Не уберегли.
Вся история России является длиннейшим доказательством неприятной истины: наши жертвы бесполезны. Мы проливаем кровь за «братушек», а они нас не любят. Когда-то любили. Но разлюбили — и теперь уже не полюбят. А мы снова и снова наступаем на те же грабли с решимостью подарить себя. Почему? В чём причина этой странной, невыгодной, почти самоубийственной верности собственному бескорыстию?
Над нами продолжают довлеть две тяжелые тени. Первая — совершенно бесплодная, как показала практика, идея «панславизма». Вторая — обязанности «Третьего Рима»: «…слово и обязанность государей российских защищать христиан, особливо единоверных…». Мы ввязались в непрекращающуюся и по сей день войну, прорубая сотнями тысяч погибших коридор к своим единоверцам — грузинам, армянам, болгарам, сербам. Оно того стоило? Они того стоят?
Мы подвигами солдат, замерзавших на Шипке, освободили болгар. Они нас за это неоднократно «отблагодарили». Сегодня нам приходится оправдываться за освобождение Восточной Европы от фашизма. И дело здесь не только в том, что эйфория освобождения исчезает, накрываясь брезентом обыденности. Хуже то, что благодарность имеет особенность закономерно превращаться в свою противоположность. Существует комплекс облагодетельствованного. Опыт стран Восточной Европы показывает: рано или поздно освобождённый захочет стать освободившимся. Это закономерность, которую народ России не может ни понять, ни принять.
Почему мы не понимаем?
Потому что понимание требует дистанции, а мы — внутри. Потому что эйфория освобождения — для нас и для них — это разные эйфории. Мы видим себя спасителями, они — оккупантами, пусть и добрыми. Комплекс облагодетельствованного работает безотказно: тот, кому помогли, рано или поздно захочет доказать, что он всё сделал сам. Это психология, а не политика. И она сильнее любых трезвых расчётов.
Мы не понимаем реалий, потому что нам не хочется их понимать. Иначе пришлось бы изменить самих себя. Стать прагматиками, циниками, европейцами. Перестать лезть в чужие войны, заняться своей страной, считать выгоду. Но тогда мы перестали бы быть сами собой. А этого исхода мы боимся больше, чем бесполезных жертв.
Так крест или ярмо?
Можно назвать это крестом. Крестом, который мы добровольно, а иногда и с восторгом несём. Потому что в нашей культурной матрице зашита эта странная, не прагматичная, а почти религиозная обязанность: защитить слабого, вступиться за «своего», даже если «свой» через год плюнет в спину. Крест — это то, что мы выбираем сами, порой и неосознанно. В этом наша идентичность. Генерал Скобелев сказал: Россия — единственная страна в мире, позволяющая себе роскошь воевать из чувства сострадания. Это не похвала и не проклятие. Это диагноз.
А можно назвать это ярмом. Ярмом, которое мы надели на себя сами, но которое давно пора сбросить. Ярмо — это то, что душит, что мешает жить своей жизнью, что требует всё новых и новых жертв в угоду химерам. Панславизм, Третий Рим, защита единоверцев — всё это красивые слова, за которые платят жизнями наши солдаты. А те, кого мы спасли, нас не любят. И никогда не полюбят. Потому что любовь не рождается из долга. Она рождается из свободы, а мы снова и снова лишаем их свободы выбора, навязывая свою защиту.
А выбор есть?
Ведь ни у Александра I, затягивавшего, сколько это было возможно, присоединение Грузии, ни у Николая II, бросившего Россию в жерло вулкана в попытке вступиться за братскую Сербию, реально не было выбора. Это не было волей власти. Это было искреннее желание русского народа. И сегодня всё то же самое. А иначе Россия — не Россия.
Так что это — и крест, и ярмо одновременно. Крест — потому что без этого мы не мы. Ярмо — потому что это нас губит. И выбора у нас, как всегда, нет. Только новое «зачем?» после очередной «благодарности». И вечная надежда, что когда-то будет по-другому. Которая, как мы знаем, никогда не сбывается.
Может быть, со временем мы научимся различать сострадание и саморазрушение. Но, кажется, не в этом веке. И не в следующем. Потому что слишком дорожим своей «особостью». Даже когда она нас убивает
(76) Три кита и пустота
Заметки об уходе религии, торжестве эгоизма и конце пути
Невооружённым глазом видно: роль религии в большинстве стран, называющих себя «развитыми», постепенно сходит на нет. Ей всё чаще отводится место на периферии общественных отношений. Прошли времена, когда владыки земные просили благословения у наместников Бога. Сегодня иные времена и другие нравы. Религию целенаправленно уничтожают — поскольку её постулаты пришли в явное, яркое и ярое противоречие с интересами самовлюблённого человека, поставившего свои права и интересы выше всего в этом подлунном мире.
Но если обратиться к истории нашей цивилизации, мы увидим, что она стоит на трёх китах. Существует лишь три основы, пронизывающих всю толщу человеческой истории: наука, искусство и религия. При этом религия — мать и науки, и искусства. Это не громкая фраза, а констатация факта: первые университеты возникали при монастырях, первые научные поиски освящались верой, первые шедевры рождались в храмах.
Человечество меняется. И наивно было бы утверждать, что «всё, что ни делается, — всё к лучшему». Отнюдь. Не факт.
Место в общественном сознании, освобождаемое от религии, замещается скверной. И этому процессу противопоставить нечего. Идеалы добра, которые веками несла религия, предполагают служение или, по крайней мере, налагают на человека некие ограничения. Раньше они в комплексе назывались моралью и нравственностью. Сегодня и то и другое тихо гниют. Первый симптом: практически исчезло понятие стыда.
Стенать и причитать по этому поводу бессмысленно. Так и должно было быть.
Человек стал самим собой, только осознав свою самоценность и возлюбив себя. Это был первый толчок, направивший Homo sapiens по пути, который мы пройдём до самого нашего конца. При полном и окончательном торжестве эгоизма религии не будет вообще. И здесь же закончится путь, отмеренный человечеству.
Вопрос лишь в том, успеем ли мы заметить, как этот путь оборвётся. Или, как всегда, оглянемся, когда уже нечего будет оглядывать?
(77) Спин общества
Физическая метафора для тех, кто не чувствует вращения
У элементарных частиц есть такая характеристика — спин, собственный момент количества движения. Грубо говоря, их внутреннее вращение. Так вот, понятие «спин» следовало бы ввести в публичный обиход применительно к явлениям общественной жизни. Тогда будет заметнее, что со временем скорость вращения-бурления общества возрастает. И чем дальше, тем быстрее.
Человек, становясь всё более сытым, проявляет возрастающую склонность и к переменам, и к собственному участию (или имитации оного) в жизни общества. В недрах экономики растут и зреют диспропорции — это известно. Но и в обществе постоянно возникают они же, только на поверхность выходят не в форме финансового кризиса, а в виде жгучего, иногда всё сметающего, требования перемен.
Лучший пример — поражение героя победоносной войны с Германией Уинстона Черчилля на парламентских выборах 1945 года. Формально он выиграл войну. Народ его боготворил. Но Черчилль не почувствовал изменения настроений электората. Он думал, что спин общества вращается в прежнем направлении, а оно уже раскрутилось в другую сторону. Итог — его «прокатили». Он был глубоко разочарован, но, увы, избиратели не спрашивали у него разрешения — отправили в отставку и все тут.
Мудрость политика заключается в том, чтобы не забывать о спине. Не о части тела и не о том, что ниже пояса, а о крутящем общественном моменте, который рано или поздно, но с неизбежностью вышвырнет его за пределы круга неприкасаемых. Поэтому все надо делать вовремя. И, что труднее всего, вовремя уходить.
Но им — политикам, как и нашим шоу-звёздам, особенно трудно даётся последнее упражнение: уход со сцены. Им кажется, что они ещё нужны, что общественное вращение остановилось или хотя бы замедлилось. А оно набирает обороты. И когда политик не успевает спрыгнуть, его сбрасывает. Иногда — навсегда.
Так что, наблюдая за нынешними «звёздами» и «вождями», полезно вспоминать о спине. И о том, что даже победитель войны может быть выброшен за борт, если перестанет чувствовать, куда направлено общественное вращение.
(78) Невозможность и необходимость
Эссе о том, почему нам не дано предсказывать свое будущее, но мы не можем и перестать это делать
В основе любого научного прогноза, где бы и каким бы методом он ни строился, лежит пролонгация найденной, зафиксированной тенденции. В физике и астрономии это работает. В общественной сфере — только на очень коротких временных отрезках. Здесь мы имеем дело с «мерцающими» тенденциями. Они возникают, живут недолго и гаснут, уступая место новым. Использование их для прогноза чревато получением результата с точностью «до наоборот».
Почему так происходит? Потому что социальная система рефлексивна. В отличие от планет или молекул, люди, узнав о выявленной тенденции, начинают действовать так, чтобы она подтвердилась или, наоборот, была опровергнута. Сам прогноз становится частью реальности, которую он пытается описать. Это не «погрешность» метода — это фундаментальное свойство жизни человеческого общества. Мы меняемся, когда узнаём о том, какими мы будем. Мы — единственные объекты, которые могут переписать свою судьбу, прочитав о ней.
Но есть и другой, более глубокий парадокс.
Представьте, что нам удалось создать абсолютно надёжный, детальный прогноз будущего. Что произойдёт? Ответ лежит на поверхности: наступит тотальный паралич. Никто не станет вкладываться в заведомо неэффективные проекты. Но и эффективные проекты никто не будет реализовывать, потому что исчезает сам смысл понятия «эффективность». Если результат предопределён, то наши усилия теряют ценность. Свобода выбора исчезает, а вместе с ней исчезает и сам человек. Идеальный прогноз — это не знание, а приговор. Он убивает будущее, превращая его в запрограммированный ранжир.
Однако, человечество не может отказаться от прогнозирования. И не только потому, что оно используется для планирования. А потому, что сам акт прогнозирования — это способ существования сознания. Мы не можем действовать, не предполагая, не рискуя, не ошибаясь. Мы пробираемся в будущее вслепую, на ощупь, запинаясь и спотыкаясь. Прогноз — это не карта, по которой мы идём. Это компас, который, как мы думаем, показывает на север, а на самом деле он определяет направление куда дует ветер. Прогноз позволяет нам корректировать курс, и это много лучше, чем идти без всяких ориентиров.
Было бы верхом неряшливой самоуверенности чертить образ мировой перспективы. Никто не может точно сказать, что нас там ждёт. Но именно в этой неуверенности, в этом зазоре между ожиданием и реальностью, и существует свобода. Мы прогнозируем, зная что в результате обязательно будет ошибка. Мы предсказываем, чтобы потом удивляться. И это свойство прогноза сбывается всегда.
(79) Исламизация Европы: дилемма или иллюзия?
Размышление о демографии, идентичности и политической воле
Уже давно начатая и постоянно возобновляемая подпитка Европы жителями мусульманской части мира, по мнению многих наблюдателей, ведёт к формированию критической массы мигрантов, исповедующих ислам. Движение в сторону исламизации Европы, не имеющей, в отличие от России, многовекового опыта сосуществования конфессионально разнородных этносов, встретит, как предполагается, самое резкое сопротивление со стороны народов, её традиционно населяющих.
Однако существуют и альтернативные оценки, согласно которым проблема «исламизации» Европы переоценена и во многом надумана. Истина, как часто бывает, лежит где-то посередине. Чтобы приблизиться к ней, стоит взглянуть на цифры и тенденции без паники, но и без розовых очков.
Согласно данным Pew Research Center, доля мусульман в Европе действительно растёт — с 4,9% в 2016 году до прогнозируемых 7–8% к 2050 году (в сценарии с высокой иммиграцией — до 11–14%). Это значительный рост, но он не означает неизбежной «исламизации» континента. Для сравнения: в России доля мусульман уже превышает 10% (по некоторым оценкам — до 14–15%), и страна — с её многовековым опытом — существует и развивается.
Более того, демографические тренды сами по себе не определяют исхода цивилизационного столкновения. Главный вопрос — не в том, сколько мусульман приедет, а в том, как они и принимающее общество изменятся под влиянием друг друга.
Европа, в которую едут мигранты, уже не та, что была в середине XX века. Это общество постхристианское, секулярное, с низкой рождаемостью и высоким уровнем жизни. Оно сталкивается не просто с «чуждой» культурой, а с обществом, которое в значительной степени сохранило религиозность, традиционные семейные ценности и более высокую рождаемость.
Но есть и встречное движение: европейские мусульманские общины сами трансформируются. Молодое поколение мусульман в Европе часто более секуляризовано, чем их родители, интегрируется в образование и экономику, а по многим социальным установкам сближается с европейскими сверстниками. Процесс идёт, но он нелинейный.
Тезис о дилемме — «либо демократия и шариат, либо ущемление прав и сохранение идентичности» — представляется слишком жёстким. История знает примеры, когда общества успешно адаптировали иммигрантские общины, не жертвуя ни правами, ни идентичностью. Для этого необходимо выполнить несколько условий.
Первое — эффективная интеграционная политика. Европа десятилетиями делала ставку на мультикультурализм без требований к интеграции. Результат — параллельные общества. Переход к модели, где от мигрантов ожидают освоения языка, уважения к местным законам и участия в общественной жизни, может изменить ситуацию.
Второе — экономическая включённость. Иммигранты, имеющие работу, перспективы и социальный статус, гораздо меньше склонны к радикализации и замкнутости. Экономическая интеграция — лучший антидот против культурной изоляции.
Третье — изменение самого принимающего общества. Европа не может оставаться статичной. Если она хочет сохранить свои ценности, она должна обновлять их в диалоге с новыми гражданами. Это не «сдача позиций», а адаптация, которая всегда была силой европейской цивилизации.
Самая острая дилемма не в том, как сохранить «европейскость» перед лицом мигрантов. А в том, способна ли Европа признать, что её собственная идентичность уже давно находится в кризисе — постарение, падение рождаемости, утрата смыслов, атомизация общества. В этом контексте исламская иммиграция выступает не как причина кризиса, а как его симптом и ускоритель.
Европа вполне может трансформироваться в нечто новое — не «христианскую», не «мусульманскую», а постнациональную, гибридную, где старые идентичности переплетутся с новыми. И в этом, возможно, нет катастрофы. Есть только естественный процесс, который всегда был свойствен человечеству, просто раньше он шёл медленнее.
Дилемма, о которой так часто говорят, существует, но её разрешение не обязательно лежит в плоскости «или — или». Европа может сохранить свои ценности, не превращаясь ни в шариатское государство, ни в квазиколонию. Для этого нужна не паника и не отрицание, а воля к интеграции и готовность меняться. Вопрос не в том, «исламизируется ли Европа», а в том, станет ли она обществом, способным переплавлять чуждое в своё. Как Россия, которая, вопреки всему, смогла это делать веками. У Европы уроки впереди. Но, возможно, она их выучит.
(80) И. Сталин Марксизм и вопросы языкознания
Читали?
Конечно, нет. А зачем?
А как вы думаете, сегодня, когда уровень эксплуатации бренда «Сталин» так высок, не лишним ли было бы и полюбопытствовать: зачем отцу народов вдруг понадобилось влезать в такую, достаточно специальную область знания, как лингвистика?
Прочтите этот сталинский текст, написанный им во время дискуссии по вопросам языкознания, развернутой в газете «Правда» в 1950 году:
«Дискуссия выяснила прежде всего, что … в центре, так и в республиках господствовал режим, не свойственный науке и людям науки. Малейшая критика … даже самые робкие попытки критики … преследовались и пресекались... За критическое отношение …, за малейшее неодобрение … снимались с должностей или снижались по должности ценные работники и исследователи .... Деятели …выдвигались на ответственные должности не по деловому признаку, а по признаку безоговорочного признания ...
Общепризнано, что никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики. Но это общепризнанное правило игнорировалось и попиралось самым бесцеремонным образом. Создалась замкнутая группа непогрешимых руководителей, которая, обезопасив себя от всякой возможной критики, стала самовольничать и бесчинствовать».
Ну и как, для выступления на митинге либералов сгодится?
Пустые слова?
Да, похоже на то. Особенно с учетом «опытов» философской дискуссии (1947 г.), дискуссии о генетике (1948 г.) «павловской» дискуссии о физиологии (1950г.), с их памятными прискорбными результатами.
Хотя и здесь не все так просто.
Если вникнуть в содержание полемики по языкознанию в «Правде», то выясняются совершенно невероятные для той поры факты.
По ходу дискуссии Сталин взял под защиту противников учения ортодоксального марксиста Н. Я. Марра. При этом, Сталин договорился до ереси: язык не является надстройкой над базисом и не носит классового характера.
Невероятно!
До того момента, в соответствии с нетленным учением Маркса - Ленина – Сталина, классовый характер был абсолютно у ВСЕГО, а кроме базиса и надстройки в обществе не могло существовать НИЧЕГО.
Эту лингвистическую историю мы, в подавляющем своем большинстве, знаем в сатирическом изложении Юза Алешковского:
«Товарищ Сталин, Вы большой ученый,/
В языкознаньи знаете вы толк…»
Не знал Сталин толка в языкознании, он с этого признания и начал свою работу. И сталинский «Марксизм и вопросы языкознания» не про лингвистику, а про марксизм. Возникла в этой работе какая-никакая, но новая мысль!
Большой тогда он организовал переполох среди жрецов, обслуживавших капище этого бессмертного учения.
Несомненно - Сталин что-то искал.
Возможно, что до него именно в это время – на пике его могущества – дошло то, что очень образно сформулировали исследователи ЦАГИ: «Где нет люфта, там есть туфта».
Хотел ли он при этом что-либо изменять в созданной при его управлении гигантской железобетонной машине подавления инакомыслия?
Не знаю.
Знаю одно: жизнь много сложнее любых тупоугольных и прямолинейных схем. Она их с неизбежностью ломает, как трава, прорастающая через асфальт.
Зачем все это нам, в XXI веке?
А для того, что бы не забывать, что история развития общественной мысли это непрекращающийся процесс замены старых заблуждений новыми.
И в этом все мы, сегодняшние, не исключение.
(81) Оргазм как метафизика
О высших точках напряжения, которые не сводятся только к сексу, и о том, почему их нельзя продлить
Оргазм — высшее из доступных человеку удовольствий. По крайней мере, так принято считать. Но реальность сложнее. Оргазм — это не биологический рефлекс. Это состояние, в котором нервная система достигает пика. И этот пик не обязательно связан только с сексом. Хотя для большинства людей самая доступная форма этого переживания — именно секс. Но опыт, выходящий за пределы тела, показывает, что это лишь одна из вершин.
Арнольд Шварценеггер в нашей беседе в Коламбусе (1996 год, соревнования «Arnold Classic») рассказал, что спортсмен его уровня в момент тренировок на предельных нагрузках испытывает оргазм, превосходящий по силе тот, что возникает при половом акте. Тело, доведённое до предела, само становится инструментом экстаза. Спортсмены, йоги, танцоры, бегуны на длинные дистанции знают это состояние. Бег, после которого мир исчезает, а остаётся только ритм сердца. Момент, когда боль превращается в нечто иное. Это — оргазм как выход за пределы.
Научная эйфория — явление того же порядка. Момент, когда решение приходит. Когда многолетняя работа вдруг складывается в ясную картину. Когда ты видишь то, чего не видел никто. Это состояние не описать словами. Оно — отдельная категория бытия.
Но у всех этих состояний есть один общий закон. Оргазм — это миг. Он не может длиться долго. Психика не выдерживает длительного пика. Это физиологический предел, установленный природой. И этот предел — не проклятие, а условие. Условие, при котором пик остаётся пиком. Если бы оргазм длился минуты или часы, он перестал бы быть оргазмом. Он стал бы пыткой. Или смертью.
Природа дала нам вспышку. Мгновение. Точку, в которой мы достигаем предела. И в этом — её мудрость. Она не даёт нам сгореть. Она напоминает: пик — не норма. Оргазм не обыденность, не правило, а исключение. Он награда за послушание, за умение доводить себя до предела, но не задерживаться на нём.
Но человек — единственное существо, которое пытается обойти этот закон. Которое ищет способ продлить миг, растянуть пик, сделать исключение правилом. И самый прямой путь — наркотики. Они создают иллюзию того же состояния. Но без усилия. Без подготовки. Без предельной нагрузки, которая делает оргазм эволюционно заслуженным.
В спорте и науке за оргазмом стоит труд. Годы подготовки, преодоление, пот и кровь. Оргазм — награда за это. В наркотиках — только химия. Быстрый вход, быстрый выход, пустота после. Наркотический экстаз не требует преодоления. Он — имитация. И он разрушает саму способность испытывать подлинный оргазм. Потому что он не оставляет после себя ничего, кроме пустоты. Он не ведёт к открытию, не оставляет следа в культуре, не превращает горечь непризнания в трагедию. Он просто сжигает. И уходит.
Философы пытались ухватить природу пика. Ницше говорил о воле к власти как о творческом импульсе. Фрейд сводил всё к либидо, но признавал, что сублимация порождает нечто большее. Юнг говорил о моментах, когда человек соприкасается с коллективным бессознательным. Но все они сходились в одном: пик — это событие. Оно не может стать состоянием. И попытка сделать его непрерывным — путь к разрушению.
Научная эйфория может возобновляться благодаря знакам признания от коллег и общества. Она питается статьями, цитатами, премиями. Но она же может оборваться в один миг. «Научный оргазм» превращается в сухую горечь вместе с опровержением результата. И в этом есть своя сладость. Мазохистская. Когда ты знаешь, что прав, а мир этого не видит. Когда ты остаёшься один на один со своей гениальностью, и она становится твоим скитом.
Оргазм как пик. Пик как доказательство жизни. Мы ищем его в сексе, в спорте, в науке, в творчестве. Но каждый пик — это и предвестник спада.
Природа дала нам оргазм как награду. За послушание. За умение доводить себя до предела. За умение возвращаться. И в этом возвращении — вся суть. Мы не можем жить без пиков. Мы не можем и удержать их. Мы обречены на поиск, на взлёты и падения. И это — не проклятие. Это — вызов. Возможность выбирать: сгореть в горечи или принять несовершенство. Понять, что пик — это не цель, а напоминание о том, что мы живы. И что даже падение — часть пути.
В этом, возможно, и есть истина, которую не найдёшь в учебниках по физиологии. Оргазм — это не финал. Это напоминание о том, что мы не просто тела. Что мы — существа, способные на экстаз, который не имеет названия. И который каждый из нас ищет по-своему. И находит. Или не находит. Но продолжает искать. И в этом поиске — вся жизнь. Потому что продлить миг нельзя. Можно только научиться возвращаться. И начинать заново.
(82) Мастер и Маргарита роман как метафизическая месть
Первое прочтение «Мастера и Маргариты» — это всегда встреча с чудом. Чудом свободы, иронии, полета, вседозволенности, кажущегося торжества справедливости. Но с годами и множеством перечитываний проступает иной, более жесткий и личный контур. За маскарадом на Патриарших, философскими прениями в древней Иудее и балом у сатаны бьется неспокойное, гордое и раненое сердце главной тайны этого романа. Тайны, которую можно назвать метафизической местью.
Михаил Булгаков создал не просто книгу. Он возвел словесный памятник оскорбленной творческой гордыне. Его Мастер — не праведник и не борец. Он — творец, сломленный молчаливым равнодушием толпы, жестокостью критики, безразличием системы. Его слава — не в силе духа, а в силе страдания, которое оказывается категорией, значимой для самых высших сил. И здесь рождается главная инверсия, которая делает роман Булгакова уникальным.
Традиционно Воланда видят как искусителя, демиурга иллюзий, испытующего человечество. Но это взгляд со стороны. Если же смотреть глазами Мастера, то Воланд предстает в иной роли. Он — Великий Канцлер потусторонней юстиции, единственной инстанции, способной услышать не молитву, а немой крик несправедливо обиженного. Он не нуждается в душе Мастера. Ему нужна его обида как топливо, как оправдание для своего вмешательства и своего существования тоже.
В этом суть гениального булгаковского переворота. Зло наказывает не грешников вообще, а specifically тех, кто причинил зло избранному. Оно становится персональным орудием воздаяния. Награждая Маргариту и «прощая» Мастера, Воланд не совершает акт милосердия. Он завершает акт восстановления попранной справедливости, но справедливости особого, личного, эгоистического свойства. Он говорит миру: тот, кто тронет Художника, будет иметь дело со мной.
Отсюда и дерзкая параллель с ершалаимскими главами. Иешуа Га-Ноцри несет идею всепрощения, непротивления, внутренней свободы. Но роман Мастера — и вместе с ним весь роман Булгакова — эстетически и эмоционально утверждает иную правду: правду мести. Пилат, мучимый совестью две тысячи лет, — вот образ, который по-настоящему волнует и автора, и читателя. Не прощение, а вечное наказание. Это не христианская, а почти языческая, трагическая и гордая концепция: расплата неизбежна, и она будет ужасна.
Роман Мастера, а вслед за ним и весь текст Булгакова, эстетически канонизирует не правду Иешуа, а правду Пилата — правду вечного угрызения совести, как высшей кары. Он ставит памятник не всепрощению, а неотвратимости возмездия.
Мастер слишком слаб, чтобы мстить. Но его слабость становится моральным капиталом, который приводит в движение машину сверхъестественного возмездия. Почему это так цепляет? Потому что Булгаков, через фантасмагорию и мистику, выразил самое сокровенное и нередко постыдное желание любого, кто чувствовал себя невинно осужденным, осмеянным, раздавленным обстоятельствами: чтобы пришла небесная (можно и адская) кара и покарала обидчиков за него и, что крайне важно - вместо его. Чтоб справедливость восторжествовала сама, без моего унизительного участия, признания вины или смирения.
За формой великого философского романа скрывается личный, страстный, почти автобиографический манифест. Это крик: «Меня травили — они будут наказаны. Мой роман сожгли — их жизнь обратится в пепел. Мое молчание — приговор, который приведет в исполнение сам Князь Тьмы».
В этом — бессмертная, тревожная и освобождающая сила «Мастера и Маргариты». Это не учебник по добру и злу. Это грандиозная поэма о праве творца на ярость, о том, что его страдание — не частное дело, а событие вселенского масштаба, требующее вмешательства высших сил. И Воланд приходит в Москву не затем, чтобы изучать нравы москвичей. Он приходит затем, чтобы закрыть дело Мастера и вынести обвинительный приговор этому миру, его отвергшему.
Поэтому «Мастер и Маргарита» — это не притча о смирении. Это Евангелие от гордыни. Последний и вечный жест художника, который, проиграв в мире людей, выиграл процесс в суде Мироздания.
(83) Власть народа? Нет, власть по правилам
Передо мной стоит крайне сложная задача - развенчать миф о романтической, идеальной демократии и предложить вместо него трезвый, реалистический взгляд на власть как на процесс управления элит.
Начну с определения того, чем по своей сути является демократия.
Демократия — это не власть народа, это игра, большая игра в народовластие, в которую элитой вовлечено все общество.
Демократия предполагает создание условий для имитации участия большинства в процессах государственного управления.
Демократия формирует стабильный регламент взаимодействия внутри того слоя общества, который принято называть элитой.
Демократия – изобретение элит и она является инструментом, используемым, прежде всего, для гармонизации внутриэлитных интересов.
Разделение властей для кого? В первую очередь для властей.
Кто больше всех заинтересован в верховенстве права или в регламенте сменяемости высшей власти? Это они, борющиеся между собой за власть пласты общества, образующие элиту.
Очень важно, и это, пожалуй, главное — демократия, это такое общественное устройство, в котором сокращено до минимума поле сюзеренитета.
Если мы посмотрим на всемирную историю государства и права, то в ней «красной нитью» проходит размывание силы связи между сеньором и вассалом.
В демократичном обществе внутриэлитная иерархия вроде, как и есть, и в то же время ее нет. Управление общественным развитием сегодня в большинстве случаев основано на Законе и договоре элит, ставшим обычаем и вошедшим в традицию. «Хартию вольности» — помните? Так вот, это оно, то самое: первый внутриэлитный договор, ограничивающий власть монарха.
"Сокращение поля сюзеренитета" — основное положение моей концепции демократии. Смысл и суть:
Что такое "поле сюзеренитета"?
Это всё пространство личных, персонифицированных отношений власти, основанных на прямой личной зависимости, loyalty (верности), чести и долге. «Сеньор - вассал» — это идеальная модель. Вассал лично обязан конкретному сеньору, а не абстрактному «государству». Власть здесь — это сеть личных связей, где каждый человек — узел в иерархической сети, а не гражданин с универсальными правами.
Как демократия "сокращает" это поле?
Она заменяет личные отношения — безличными. Персонифицированную власть — системой общих правил. Это гигантский цивилизационный сдвиг.
Власть деперсонифицируется. Вы подчиняетесь не потому, что лично присягнули Королю-Сеньору, а потому, что существует Закон, который одинаков для всех. Ваша связь с президентом или премьер-министром опосредована миллионом юридических и бюрократических процедур. Она безлична.
Иерархия становится функциональной, а не сословной. В системе, в основе которой лежит сюзеренитет, иерархия определяется внешней сущностью человека (кто он по природе, по происхождению: дворянин, крестьянин или горожанин). При демократическом устройстве иерархию формирует должность. Министр сегодня — профессор завтра. Иерархия есть (кто-то главнее), но она не вечна и не освящена кровью. Она «вроде как есть, и в то же время её нет», потому что она fluid (текуча) и ситуативна.
Лояльность смещается с личности на институт. Вассал хранил верность сеньору. Гражданин хранит верность Конституции, закону, нации — то есть абстракциям. Это колоссальное достижение, которое позволяет обществу сохранять стабильность даже когда конкретные правители оказываются некомпетентными или скомпрометированными.
Кто является главным агентом "сокращения поля сюзеренитета"? Это - элиты.
Здесь происходит осознание исторического процесса через теорию элит. Элиты были заинтересованы в «сокращении поля сюзеренитета» Верховного Сеньора (Короля), но только по отношению к ним самим.
«Хартия вольностей» — это договор баронов (элиты) с королем (верховным сеньором) о том, чтобы ограничить его произвол по отношению именно к ним. Они хотели заменить его личную волю писаным правом.
Но затем закономерно последовавшие революции (Английская, Французская) стали продолжением этого процесса вглубь : элиты (изначально - дворянство) боролись за то, чтобы сделать власть предсказуемой и безопасной для себя, но третье сословие именно на этом основании пошло по протаренной тропе и потребовало правовой системы для всех.
Из этого следует, что демократия как форма общественного управления была рождена в интересах элит — она защищала их жизнь, собственность и интересы от произвола сверху лучше, чем любая другая система. Демократия — это исторический инструмент, созданный элитами для принципиального переформатирования самих основ власти: перехода от личной зависимости к безличному праву, что безопаснее и эффективнее для самих элит. Таким образом, демократия и верховенство права исторически рождались не как расширение прав народа, а как инструмент защиты элит от произвола вышестоящего сеньора (монарха) и друг от друга.
Мы таким образом приходим к тому, чтобы признать: народ не является источником власти, а «власть народа» через выборы это инструмент (крайне важный) в процессе достижения внутриэлитного консенсуса по замене персонифицированной власти на системную.
Принять предлагаемую формулу — "Демократия = сокращение поля сюзеренитета" - значит отказаться от сказки про народовластие и начать изучать механику власти. Это не делает демократию «плохой». Это позволяет понять, как на самом деле она работает, какие у нее сильные стороны (стабильность, предотвращение насилия) и слабые (риск отрыва элит от общества, имитационность). Это позволяет сформировать реалистичный взгляд на сложное устройство мира.
Как меняется представление о современном обществе при принятии этой формулы?
Кардинально меняется оптика. Мы перестаем быть наивными романтиками и становимся трезвыми аналитиками.
Происходит смена фокуса с «народа» на «элиты»: Вместо вопроса «Что хочет народ?» главным становится вопрос «Какие группы элит сейчас конкурируют? Каковы их интересы? Какой между ними договор и действует ли он?» Анализ политики превращается в анализ внутри- и межэлитных конфликтов и коалиций.
Создается основа для переоценки институтов: выборы, парламент, свободная пресса перестают восприниматься как священные инструменты «народовластия». Они начинают рассматриваться как функциональные механизмы:
Выборы — инструмент легитимации элит, которые более не получают мандат от Бога или сюзерена.
Разделение властей — инструмент сдержек и противовесов от монополизации власти одной из элитных группировок.
Свобода слова — не столько право человека на самовыражение, сколько канал для обратной связи и критики, который позволяет элитам вовремя узнавать о проблемах и снимать социальное напряжение.
Возникает новое понимание стабильности:
Стабильность демократии объясняется не «поддержкой народа», а тем, насколько успешно элитам удается договариваться между собой и соблюдать установленные правила игры. Крах демократии наступает тогда, когда какая-то элитарная группа решает, что игра по правилам ей невыгодна, и выходит из договора (пример: приход к власти авторитарных лидеров при поддержке части элит).
Да, это более пессимистичный, но одновременно и реалистичный взгляд: он снимает с «народа» груз ответственности за все происходящее, но одновременно и лишает его иллюзии о своем всемогуществе. Общество здесь предстает не как суверенный субъект, а как поле, на котором происходит игра элит, а население является одновременно и зрителем, и ставкой в этой игре.
(84) Два учёных, которые увидели одно и то же
Вспомним двух людей.
Один — физик из Дании, Нильс Бор. Другой — литературовед из России, Юрий Лотман. Они жили в разное время, говорили на разных языках, изучали разное. Один — атом. Другой — стихи.
Но оба заметили одну и ту же странность.
Бор изучал электроны.
Он обнаружил, что в одном опыте электрон ведёт себя как частица. В другом — как волна. И никогда — то и другое одновременно. При этом он реально становится то частицей, то волной, в зависимости от того, как ты на него смотришь.
Бор понял: чтобы описать электрон, нужны два языка — и язык частиц, и язык волн. Они противоречат друг другу, но без одного из них описание неполно. Он назвал это принципом дополнительности.
И он догадывался, что это может работать и в других областях — в биологии, в психологии. Но не пошёл дальше.
Лотман изучал культуру.
Он заметил: смысл никогда не живёт внутри чего-то одного. Стихотворение не содержит смысла, как изюм в булке. Смысл возникает, когда текст встречается с читателем. Разговор — не в головах участников, а между ними. Культура живёт не сама по себе, а на границе с другой культурой.
Лотман назвал это пространство семиосферой — миром смыслов, который дышит через границы.
Он тоже не спросил: а если это работает везде?
Один общий закон
Если сложить то, что увидели Бор и Лотман, получится общий принцип:
Всё новое рождается на границе двух разных миров.
Электрон становится наблюдаемым только тогда, когда он встречается с прибором. Стих становится понятным только тогда, когда он встречается с читателем. Идея — когда она воплощается в материале.
Граница — это мост. Но мост, который держится на том, что берега разные. Если берега сойдутся — мост рухнет. А река перестанет течь.
Что такое «факт о том, как устроены сами факты»?
Обычно мы думаем: факт — это то, что мы видим, слышим, измеряем. Но есть факты более высокого порядка. Это факты о том, как вообще что-то становится фактом.
Электрон — не факт, пока прибор его не замерит. Текст — не факт, пока читатель его не прочтёт. Смысл — не факт, пока он не будет понят.
Значит, факты рождаются на границе. Граница — это фабрика, где «ничто» превращается в «нечто». Без этой фабрики мы бы ничего не знали, не понимали, не чувствовали.
Кто ещё подходил к этой догадке?
Иммануил Кант заметил, что разум постоянно спотыкается о противоречия, когда пытается понять мир целиком. Он назвал их антиномиями.
Курт Гёдель доказал: в любой логической системе есть истины, которые нельзя доказать внутри неё. Всегда нужно что-то «внешнее».
Карл Поппер разделил мир на три слоя: физический, душевный и мир знаний. Они не сводятся друг к другу.
Николай Гартман показал, что слои бытия — физика, биология, психика, дух — живут по своим законам и не могут быть сведены один к другому.
Все они нащупали границу. Но никто не соединил это в один принцип. Они жили в своих мирах и вряд ли поняли бы друг друга.
Но мы живём после них. Мы можем посмотреть на их открытия и увидеть: принципиально это одно и то же.
Итог
Мы сложили две половинки одной карты — и получили закон. Он говорит: наука, искусство, новые смыслы, свобода — всё это рождается на границе, где встречаются качественно разные субстанции.
Не в вещах. А между ними.
Не в нас. А между нами.
Это не утешение. Это — знание. И оно даёт право не бояться сложности. Потому что сложность — не помеха. Это материал. Главный ресурс, который у нас есть.
А теперь, когда мы это знаем, мы можем не просто наблюдать за границами — мы можем их создавать.
А это уже совсем другая история.
(85) Не Что? , а Как? Почувствуйте разницу
Вопрос, который не дает спать русской интеллигенции, на самом деле давно уже стал ритуальным танцем с бубном. «Что делать?» — спросил Чернышевский полтора века назад, и с тех пор каждый уважающий себя мыслитель считает своим долгом не ответить, но поговорить об этом заново.
И сегодня новые Веры Павловны пишут все те же «Четвертые сны». Только вот сны эти теперь называются «дорожными картами» или, если хочется пафоса, «Стратегиями-2030». Вместо хрустальных дворцов — «инвестиционные площадки», вместо «Алексея Петровича» с его прогрессивными взглядами — «команда профессионалов». Антураж сменился, тиран Пизистрат на колеснице уступил место абстрактному «ручному управлению», но суть осталась нетронутой: нам предлагают очередную мечту. Красивую, стройную, но, увы, утопию.
Потому что вся идея российского либерализма, как, впрочем, и многих других доктрин, неизменно сводится к простой формуле: заменить «плохое» на «хорошее», «отвратительное» на «изумительное». Метод решения при этом не меняется уже третий век: «Выгнать виноватых и поставить невиновных. Нет, даже круче — невинных».
Вот главная магия этого подхода. Предполагается, что стоит только перетасовать фигуры на доске, пересадить людей из прокуренных кабинетов в другие, чуть более светлые прокуренные кабинеты, как тут же — о чудо! — дороги сами собой станут ровными и заасфальтируются до последней сибирской заимки. Дураки, эти вечные персонажи русских сказок, вдруг станут мелкими, словно по волшебству съедят «волшебную таблетку» и вырастут в академиков. Коррупция, это непотопляемое чудовище, растворится в воздухе, а беспризорные дети, о которых вспоминают только в предвыборных роликах, обретут не просто крышу над головой, а тот самый «родительский очаг» с видом на цветущий сад.
Звучит красиво. Но звучало это ровно так же сто лет назад.
История в XX веке была к либералам снисходительна. Она дала им не один, а целых два шанса, дважды расчистив площадку под ноль. И что же?
Одни в 1917-м году, оказавшись у руля в момент исторического цунами, «обосрались» с таким изяществом, что их сдуло ветром истории даже раньше, чем они успели прочесть вслух проект Конституции. Другие в лихие 90-е, получив власть, обделались по самое «немогу», превратив страну в гигантский флибустьерский фарватер, где мечта о «светлом завтра» обернулась для большинства голодным полднем.
И что же? Неймется.
Сегодня мы снова слышим этот гипнотический хор: «Надо просто сменить команду! Надо просто прийти и сделать!». Но за этим «просто» по-прежнему нет главного. Нет «Как?».
Весь российский либерализм, равно как и оголтелый консерватизм, страдает одной фундаментальной болезнью — гигантоманией целей при полной технологической импотенции. Они гениально придумывают «Что». Что мы построим. Что мы отменим. Кого мы посадим (исторически — всех подряд). Но когда доходит до «Как», наступает тишина. Потому что «как» — это скучно. Это не про статуи на колесницах, а про канализационные трубы. Не про «светлое завтра», а про «непосредственно сегодня». Не про «выгнать виноватых», а про «научить работать тех, кто пришел».
Пока мы заняты игрой в «царя горы» на политическом Олимпе, пытаясь подсунуть народу очередную порцию «невинных» вместо «виноватых», страна живет в зазоре между «Что?» и «Как?». И этот зазор ширится.
Пора признать: вопрос Чернышевского — это ловушка. Он провоцирует на бесконечную смену декораций, на поиск «виноватых» и прожектерство. Настоящий вопрос звучит иначе: «Как сделать так, чтобы система работала независимо от того, кто именно сидит в кресле? Как построить институты, а не молиться на персоналии?»
До тех пор пока мы будем гоняться за призрачным «Что?», веря, что новая Вера Павловна с новым сном спасет мир, мы будем наступать на одни и те же грабли. История давала шансы, и каждый раз мы проходили мимо, потому что вместо мостов строили воздушные замки.
(86) Спасибо, цивилизация
Спасибо, цивилизация: 50 лет, подаренных человечеству
Мы привыкли считать достижения цивилизации в категориях комфорта: электричество, интернет, авиаперелеты, возможность есть клубнику зимой. Но есть одна метрика, которая затмевает всё. Метрика, ради которой, собственно, всё и затевалось.
Это время нашей с вами жизни.
Если оценивать весь путь человечества от саванны до небоскреба в сухих цифрах демографии, результат ошеломляет: цивилизация подарила каждому из нас около 50 дополнительных лет жизни.
Часть 1. Дар цивилизации: от 30 до 80
Чтобы понять масштаб дара, нужно заглянуть в "доцивилизационное" прошлое. Речь не о романтизированных охотниках-собирателях из книг, а о реальной статистике костей и артефактов.
В каменном веке средняя продолжительность жизни при рождении составляла около 20 лет. Это не значит, что все умирали юными. Это значит, что смерть косила младенцев и детей с чудовищной жестокостью, и лишь пройдя этот адский фильтр, человек мог рассчитывать на 40–50 лет жизни. В античности картина изменилась несильно: средняя продолжительность жизни в 30 лет была нормой на протяжении тысячелетий.
А теперь взглянем на сегодня. Среднемировая планка — 73 года. В развитых странах — уверенные 80–85.
Разница между "нормой" античного мира (~30 лет) и сегодняшним днем (~80 лет) и есть чистая прибыль, которую мы даже не замечаем. Мы живем в два с половиной раза дольше своих предков.
Этот прорыв не имеет аналогов в биологической истории. Человек — единственный вид, который сумел обмануть эволюцию не с помощью клыков или шерсти, а с помощью коллективного разума.
Часть 2. Русский опыт: как цивилизация то дарила, то отбирала
Россия в этой истории стоит особняком. Наш график продолжительности жизни похож на кардиограмму больного, которого то подключали к аппарату жизнеобеспечения, то выдергивали из него.
Российская империя: доисторическое состояние.
На рубеже XIX–XX веков По данным переписи 1897 года, средняя продолжительность жизни в России составляла чуть более 30 лет (29,4 у мужчин и 31,7 у женщин). Это было на 10–15 лет меньше, чем в Англии, Германии или Франции. Империя платила цену за крестьянскую нищету, антисанитарию и младенческую смертность, косившую каждого третьего. Цивилизация с её водопроводом и медициной просто не дошла до русской глубинки.
Советский прорыв: догоняя и перегоняя.
После Гражданской войны, когда продолжительность жизни падала до 20 лет, началось невероятное. К 1926 году средняя продолжительность жизни в СССР выросла до 42 лет. А к середине 1960-х годов Советский Союз почти ликвидировал свое вековое отставание от Запада. Пик пришелся на 1964–1965 годы: мужчины жили в среднем 66,1 года, женщины — 73,8 года. Это был триумф советской медицины, массовой вакцинации и индустриализации. Казалось, дар цивилизации наконец-то получили все.
Застой и падение.
Но график, достигнув вершины, пополз вниз. С середины 1960-х до начала 1980-х продолжительность жизни мужчин неуклонно снижалась — до 62,3 года к 1980–1981 годам. Страну убивал алкоголь, травматизм и неспособность системы здравоохранения справиться с новыми вызовами — сердечно-сосудистыми заболеваниями. Рекордный всплеск роста продолжительности жизни дала антиалкогольная кампания 1985–1987 годах этот показатель в РСФСР впервые перешагнул порог в 70 лет. Но эффект оказался временным.
Девяностые: цивилизация отступила.
Начало 1990-х годов стало демографической катастрофой. В 1994 году средняя продолжительность жизни рухнула до 63,98 года — т.е. до уровня начала 1960-х. Мужчины в среднем не доживали до пенсии: 57,6 года. Страна, победившая фашизм и вышедшая в космос, вдруг оказалась в положении государства "третьего мира" по выживаемости мужского населения. Социальный стресс, развал системы здравоохранения, алкоголизация — цивилизация отступила под натиском хаоса.
Новейшая история: возвращение.
Лишь с середины 2000-х годов график пополз вверх. В 2012 году был побит советский рекорд (70,24 года). К 2019 году Россия достигла исторического максимума — 73,4 года. Пандемия слегка отбросила страну назад, но к 2025 году показатель восстановился до 73,3 года. Прогноз на 2035 год — 81 год.
Россия прошла полный цикл: от 30 лет в империи к 70 в СССР, от падения в 90-х к возвращению в клуб развитых стран. Но цена, заплаченная за этот путь, уникальна.
Часть 3. Великое выравнивание: как смерть перестала быть уделом бедных
Долгое время высокий статус означал долгую жизнь, а бедность была синонимом ранней могилы. Сегодня этот тезис требует уточнения. Цивилизация не просто подарила нам годы — она радикально перераспределила их.
В XVIII веке неравенство в продолжительности жизни (измеряемое коэффициентом Джини) было колоссальным — как распределение доходов в современной нестабильной экономике. Это означало, что удача выжить зависела от сословия и кошелька сильнее, чем от генов.
Главный подарок индустриальной и постиндустриальной эпохи — демократизация выживания. С 1930-х по 2010-е годы коэффициент неравенства в продолжительности жизни в развитых странах упал вдвое.
Что убило неравенство?
Победа над инфекциями. Антибиотики и вакцины не выбирают богатых. Хлорка в водопроводе работает на всех.
Исчезновение детской смертности. Раньше главной социальной несправедливостью была смерть в колыбели. Сегодня в развитых странах умереть в детстве — трагическая случайность, а не статистическая норма.
Социальное государство. В послевоенной Европе, например, в Австрии с 1946 по 1981 год разрыв в продолжительности жизни между элитой и бедняками сократился с 14,7 до 6,4 лет. Цивилизация как бы сказала: "Живите все".
Однако и в России неравенство никуда не делось. Разрыв между регионами достигает 14 лет у мужчин: если в Ингушетии мужчины живут почти 78 лет, то в Еврейской автономной области — лишь 63 года. Богатые регионы вовсе не обязательно оказываются долгоживущими: нефтедоллары идут в промышленность, а не в фельдшерские пункты. Цивилизация пока не уравняла всех.
Часть 4. Новая эра, новое расслоение: когда богатые уходят в отрыв
Однако было бы наивно полагать, что цивилизация решила вопрос равенства раз и навсегда. Как только базовая угроза смерти в детстве исчезла, на сцену вышли новые факторы.
Здесь мы видим расщепление реальности. В глобальном масштабе человечество стало единым в своем праве на долгую жизнь. Но внутри благополучных обществ возник новый разлом — разлом образа жизни.
США демонстрируют тревожную картину того, как дар цивилизации распределяется по-новому. Для мужчин, родившихся в 1930 году, разрыв между богатыми и бедными составлял 5 лет. Для родившихся в 1960-м — уже 12,7 года.
Почему это происходит?
Богатые оказались быстрее в освоении "второго эшелона" достижений цивилизации:
Они первыми получили доступ к превентивной медицине (дорогие чекапы, которые ловят болезни на ранней стадии).
Они могут позволить себе жизнь с низким уровнем стресса и чистым воздухом.
У них есть ресурсы на здоровое питание и персональных тренеров.
Бедные слои, получив главный дар (выживание в детстве), столкнулись с новой ловушкой: дешевая еда, сидячая работа и курение. В результате в США продолжительность жизни среднего белого рабочего даже перестала расти.
Россия здесь — особый случай. У нас разрыв определяется не только деньгами, но и географией, и памятью о социальных катастрофах XX века. Но тенденция та же: доступ к современной медицине и здоровому образу жизни распределен неравномерно.
Вместо заключения: чье это время?
Итак, спасибо цивилизации. Она подарила нам 50 лет. Но эти полвека распределены неравномерно.
Сначала цивилизация работала как лифт, поднимая всех сразу (борьба с голодом и инфекциями). Сейчас этот лифт превращается в эскалатор: одни едут стоя и просто смотрят по сторонам, а другие бегут вверх, чтобы успеть за новыми технологиями продления жизни.
Россия на этом эскалаторе прошла головокружительный путь — от 30 лет в империи к 70 в СССР, от ямы 90-х к новым рекордам. И каждый виток истории напоминает: дар цивилизации не вечен. Его можно потерять за одно поколение, как это случилось в 1990-е.
Мы стоим на пороге нового этапа: если генная инженерия и терапия старения станут реальностью, они неизбежно будут дороги. Это значит, что разрыв, который мы сейчас наблюдаем, может стать пропастью.
Поэтому наше "спасибо" цивилизации должно быть не пассивным. Мы должны помнить: дар в 50 лет — это не финал.
(87) Вероятность дитя организации
Введение: тайна денег
Начну с воспоминаний. Представьте университетскую аудиторию в середине 1960-х годов. Преподаватель математики предлагает студентам выложить на стол содержимое карманов. Рубли, трёшки, пятёрки, редкие червонцы — у каждой купюры свой уникальный номер. Когда деньги собраны, преподаватель просит подсчитать вероятность того, что на столе оказался именно этот набор купюр.
Число получается астрономическим: после запятой тысячи нулей, прежде чем появится хоть одна значащая цифра. И тем не менее этот «невероятный» (если верить расчётам) набор лежит на столе. Факт налицо.
Парадокс разрешается просто: вероятность вычислялась после того, как событие уже произошло. Но дальше возникает вопрос посложнее. Если собрать все деньги, находящиеся в обращении, и сравнить этот набор со всеми купюрами, выпущенными Госбанком, вероятность совпадения окажется почти единицей — ведь все они когда-то были напечатаны. В чём же принципиальная разница?
Разница — в организации. Первый набор организовал преподаватель: он предложил нам показать свои деньги, и это оказалось возможным. Второй набор — собрать все выпущенные в стране купюры в одном месте — не может организовать никто. Нет силы, способной соединить их в одном месте и в единый момент. Вероятность того, что все выпущенные купюры когда-либо соберутся вместе, в реальности строго равна нулю, хотя математически, если бы это случилось, она была бы близка к единице.
Этот простой пример обнажает то, что обычно остаётся за кадром: вероятность не существует сама по себе. Это оценочная категория для явлений, которые возникают только внутри реально организованных ситуаций. Вне организации — только хаос и тишина. Здесь позволительна аналогия со Вторым законом термодинамики: для открытых систем одно, для закрытых — иное.
Часть первая. Теорема о бесконечных обезьянах: анатомия заблуждения
Каждый слышал про этот мысленный эксперимент: если посадить бесконечное количество обезьян за бесконечное количество пишущих машинок и дать им бесконечное время, одна из них обязательно напечатает «Войну и мир». Звучит как торжество статистики, как доказательство того, что бесконечность делает всё возможным.
Но давайте посмотрим на предпосылки.
Чтобы эксперимент состоялся, нужно:
- бесконечное количество обезьян (где их взять? кто их соберёт и прокормит?);
- бесконечное количество пишущих машинок (где их произвести? из чего?);
- бесконечное время (кто гарантирует, что Вселенная столько просуществует?).
И главное: нужен тот, кто всё это организует, посадит обезьян за машинки, будет следить, чтобы они не разнесли оборудование, и фиксировать результат.
Последний пункт обычно опускают. Считается, что можно просто объявить: «пусть будет бесконечность», — и дальше всё само собой случится. Но это иллюзия. Бесконечность — это всего лишь отсутствие границ. Сама по себе она не создаёт условий для проведения эксперимента, не обеспечивает ресурсами, не фиксирует результаты. Без организатора событие «обезьяна печатает роман» не может ни состояться, ни быть зафиксировано, а значит, не может случиться в любом смысле слова.
Теорема о бесконечных обезьянах — не физика и не математика, а чистая схоластика: разговоры о том, что могло бы быть, если бы создали условия, которые никто и никогда не в состоянии выполнить.
Часть вторая. Что такое организатор и зачем он нужен
Под организатором мы понимаем человека (или созданный человеком коллектив, или автоматическое устройство, спроектированное людьми), который способен:
- создать конечные, контролируемые условия для наблюдений или испытаний;
- обеспечить повторяемость этих условий;
фиксировать результаты;
- (в пределе) вмешиваться в ход событий на основе полученных данных.
Организатор располагает ограниченными ресурсами, временем и пространством. Именно конечность возможностей диктует ему вырезать из бесконечно сложного мира устойчивый «анклав», внутри которого возможны осмысленные вероятностные оценки. Бесконечность нельзя организовать по определению: организация здесь требует бесконечных усилий, которые невозможны.
Важно подчеркнуть: природные процессы сами по себе не являются организаторами. Естественный отбор, климат, тектоника плит — они просто существуют и протекают без чьего-либо замысла. Вероятностные характеристики этих процессов появляются только тогда, когда человек начинает их измерять, систематизировать и интерпретировать. Без участия человека там нет ни «вероятности», ни «оценки» — есть только слепое течение событий.
Часть третья. Где вероятность работает (и почему)
Посмотрим на области, где теория вероятностей даёт блестящие практические результаты.
Авиастроение. Инженеры рассчитывают вероятность отказа детали самолёта. Для этого тысячи образцов испытывают на стендах в строго контролируемых условиях. Организатор (исследовательский центр) собирает статистику, выявляет закономерности и выдаёт рекомендации. На их основе технологи упрочняют детали, меняют материалы, корректируют режимы эксплуатации. Затем цикл повторяется: новые испытания проверяют, помогло ли вмешательство.
Вероятность здесь — не абстракция, а рабочий инструмент, потому что есть организатор, который:
- создаёт однородные условия;
- обеспечивает повторяемость;
- фиксирует исходные параметры и результаты;
- использует обратную связь для улучшения конструкции и технологии.
Медицина. Клинические испытания лекарств строятся по той же схеме. Контрольная группа, экспериментальная группа, двойной слепой метод — всё это элементы организации, делающие вероятностные выводы осмысленными.
Страхование. Актуарии рассчитывают вероятности страховых случаев на основе огромных массивов данных. Организатор здесь — страховые компании, собирающие статистику и поддерживающие базы данных.
Во всех этих (и других подобных) случаях вероятность работает не потому, что мир «объективно вероятностен», а потому что есть системы с конечными параметрами, создающие анклавы стабильности внутри хаоса.
Часть четвёртая. Где вероятность теряет смысл
А теперь посмотрим на области, где рассуждения о вероятностях становятся зыбкими или пустыми.
Космология и антропный принцип. Физики любят рассуждать о том, насколько маловероятна тонкая настройка нашей Вселенной. Если бы фундаментальные константы чуть отличались, мы бы не существовали. Значит, делают вывод, либо наша Вселенная — невероятная случайность, либо существует бесконечное множество вселенных, где перебираются все варианты.
Но где здесь организатор? Кто проводит этот «эксперимент» по перебору вселенных? Мультивселенная — открытый гипотетический конструкт, у которого нет ни конечности, ни механизма фиксации результатов. Мы не можем наблюдать другие вселенные, не можем сравнивать, не можем собирать статистику. Рассуждение о вероятности в этом контексте — чистая метафора, перенос инженерного мышления в область, где для него нет оснований.
Эволюция в глобальном смысле. Биологи говорят о вероятности возникновения жизни или сложных органов. Но кто организатор этого процесса? Естественный отбор идёт сам по себе; он не ставит цели получить именно человека и не ведёт протокол испытаний. Эволюция — это исторический процесс, у которого нет внешнего наблюдателя, фиксирующего «удачные» и «неудачные» попытки. Вероятностные оценки здесь имеют смысл только в очень узких, контролируемых человеком, рамках (например, в популяционной генетике для конкретных видов в конкретных условиях), но теряют его при экстраполяции на всю историю жизни. Эволюция — великий слепой скульптор, но её произведения становятся объектами вероятностной оценки только тогда, когда является зрячий ценитель с секундомером и блокнотом.
Часть пятая. Искусственные анклавы реальности
Из сказанного следует важный вывод: вероятность всегда работает внутри искусственных анклавов, вырезанных из бесконечно сложной реальности.
Мы берём кусочек мира, фиксируем его границы, временно стабилизируем, обеспечиваем повторяемость и начинаем считать. За пределами анклава — хаос, уникальность, неповторимость. Внутри — порядок, статистика, прогноз.
В нашем исходном примере преподаватель математики создал анклав, попросив студентов выложить деньги. Внутри этого анклава можно было подсчитать вероятность именно этого набора. За пределами — все выпущенные купюры, которые никогда не соберутся вместе.
Часть шестая. Почему это важно
Понимание роли организатора и искусственных анклавов меняет взгляд на многие вещи.
Во-первых, оно защищает от схоластики. Когда вам говорят о «вероятности существования Бога», «вероятности возникновения жизни» или «вероятности того, что обезьяна напишет роман», вы имеете право спросить: где организатор? Кто создаёт условия для повторяемости? Кто фиксирует результаты? Если ответа нет, перед вами не наука, а риторика.
Во-вторых, оно делает корректной инженерную и научную практику. Мы перестаём приписывать вероятности магический статус «объективного свойства мира» и начинаем видеть в ней инструмент, работающий в руках конечного организатора. Это не снижает ценности вероятности, а наоборот, проясняет условия её эффективности.
В-третьих, оно возвращает нас к конечности как к источнику смысла.
Как энтропия убывает только в открытых системах, так и вероятность обретает смысл только внутри организованных анклавов, открытых усилию и вниманию. Бесконечность без организатора пуста. Только существа, создающие конечные анклавы, вносят в мир порядок и получают искомые результаты. Именно конечность объекта и организованность процедуры делают вероятность осмысленной, а некоторых случаях и полезной для нас.
Вместо заключения
Так что же нам делать с бесконечными обезьянами? Оставим их в покое. Пусть стучат по клавишам в воображаемых кем-то мирах. В реальности «Война и мир» уже написан человеком.
Всякий раз, когда мы пытаемся приписать вероятности власть над миром, полезно вспомнить: за каждой осмысленной вероятностью стоит чей-то труд, чья-то организация, какой-то конечный анклав. Без этого — только шум, только бесконечность, только гипотетические обезьяны, которые никогда ничего не напишут.
Вероятность — дитя организации. И как всякое дитя, она требует заботы, внимания и строгих рамок. За пределами построенного для неё дома, в чистом поле бесконечности, она не выживает: становится просто шумом -бесконечным перебором вариантов, в котором никогда не родится смысл
(88) Финансы на вершине
Финансы на вершине: как средство стало целью и что из этого вышло
Вместо введения: вопрос, который мы редко задаём
Все говорят о финансовых кризисах, о долгах, о пузырях. Но почти никто не спрашивает: почему финансы, которые должны быть просто инструментом — удобным средством обмена и накопления, — вдруг оказались на вершине человеческой пирамиды, подчинив себе и производство, и политику, и саму жизнь?
Вопрос не в том, что произошло — это мы и так видим. Вопрос в том, как такое стало возможным. Как хвост научился вилять собакой?
Часть первая. Инверсия: от слуги к господину
Всё начиналось невинно. Когда-то давно, в эпоху раннего капитализма, финансы были служанкой производства. Сначала фабрикант строил завод, потом искал кредит на расширение. Банкир был полезным, но второстепенным персонажем.
Сегодня всё наоборот. Финансовые потоки определяют, что и где производить. Деньги не следуют за производством — производство следует за деньгами. Инвестор решает, какая отрасль получит развитие, а какая зачахнет. И решает он, глядя не на потребности людей, а на абстрактную «доходность».
Как это случилось? Ответ прост и сложен одновременно.
Первое. Компании перестали принадлежать конкретным людям. Взгляните на любую крупную корпорацию из списка S&P 500 — ею владеют безликие гиганты: Vanguard, BlackRock, State Street. Это фонды, управляющие деньгами миллионов вкладчиков. У них нет интереса к долгосрочной судьбе завода или фабрики. Им нужна доходность здесь и сейчас. Если компания не показывает нужных квартальных результатов — они продают акции, котировки падают, менеджмент летит с работы.
Второе. Горизонт планирования схлопнулся до квартала. Директора думают не о том, что будет через десять лет, а о том, как выглядеть хорошо в ближайшем отчёте. Бонусы привязаны к росту акций. А расти акции должны вечно — потому что иначе инвесторы уйдут.
Третье. Появились финансовые инструменты, которые вообще не связаны с реальностью. Деривативы — это ставки на ставки, пузыри на пузырях. Их объём многократно превышает объём реальной экономики. Можно заработать состояние, не произведя ничего, не создав ни одного рабочего места, не вырастив ни одного колоска. Просто угадав, куда пойдут цены.
Часть вторая. Эгоизм в чистом виде
Здесь мы подходим к главному. Финансовый капитализм стал идеальной машиной для реализации того самого эгоизма, о котором я здесь постоянно говорю.
Почему? Потому что он позволяет получать выгоду без ответственности. В реальном производстве, если ты владелец завода, ты отвечаешь за рабочих, за качество продукта, за судьбу предприятия. Твои решения имеют последствия, которые от тебя не скрыться.
В финансовом мире всё иначе. Ты можешь вложиться в компанию сегодня, а завтра выйти, и тебе нет дела до того, что будет с людьми, которые там работают. Ты можешь играть на понижение, зарабатывая на банкротстве — и это не просто разрешено, это считается доблестью.
Это эгоизм, освобождённый от всех сдерживающих механизмов, которые веками вырабатывало человечество. Ни мораль, ни традиции, ни даже закон не успевают за этой новой реальностью.
Часть третья. Симптомы болезни: даже «жрецы» забеспокоились
Самый интересный симптом наступает, когда главные бенефициары системы начинают понимать: что-то пошло не так
Ларри Финк, глава BlackRock — той самой корпорации, которая управляет $14 триллионами, — недавно выступил в Давосе с неожиданным заявлением. Он сказал, что капитализм переживает кризис легитимности. Люди перестают верить в систему, которая работает только для верхушки.
Финк признал то, что раньше отрицалось: процветание нельзя измерять только ростом ВВП или рыночной капитализацией. Оно должно быть ощутимым для большинства. И главный вызов — искусственный интеллект, который может сделать с «белыми воротничками» то же, что глобализация сделала с «синими».
Это признание симптоматично. Даже те, кто стоит на вершине пирамиды, начинают понимать: система, построенная на чистом эгоизме, теряет поддержку снизу. А без этой поддержки любая пирамида рушится.
Часть четвёртая. Можно ли вернуть хвост на место?
Роберт Шиллер, нобелевский лауреат, задаётся, казалось бы, наивным вопросом: могут ли финансы служить идеальному государству? Можно ли заставить их работать на общее благо?
Ответ, который даёт история, неутешителен: сами по себе — нет. Финансовые институты работают на тех, кто ими управляет. Это не баг, это фича.
Но это не значит, что в принципе ничего нельзя сделать. Можно — если вернуть ограничители: мораль, право, традиции, общественный контроль. Всё то, что человечество веками вырабатывало, чтобы обуздывать разрушительные проявления эгоизма. Правда для этого человечество должно сменить свой эволюционный тренд. А вот это — невозможно (Как я хочу ошибаться — кто бы знал!)
Финансы не могут быть саморазвивающейся и саморегулируемой системой. Потому что саморегуляция на основе чистого эгоизма — это война всех против всех, где побеждает самый безжалостный, а проигрывают все. Современное положение, которое в мире заняли финансы — признак большой беды.
Вместо заключения: коротко о главном
Хвост начал вилять собакой не потому, что финансы стали сложнее. А потому что исчезли механизмы, которые держали его в природой отведенном месте.
За последний век произошло три вещи:
- собственность отделилась от ответственности (акциями владеют фонды, а не люди);
- время схлопнулось до квартала (никто не думает о будущем);
- эгоизм получил полную свободу (можно зарабатывать, ничего не создавая).
Итог — мир, где финансы живут своей жизнью, а реальная экономика задыхается.
Лекарство? Возвращение к простой мысли, которую знали ещё древние: всему своё место. Финансы должны быть инструментом, а не целью. Средством, а не смыслом. Хвостом, а не собакой.
Иначе — собака сдохнет. А хвосту без собаки тоже недолго останется.
Этот текст — попытка объяснить сложное простыми словами. Потому что тема касается каждого, но понимают это немногие.
(89) Хочешь быть стройным? Умней
Эволюционная дилемма мозга и желудка
В последние годы фитнес-индустрия и нутрициология сошлись во мнении, что путь к идеальному телу лежит через дефицит калорий и спортзал. Но что, если проблема ожирения и «усыхания» мозга лежит гораздо глубже, в области эволюционной биологии? Существует теория, которая переворачивает привычное представление о похудении: размер вашего живота напрямую зависит от того, как часто вы пользуетесь головой.
Речь идет о так называемой «Теории дорогой ткани» (Expensive Tissue Hypothesis). Если коротко, то эволюция поставила человека перед жестким выбором: либо ты наращиваешь мозги, либо живот. Третьего, как выяснилось, не дано.
Часть 1. Что такое «дорогая ткань»?
Наш организм — это крайне энергоэффективная корпорация. У него есть ограниченный бюджет калорий, которые мы получаем из пищи. И этот бюджет он распределяет между различными органами и системами.
С точки зрения метаболизма, мозг — это невероятно «прожорливый» орган. Составляя всего 2% от массы тела, в состоянии покоя он потребляет около 20–25% всей энергии. Это самая настоящая «дорогая ткань».
Но есть и другой энергетический вампир — желудочно-кишечный тракт. Печень, селезенка, желудок и кишечник тоже требуют огромных ресурсов для переваривания пищи, особенно тяжелой, мясной или грубой растительной.
В 1995 году антропологи Лесли Айелло и Питер Уиллер сформулировали гипотезу: эволюция человека (в частности, увеличение объема мозга) стала возможной только потому, что мы смогли «уменьшать» нагрузку на кишечник.
Часть 2. Эксперимент на рыбах: интеллект уменьшает желудок
Самым ярким подтверждением этой теории стал эксперимент, проведенный на пресноводных рыбках гуппи (и впоследствии на колюшках). Ученые создали искусственные условия отбора, при которых выживали только самые сообразительные рыбы, способные решать новые задачи (например, находить выход из лабиринта или запоминать расположение кормушек).
Всего через несколько поколений исследователи заметили удивительную вещь: у рыбок увеличивался мозг... но у «умных» уменьшался и кишечник, хотя такой цели никто не ставил.
Рыбы, которым приходилось напрягать мозг, чтобы выжить, физически изменились. Их организм перераспределил ресурсы: забрал энергию у пищеварительной системы и вложил её в нейронные сети. Мозг рос за счет живота.
Это доказало фундаментальный закон живой природы: чтобы стать умнее, биологический вид должен научиться есть более качественную и легкоусвояемую пищу, чтобы тратить меньше энергии на желудок и больше — на мысли.
Часть 3. Кроманьонец: гений с плоским животом
Теперь перенесемся в палеолит. Наши предки охотники-собиратели кроманьонцы обладали объемом мозга, заметно превышающим наш (в среднем 1500–1600 куб. см против 1350 у современного человека). При этом, судя по сохранившимся скелетам и мумиям, у них не было животов. У них были поджарые, «сухие» тела атлетов.
Почему?
Качество пищи: Они ели дичь, богатую омега-3 кислотами, дикие растения, минимум углеводов.
Интеллектуальная нагрузка: Выживание в дикой природе требовало колоссальной работы мозга каждый день. Выследить мамонта, спастись от хищника, запомнить маршруты миграции, изготовить орудие — это ежедневный интенсивный нейробилдинг.
Их организм находился в идеальном равновесии в соответствии с «Теорией дорогой ткани». Мозг был большим, а кишечник — компактным и эффективным, потому что не тратил силы на переваривание «мусора».
Часть 4. Современный горожанин: атрофия мозга и рост живота
Что произошло за последние 10–15 тысяч лет, и особенно за последние 100 лет?
Мы перестали решать сложные когнитивные задачи для выживания. Нам не нужно охотиться, рисковать жизнью, выслеживать добычу. Информацию мы получаем из клипового контента, а решения часто делегируем алгоритмам.
Антропологи фиксируют тревожный факт: объем головного мозга человека за последние несколько тысячелетий уменьшился примерно на 100–150 кубических сантиметров. Это размер теннисного мяча!
Куда же делась высвободившаяся энергия? Она ушла в живот. Эволюционный механизм никуда не делся, просто вектор изменился.
Чтобы переварить резко возросший объем еды кишечник вынужден работать в режиме гипертрофии. Увеличивается площадь всасывания, разрастаются ткани, возникает хроническое воспаление и висцеральный жир.
Мы получили поколение людей с большими животами (разросшийся кишечник) и относительно предков маленькими (ленивыми) мозгами.
Часть 5. Хочешь быть стройным? Умней!
Если связь между кишечником и мозгом жесткая и конкурентная, то из этого следует парадоксальный вывод для похудения.
Современные диетологи говорят: «Меньше ешь — больше двигайся». А «Теория дорогой ткани» добавляет третий, наиважнейший пункт: «Больше думай!».
Чтобы заставить организм «откачать» ресурсы от живота обратно к голове, нужно создать ему условия, в которых мозг снова станет «дорогой тканью», необходимой для выживания.
Что это значит на практике?
Когнитивный голод: Загружайте мозг сложной работой. Изучение языков, решение головоломок, стратегическое планирование, игра на музыкальных инструментах. Чем сложнее задача, тем больше глюкозы съест мозг, отбирая её у жирного живота.
Новизна: Мозг растет (нейропластичность) только в условиях новизны. Охотник-собиратель каждый день сталкивался с новыми вызовами. Современный человек живет в предсказуемой среде. Выход из зоны комфорта и новый опыт — это сигнал организму: «Эй, мне нужно снова стать умным, чтобы выжить!», и он начнет искать для этого топливо, сжигая жиры.
Заключение
Посмотрите на успешных людей, занятых интеллектуальным трудом. Редко встретишь крупного ученого или мыслителя с огромным животом. Потому что их организм уже сделал выбор в пользу «дорогой ткани» — мозга.
Выходит, что таблетка от ожирения лежит не в холодильнике, а в библиотеке. В современном мире сытости и комфорта, чтобы вернуть себе тело охотника-собирателя, нужно заставить работать мозг на пределе возможностей.
Так что, если хотите стройнеть — перестаньте тупить. Ваш живот — это цена, которую вы платите за леность ума.
(90) Слепота меры
Есть истины настолько простые, что их не замечают именно из-за очевидности.
Их не нужно доказывать — в них нужно только однажды всмотреться и больше не отводить глаза.
Говорю я здесь о пространстве: и утверждаю, что трёхмерный объём — единственная реальность. Линии, плоскости и точки — не младшие братья бытия, а его мысленные тени.
И то, что человечество веками принимает тени за подлинник, это не научная гипотеза, а системная онтологическая катаракта.
1. Мир не знает линий
Посмотрите вокруг. Где линия?
Есть край, борозда, волос, щель, провод... Но всё это имеет толщину. Приблизьтесь — толщина обнаружит себя.
Линии без толщины не существует. Её никогда не видели и не осязали. Её придумали.
Линия — удобная абстракция, но в реальности её нет. «Проведите прямую» — и вы оставляете след, растертое вещество, деформируемую поверхность. Чистой линии в природе нет. Есть объёмное тело, сжатое в одном измерении настолько сильно, что про два других разрешено забыть.
Плоскость. Где поверхность без глубины?
Её нет. Есть граница объёма. Тончайший слой, который при нулевой толщине исчезает. Плоскость в природе — мгновение остановленного схлопывания. Но схлопывание не длится. А то, что не длится, — не существует.
Точка — вершина абстрактного сладострастия. Неделимое, бесплотное ничто находящееся нигде. В ней нет ни длины, ни ширины, ни высоты. В ней нет ничего.
Точка — чистое отрицание пространства, мысленный ноль, за которым не стоит никакое количество. И этот ноль положен в основание геометрии.
2. Генетическая ошибка
Геометрию учат так: точка, линия, плоскость, тело.
Порядок изложения. Его принимают за порядок бытия.
Но бытие не знает этого порядка.
В бытии нет сначала точки. В бытии сразу — тело. Точка не предшествует объёму; точка — отметка, которую ставят внутри уже существующего объёма. Нельзя поставить точку в пустоте: негде. Нельзя провести линию в ничто: не по чему.
Объём — не итог сборки. Он — начало.
Всё остальное — его пределы, его границы, ошибочно принятые за самостоятельные сущности. Это не составные части мира, а инвентарь измерения.
3. Заговор метода
Почему подмена не замечается веками?
Потому что метод возобладал над онтологией.
Декарт дал координаты. Гениальный инструмент: зафиксировать одну ось, забыть о другой, оперировать упрощённой моделью. Но великий соблазн метода — казаться реальностью. Координатная сетка не ткань сущего, а линейка, приложенная к миру.
Линейку приняли за измеряемое.
Карта заслонила территорию.
Карта изображает плоскость. Но бумага всегда имеет толщину. Чернила имеют объём. Экран состоит из атомов. Всё вокруг — объём, но объём называют «плоским изображением». Гипноз знака.
Физики подлили масла.
Теория струн говорит об одномерных объектах. Голографический принцип — о двумерной границе, хранящей трёхмерную информацию. Струна — не объект, а уравнение. Граница — не место, а математическое условие.
Модель приняли за реальность. Красоту формул — за устройство вселенной.
Это не наука. Это платонизм, переодетый в физику.
4. Платонов соблазн
Платон учил: идеальный треугольник реальнее грубого камня. Точка, линия, плоскость — истинное бытие; телесный мир — несовершенная копия. Это въелась так глубоко, что даже материалисты, отрицая Платона, мыслят по-платоновски.
Мысль гладка. Линия гладка. Плоскость гладка. Реальность шершава, текуча, неудобна. И вот уже гладкое кажется первичным, шершавое — вторичным; идеальное — реальным, телесное — лишь приближением.
Психологическое предпочтение возведено в онтологический принцип.
Удобство мысли — не критерий бытия.
Критерий бытия — сопротивление, длительность, взаимодействие. Точка не сопротивляется. Линия не длится. Плоскость не взаимодействует.
Они не выдерживают испытания реальностью.
5. Граница, на которой остановились
Аристотель утверждал: математические объекты не существуют отдельно от вещей, они — мысленные отвлечения.
Но здесь он остановился.
Для него линия оставалась реальным свойством вещи, её формой. Он не спросил: есть ли у вещи «линия» как таковая, или это иначе описанная объёмная конфигурация?
Николай Кузанский усомнился в точности математического знания: мы не можем знать линию в чистоте, знание приблизительно.
Но для него неточность была гносеологической — следствием конечности ума, а не отсутствия предмета в бытии. Он подошёл к краю, но смотрел в другую сторону.
Номиналисты XX века отрицали существование чисел и множеств. Но не тронули геометрию. Плоскость осталась плоскостью, прямая — прямой.
Функционалисты объявили всю математику полезным вымыслом, но отказались иерархизировать фикции: для них объём и точка — равноправные абстракции.
Кант говорил: пространство — априорная форма созерцания, линия это её конструкция. Гуссерль утверждал, что идеальные предметности даны в очевидности.
Все сохраняли за линией, плоскостью, точкой хотя бы минимальный статус реальности: атрибута, формы, интенционального предмета, данного в опыте свойства.
Каждый раз, подойдя к вопросу о реальности самой размерности, мысль отступала.
Потому что для этого шага нужно было поставить под сомнение не теорию, а сам способ видеть мир сквозь координатную сетку. Увидеть: карта и территория не просто различны — они онтологически несоизмеримы.
Этот шаг не был сделан.
6. Очевидность, которую не называют
Почему так трудно сказать: «Трёхмерность — это всё; остальное — абстракция»?
Потому что это требует мужества признать: математика — не божественное откровение о структуре мира, а язык, мощный, но не тождественный реальности.
Опыт не обманывает в главном — мир действительно таков, каким воспринимается: объёмным, полным, трёхмерным.
Редукция не всегда раскрывает сущность; иногда она её убивает.
Страх антропоцентризма заставляет объявлять собственное восприятие иллюзией.
Страх наивности — верить в одномерные струны и двумерные границы.
Любовь к сложности — отказываться от простоты, даже когда она истинна.
Истина не становится ложной оттого, что она проста.
Иллюзия не становится реальной оттого, что она сложна.
7. Мир — не чертёж
Чертёж — условное обозначение мира, редуцированная проекция, необходимая для строительства, но не тождественная зданию.
Никто не пытается жить в чертеже. Но в геометрии и физике почему-то пытаются жить именно в нем и называют это научной картиной мира.
А чертёж не есть мир.
Линия не есть сущее. Плоскость не есть бытие. Точка не есть предел, достижимый в реальности. Предела не существует. Есть бесконечное приближение, никогда не достигающее нуля.
Трёхмерное пространство не может быть собрано из точек. Оно есть изначально. Оно — условие возможности обозначить точку, а не их сумма.
8. Шаг
Поверхность стола — не двумерный объект.
Это трёхмерный слой. У него есть толщина. Её можно сделать сколь угодно малой, но нельзя сделать нулевой. Нулевая толщина — не предел, а исчезновение.
Край стола — не линия.
Это объёмное сопряжение двух поверхностей. Радиус скругления, микроструктура, атомная решётка. Там, где видится «линия», происходит сложное трёхмерное взаимодействие объёмов.
Линии там нет. Есть только решимость не замечать толщину.
Это не «другой взгляд». Это не то, что «можно рассматривать иначе».
В физическом мире линия не существует.
И плоскость не существует.
Точки нет.
Они никогда не существовали. Они всегда были мерами, а не вещами. Инструментами, а не реальностями. Возможностями говорить, а не способами быть.
То, что человечество веками принимало инструмент за реальность, — не ошибка. Это системное искажение зрения, длиною в две с половиной тысячи лет.
Мы не вносим поправку в эту традицию.
Мы выходим из неё.
9. Открыть глаза
Что значит «открыть глаза на очевидное»?
Перестать принимать метод за онтологию.
Помнить: «линия» — мысленный предел, а не вещь.
«Плоскость» — удобная модель, а не устройство реальности.
«Точка» — ноль, а нуля в природе нет. Есть бесконечно малое, но бесконечно малое всё ещё трёхмерно.
Мир никогда не ждал, пока его соберут из точек.
Он уже был собран.
Точка — не атом мира.
Точка — конец предложения.
(91) Квантовая история квантовой физики
Эссе о том, как наука искала реальность и нашла себя на грани
Пролог: Наука, как биография Абсолюта
Вся история человеческой мысли — это история попыток поймать Бога за руку. Сначала мы искали его на небе, потом в камне, потом в числе. Физика стала самой дерзкой попыткой: описать Творца на языке уравнений, загнать Абсолют в клетку причин и следствий.
Но случилась ирония, достойная греческой трагедии. Дойдя до нынешней вехи на своем пути, физика обнаружила, что клетка пуста. А Бог, которого она искала, всё это время сидел у физика на плече и наблюдал за тем, как тот что-то ищет.
Эта работа не про историю физики. Это квантовая история физики. То есть история, в которой прошлое науки не фиксировано, будущее не предопределено, а единственная реальность — это момент осознания, который происходит именно сейчас, пока вы читаете эти строки.
Часть первая: Античность или Рождение Идеального
Глава 1. Демокрит и тень атома
Всё началось с вопроса: «Из чего состоит мир?»
Демокрит ответил: «Из атомов и пустоты». Это была гениальная мысль. Демокрит впервые наметил грань в структуре материи. Атом — это предел делимости. Дальше дробить нельзя. За этой гранью только пустота, небытие.
Но атом Демокрита был идеален. Его нельзя было увидеть. Он существовал только в уме философа.
Уже тогда, на заре науки, реальное (камень, например) было описано через идеальное (мысль об атоме). Физика начала свою историю с признания: на дне реальности лежит образ.
Глава 2. Платон: Пещера и грань
Платон пошел дальше. Он сказал, что мы видим не вещи, а тени вещей. Мир это пещера, а мы в ней узники, смотрящие на стену.
Где в этой модели проходит грань настоящего?
Грань, это поверхность стены пещеры. С одной стороны реальные предметы (носители теней), с другой - тени (их образы).
Человек находится на грани. Он не может повернуться к источнику света (к идеальному), но он уже не полностью во тьме (в материальном).
Платон, сам того не ведая, создал первую квантовую теорию познания: в ней мы обречены жить на грани интерференции между миром идей и миром вещей.
Часть вторая: Классика, или иллюзия Реального
Глава 3. Ньютон: Часы, которые идут без свидетеля
Ньютон совершил революцию. Он объявил, что время и пространство абсолютны. Они существуют сами по себе, независимо от того, смотрит на них кто-то или нет.
Это был акт величайшей смелости и величайшего самообмана.
Ньютон создал мир, в котором Бог (если принять метафору деизма) завел часы и ушел. Мир, где прошлое жестко определяет будущее через уравнения.
Но где в этой картине спряталась грань настоящего?
Она исчезла. Настоящее стало просто математической точкой на линии времени. Оно перестало что-либо значить. Сущее превратилось в функцию. Физика забыла, что уравнения пишет человек.
Ньютон изгнал наблюдателя из физики. За это потом пришлось платить.
Глава 4. Эйнштейн: Убийца времени
Эйнштейн нанес первый удар по ньютоновскому абсолютизму. Он показал, что время течет по-разному для разных наблюдателей. А потом его учитель Минковский добил классическую картину, заявив: «Отныне время само по себе и пространство само по себе превращаются в тени, и лишь особого рода их союз сохранит независимую реальность».
Эйнштейн, развивая идеи Минковского, пришел к концепции "блок-вселенной" — модели, где прошлое, настоящее и будущее одинаково реальны, а течение времени объявлено иллюзией.
Это был момент истины, который физика не осознала до конца. Но если всё сразу существует, то где же мы? Где наше «сейчас»?
Последовал такой ответ Эйнштейна: «Для нас, убежденных физиков, различие между прошлым, настоящим и будущим — не более чем упорная иллюзия».
Он подвел физику к грани, но не решился шагнуть за нее. Он объявил настоящее иллюзией, но не спросил: «А кто же тогда тот, кому эта иллюзия является?»
Часть третья: Кванты, или Возвращение Наблюдателя
Глава 5. Бор и Гейзенберг: Призрак в машине
Квантовая механика вернула в физику то, что Ньютон изгнал, а именно наблюдателя.
Гейзенберг ввел принцип неопределенности. Нельзя знать одновременно, где находится частица и куда она летит. Наблюдение меняет реальность.
Бор сформулировал принцип дополнительности. Частица одновременно и волна, и корпускула. Она ведет себя так, как мы решим, посмотрев на нее.
Физики в ужасе заговорили о «влиянии сознания на материю». На самом деле произошло другое: квантовая механика вновь обнаружила, что реальность — это только грань.
Частица «прячется» в настоящем. До измерения у нее нет прошлого (траектории) и нет будущего (импульса, определенного заранее). У нее есть только вероятность проявиться здесь и сейчас.
Квантовая физика стала первой наукой, которая описала поведение объекта на грани бытия и небытия.
Глава 6. Шрёдингер и его кот: Трагедия грани
Эрвин Шрёдингер придумал своего кота, чтобы доказать абсурдность квантовой механики. Кот и жив, и мертв, пока мы не откроем ящик.
Но кот Шрёдингера — это идеальная иллюстрация нашей теории.
Кот — не жив и не мертв. Кот находится на грани. Он существует в чистом настоящем, вне категорий прошлого (жил/не жил) и будущего (умрет/выживет).
Открытие ящика (акт наблюдения) — это коллапс. Мы своим вниманием вырезаем из суперпозиции одну реальность и отправляем другую в тень вероятности.
Кот умирает не в момент открытия ящика. Кот умирает в тот миг, когда мы перестаем держать его в настоящем своим незнанием.
Глава 7. Фейнман и сумма историй или Прошлое как опция
Ричард Фейнман предложил свой формализм: частица идет из точки А в точку Б не по одной траектории, а сразу по всем возможным.
Она идет прямо, идет по кривой, идет через Андромеду, идет вчера, идет завтра. А потом все эти траектории складываются, интерферируют, и рождается вероятность.
Фейнман математически доказал то, что мы утверждаем философски: у частицы нет одного прошлого. Прошлое — это веер возможностей, такой же, как будущее.
Частица не была где-то. Она могла быть везде.
Квантовая физика вплотную подошла к созданию квантовой истории. Остался один шаг: понять, что это относится не только к электрону, но и к нам.
Часть четвертая: Квантовая история — Физика обретает себя
Глава 8. Синтез: Грань как единственная реальность
И вот здесь начинается поле нашей работы. Мы берем всё, что создала физика за 2500 лет, и делаем последний шаг.
Атом Демокрита — это грань деления.
Тени Платона — это грань восприятия.
Блок-вселенная Эйнштейна — это грань, увиденная из вечности.
Кот Шрёдингера — это грань между жизнью и смертью.
Траектории Фейнмана — это грань между всеми возможными вариантами прошлого.
Физика всегда описывала грань. Она просто не знала об этом.
Квантовая история квантовой физики — это рассказ о том, как наука постепенно, от эпохи к эпохе, подбиралась к истине: нет никакого «мира самого по себе». Есть только грань, на которой мир встречается с наблюдателем.
Глава 9. Сознание, как коллапс вселенной
Если всё, что мы сказали, верно, то физика неизбежно приходит к вопросу о природе наблюдателя.
Кто тот, кто стоит на грани?
Кто тот, для кого существует «сейчас»?
Ответ, который мы предлагаем, страшен и прекрасен одновременно.
Наблюдатель — это не функция мозга.
Наблюдатель — это сам акт существования грани.
Вселенной нет без наблюдателя не потому, что она «субъективна», а потому, что наблюдатель и есть та точка, где небытие становится бытием.
Сознание — это не продукт эволюции. Эволюция (прошлое) и есть продукт сознания, проецирующего грань назад.
Эпилог: Последний вопрос
Мы написали историю физики как историю поиска грани.
Мы показали, что каждый великий физик, часто сам того не ведая, описывал не мир, а отношение мира и наблюдателя.
Остается последний вопрос.
Если всё, что мы знаем о прошлом физики, это лишь вероятностная конструкция в настоящем,
Если сами законы Ньютона и Эйнштейна — лишь тени на стене платоновской пещеры,
То кто же написал эту работу?
Ответ:
Её написал тот, кто читает её последнюю строку.
Именно сейчас.
(92) Люди в футлярах
Эволюция чеховской метафоры
Когда в мае-июне 1898 года Антон Павлович Чехов писал рассказ «Человек в футляре», он вряд ли подозревал, что создаёт не просто литературный тип, а пророческую модель, которая спустя столетие обретёт новые, почти неузнаваемые формы. Учитель греческого языка Беликов, прячущийся от жизни в воротнике-стойке, тёмных очках и зонтике, казался современникам гротескным чудаком. Сегодня его потомки выглядят иначе — они красивы, успешны, идеально упакованы. И это, пожалуй, самое тревожное предвидение Чехова: футляр может стать настолько совершенным, что мы перестанем замечать отсутствие содержимого.
Классический футляр: защита от жизни
Чеховский Беликов — персонаж, которого невозможно полюбить, но можно понять. «Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было». Его футляр — это система тотальной защиты: калоши в любую погоду, зонтик в чехле, часы в футляре из серой замши, поднятый воротник. Даже лицо, как замечает рассказчик, кажется спрятанным.
Главная формула Беликова — знаменитое «как бы чего не вышло». Это не просто привычка, это мировоззрение. Он не пытается казаться лучше, чем есть. Его футляр безобразен, потому что он искренен: Беликов действительно боится жизни и не скрывает этого страха за красивой маской. Он живёт по жестким и незыблемым правилам, понимает только то, что запрещено, и любое отступление от порядка вызывает у него стресс.
Чехов показывает парадокс: этот запертый в себе человек обладает странной властью над окружающими. «Этот маленький, гаденький человек, ходивший в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет!» — восклицает Буркин. Футлярность оказалась заразной: под давлением Беликова коллеги боялись громко говорить, знакомиться, помогать бедным.
Инверсия пророчества: от защиты к презентации
Но прозрение, с которого начинается наш разговор, фиксирует важнейший сдвиг. Современный «человек в футляре» — это не Беликов, а его антипод.
Классический футляр был защитой от реальности. Новый футляр — это симуляция, инструмент презентации. Если чеховский герой прятался, потому что боялся, то современный герой предъявляет себя миру в идеальной упаковке, потому что боится, что без неё его не заметят. И если футляр Беликова был уродлив, то сегодняшние футляры прекрасны — они лощены, гламурны, фотогеничны. В них ходят «исключительно красивые, с прекрасными фигурами... футляры». И это меняет всё.
У Чехова футляр скрывал живую душу, и это было трагично. У нас футляр может не скрывать ничего — потому что душа уже атрофировалась, осталась только оболочка. Или, что точнее, оболочка и стала душой.
Три лика современного футляра
1. Цифровой футляр: симуляция личности
Самая очевидная инкарнация новой футлярности — виртуальное пространство. «Все зарегистрированы в социальных сетях. Уходят в них с головой, закрывшись за разнообразными аватарками, и отчаянно сопротивляются возвращению в настоящий мир, предпочитая реальному общению виртуальное».
Социальные сети предлагают идеальный футляр: никто не видит твоего лица, никто не поймёт, лжёшь ты или нет, ты можешь быть кем угодно. «В интернет-пространстве можно надеть маску, придумать образ, строить диалоги, используя чужие мысли». Человек конструирует своего цифрового двойника — успешного, остроумного, путешествующего, счастливого. И этот двойник часто оказывается убедительнее оригинала.
Человек не живёт — он транслирует жизнь.
2. Социально-психологический футляр: маска успеха
Другой тип современного футляра — это навязанные стандарты успешности. «Психологическим футляром можно считать неумение человека жить своей жизнью, стремление создать себе амплуа успешного и счастливого человека, страх попасть в нелепую ситуацию, боязнь осуждения».
Это футляр из правильных поступков, нужных должностей, модных покупок. Человек старательно лепит из себя «прекрасную фигуру» — идеального менеджера, образцового родителя, звезду вечеринок. Но это именно амплуа, роль. И вопрос «кто я на самом деле?» становится всё более тревожным и всё более запретным.
В школьных сочинениях сегодняшние подростки пишут об этом удивительно точно: «В настоящее время нас окружают так называемые "футляры", которые не могут полностью проявить себя и показать свои эмоции и чувства». При этом они замечают важный нюанс: «футлярность» может быть защитной реакцией на травлю, на непонимание. «После кибербуллинга футляр настигает человека от безысходности, и такие люди просто пытаются создать свой маленький мир, в котором им будет удобно и комфортно».
3. Литературная рефлексия: диалог с Чеховым
Русская литература не прошла мимо этой трансформации. В 1989 году Вячеслав Пьецух пишет рассказ «Наш человек в футляре», а в 2011-м Юрий Буйда — «Химич». Эти произведения позволяют увидеть, как меняется сегодня сама концепция футлярности.
Герой Буйды Сергей Сергеевич Химич — учитель химии, переведшийся в лаборанты. Коллеги считают его «человеком в футляре»: он медлителен, нерешителен, много времени проводит в своей лаборатории, читает Чехова. Но за этим внешним сходством с Беликовым скрывается нечто иное. Веселая и харизматичная коллега Ази, сначала подшучивающая над ним, вдруг открывает в нём «бездонную, интересную и по-своему храбрую душу».
Кульминация рассказа — финальная фраза Ази: «...ненавижу вашего Чехова! Не-на-ви-жу!». Что стоит за этой ненавистью? Осознание того, что чеховский ярлык, навешенный на живого человека, помешал людям увидеть его настоящим. Общество, вооружённое литературным клише, оказалось слепым и жестоким.
Исследователь О.В. Ройко отмечает важный сдвиг: если Чехов критиковал «футлярного» человека, то Буйда показывает социум, который «ополчается против человека, являя собой нежелание знать больше, чем видно с первого взгляда». Виноват не затворник, а толпа, не желающая заглядывать глубже оболочки.
Красота как последний аргумент
Вернёмся к исходному прозрению: «Будут ходить исключительно красивые, с прекрасными фигурами... футляры». Эта красота — не просто эстетическая категория. Это последний аргумент в пользу пустоты.
Когда форма совершенна, вопрос о содержании становится неприличным. Зачем вам душа, если у вас идеальный пресс и правильно выстроенный профиль в Instagram? Зачем вам внутренняя жизнь, если внешняя транслируется тысячам подписчиков? Современный футляр не защищает — он замещает.
Чеховский Беликов умер, лёжа в гробу, и это было названо его идеалом — футляром, из которого он уже никогда не выйдет. Сегодняшние «люди в футлярах» не умирают — они мерцают на экранах смартфонов, множат свои цифровые копии, существуют одновременно в нескольких реальностях. И их смерть (подлинная, биологическая) остаётся незамеченной — ведь футляр продолжает жить, его лайкают и постят.
Четвёртый лик: футляр материальный
Однако всё это — лишь промежуточные стадии. Наш прогноз идёт дальше: футляр из визуального, метафорического превратится в реальный, физический. На смену цифровым аватарам и социальным маскам придут искусственные лица и фигуры, в которые будут «помещать» людей, утративших (или не имевших) «правильную» форму. Это уже не симуляция, а буквальная замена тела.
Мы стоим на пороге эпохи, когда пластическая хирургия, генная инженерия, биопротезирование и 3D-печать органов сольются в единую индустрию производства человеческой внешности. Первые ласточки уже здесь: ботокс, филлеры, силиконовые импланты, пересадка волос, редактирование генома. Но это лишь цветочки. Ягоды — полное замещение естественных тканей искусственными, создание идеального тела по каталогу.
Представьте: человек, недовольный своей внешностью, больше не обязан годами работать над собой или принимать себя. Он просто заказывает новое лицо — у скульптора-дизайнера, выбирает фигуру из коллекции, а затем «надевает» их, как костюм. Или, точнее, ему пересаживают эти искусственные ткани, вживляют под кожу нано-сетку, меняющую контуры. Тело становится футляром, который можно сменить, как чехол для смартфона.
И здесь происходит удивительный переворот: уроды по сегодняшним представлениям станут красивее красавцев. Почему? Потому что естественная красота — это лотерея, случайный набор генов. Искусственная — это точный расчёт, воплощение идеала, доступное каждому, кто готов заплатить. Красавец, получивший свою внешность от природы, будет выглядеть старомодно, «сыро», непрофессионально рядом с идеально сконструированным лицом. Его нос, пусть и правильный, окажется всего лишь биологическим артефактом, тогда как у соседа — нос, спроектированный нейросетью и напечатанный на биопринтере, с заданной симметрией и идеальной фактурой кожи.
Это будет общество лягушек-царевн — с той лишь разницей, что они будут не сбрасывать лягушачью кожу, обретая человеческий облик, а одевать искусственную красоту поверх изначального уродства. Или даже замещать себя целиком. Царевна больше не превращается в человека из лягушки — она навсегда остаётся лягушкой, спрятанной под идеальным футляром.
В этом мире вопрос «что у тебя внутри?» станет бессмысленным. Внутри может быть кто угодно: уродливый, больной, старый, злобный, пустой — но внешняя оболочка будет сиять безупречностью. Футляр окончательно победит содержание.
От футляра к футляру: эволюция продолжается
Чехов устами Буркина произнёс пророческие слова: «Сколько таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!». Он оказался прав не только количественно, но и качественно. Футлярность мутирует, приспосабливается, становится всё более изощрённой.
Беликов был смешон и жалок. Сегодняшний «человек в футляре» часто вызывает зависть и желание подражать. Его футляр — дорогой костюм, успешная карьера, эффектный блог. И это, пожалуй, главная победа футляра: он перестал восприниматься как тюрьма и стал восприниматься как норма.
Когда футляр станет буквальным — из плоти и силикона, из напечатанных на 3D-принтере черт, — исчезнет последняя граница между внутренним и внешним. Человек превратится в матрёшку: внутри одной оболочки будет другая и так до бесконечности.
Философ Жан Бодрийяр предупреждал о наступлении эры симулякров — копий без оригинала. Мы стоим на пороге симулякра телесности: идеальные тела, за которыми нет ничего «подлинного». Только футляр, и ничего внутри.
Парадокс, который уловил Чехов: стремление защититься от жизни оборачивается отказом от жизни. Неважно, уродлив этот защитный панцирь или прекрасен, метафоричен или материален.
Как героиня Буйды, мы можем однажды закричать: «Ненавижу вашего Чехова!» — но уже поздно. Чехов всё сказал. Осталось только услышать.
(93) Назначение экономики
Назначение экономики: системно-теоретический анализ
Введение: проблема дефиниций и терминологическая многозначность
В современном российском дискурсе понятие «экономика» выступает как полисемантический конструкт, охватывающий всю совокупность финансово-хозяйственных отношений. Узуальное выражение «темпы развития экономики» репрезентирует её синонимичность материальному производству, народнохозяйственному комплексу и товарообразующей системе.
Экономика в общепринятой парадигме предстает как целостный, сегментируемый объект без потери идентичности. Глобальная экономическая система инкорпорирует национальные экономические подсистемы. Декомпозиция продолжается на мезо- и микроуровнях: мы оперируем категориями «отраслевая экономика», «региональная экономика», «экономика поселения» и «экономика хозяйствующего субъекта» (предприятия, банка, торгового комплекса). Внутри этих субъектов функционируют экономические службы с соответствующим персоналом (экономисты, ведущие экономисты, главные экономисты).
Данный пласт относится к сфере экономической практики (economic practice). Параллельно существует теоретическая экономика (economic theory). Академическая экономика стратифицирована на множество дисциплин, включая экономику машиностроения, строительства, труда, материально-технического снабжения.
Лексическая уникальность термина «экономика» проявляется в его семантической совместимости с модификаторами «микро-» и «макро-». Необходимо отметить, что ни одна другая сфера интеллектуальной деятельности не использует подобную дихотомию. Физика, химия, биология, медицина, философия, педагогика не разделяются на микро- и макроуровни в рамках собственной номенклатуры.
В Российской Федерации издание «Экономика и жизнь» имплицитно указывает на дихотомию экономики и жизненного мира, не проясняя онтологический статус первого.
Существуют непротиворечивые тезисы о различных «концентрациях» экономики. В её наиболее концентрированной форме, по В.И. Ленину, она трансформируется в политику, тогда как в исходном состоянии, по мнению многих исследователей, сводилась к домоводству (oikonomia).
Английский термин «economics» переводится на русский как «экономика», что создаёт семантическую перегрузку из-за множественности значений русского эквивалента.
Термин «economics» был введён Альфредом Маршаллом как неологизм, обозначающий не просто «economy» (хозяйство), «political economy» (политическая экономия), «economic theory» (экономическая теория) или «economic science» (экономическая наука), а специфический синтез политической экономии и математического аппарата. Этот синтез воспринимался как качественный скачок в экономической методологии.
Конвергенция гуманитарных наук и математики на рубеже XIX–XX веков была общей эпистемологической тенденцией. Дж. М. Кейнс, биограф Маршалла, отмечал, что идея применения математики в экономике уже была интеллектуальным трендом, но Маршалл систематизировал её, опираясь, в частности, на работу Антуана Курно «Математические принципы теории богатства». Кейнс рассматривал это как естественную реакцию Маршалла-математика на труды Рикардо и алгебраические интенции Дж. С. Милля.
Некоторые исследователи видят во введении термина «economics» попытку придать понятию «политическая экономия» более прикладной характер. Однако современная «economics» остаётся преимущественно теоретической дисциплиной. При акценте на математику и статистику возникает «эконометрика».
Комбинация Маршалла «политическая экономия + математика» сама по себе не является определением предмета.
Определения появились позднее. Одно из первых сформулировал Лайонел Роббинс: «Economics изучает человеческое поведение как отношение между целями и ограниченными средствами, которые могут иметь альтернативные применения».
Согласно учебнику С. Фишера, Р. Дорнбуша и Р. Шмалензи: «Экономика — это дисциплина, изучающая, каким образом общество с ограниченными дефицитными ресурсами решает, что, как и для кого производить».
К. Макконнелл и С. Брю определяют предмет economics как «поиск эффективного использования редких ресурсов в производстве товаров и услуг для удовлетворения материальных потребностей».
П. Самуэльсон и В. Нордхаус предлагают определение, согласно которому «economics» представляет собой объединение микро- и макроэкономики: «Экономика — это наука о том, как общество использует ограниченные ресурсы для производства ценных товаров и распределяет их между различными группами населения... Макроэкономика изучает функционирование экономики в целом, микроэкономика анализирует поведение отдельных компонентов: отраслей, фирм, домохозяйств».
Авторы последнего определения создали внутренне противоречивую конструкцию: две науки, объединённые одним названием, не могут иметь единый предмет исследования. Однако сам факт признания деления «economics» на самостоятельные направления является существенным.
Множество существующих определений сходятся в главном: «Economics» — наука, изучающая способы распределения ограниченных (редких) ресурсов для производства материальных благ.
Анализ этих дефиниций позволяет заключить, что их авторы пытаются сформулировать сверхзадачу экономики, возлагая на «economics» функцию теоретического обоснования и осмысления распределения редкостей.
В самой трактовке «economics» как пособия по распределению редкостей заложена существенная доля умозрительности. В учебниках «economics» отсутствуют как методы определения степени редкости ресурсов, так и методы их распределения. В реальной практике не существует профессиональной деятельности, направленной на формирование решений в формулировке данных определений.
Эти определения могли бы быть корректны при условии дискретности хозяйственной практики, когда в некий момент общественные институты могли бы дифференцировать ресурсы по степени редкости и распределять их. Однако практики-экономисты не занимаются выявлением редкостей и их распределением.
Любое определение условно. Определение предмета экономики (economics) — сложный вопрос, ответ на который следует искать в генезисе этой интеллектуальной деятельности.
Генезис экономической мысли: три источника
Принято считать, что экономика как дисциплина начинается с Ксенофонта. Его «Домострой» часто цитируется в современной литературе, однако преимущественно используется лишь его название для характеристики примитивного уровня экономических знаний, ограниченного домоводством. Этот «факт» якобы свидетельствует о прогрессе от управления домашним хозяйством до управления глобальной хозяйственной системой.
В «Трактате политической экономии» А. Монкретьена содержатся не только советы по управлению государственным имуществом, но и вводится сам термин «политическая экономия», противопоставляемый античным представлениям об управлении частными хозяйствами.
Представления об ограниченности изначальной экономики домоводством сомнительны. Платон в «Государстве» разграничивал науки, выделяя в математике земную и небесную области. Все естественные науки проходили путь от простого к сложному. Экономика, претендующая на статус науки, также апеллирует к этой последовательности: от «Домостроя» к современным теориям.
Экономика (экономия) в представлении Аристотеля и Ксенофонта существенно отличалась от современных воззрений, представляя собой технологию ведения домашнего хозяйства. «Домострой» Ксенофонта — это сборник наставлений по управлению имением, земледелию, садоводству, обращению с людьми. Экономики в современном понимании в нём нет, за исключением идеи превышения доходов над расходами как источника богатства.
Понятие «наука» во времена Ксенофонта отличалось от современного. В диалоге Сократа и Критобула наука отождествляется с передовым опытом.
Интересно, что работа Ксенофонта «О доходах» (Peri poron), посвящённая экономической модели развития Афин, практически не упоминается в экономической литературе. В ней предложена модель развития, обоснованная географическими, природными, сырьевыми, демографическими факторами, и она представляет собой образец «концентрированной экономики», неотделимой от политики.
Аристотель различал два вида богатства: натуральное и денежное. Науку о натуральном богатстве он называл «экономией», о денежном — «хрематистикой». Таким образом, уже у античных мыслителей можно обнаружить три направления:
1. Управление домашним хозяйством — экономия.
2. Управление процессом накопления богатства — хрематистика.
3. Управление государством — полисономия (авторский термин, введённый по аналогии).
Третье направление системно рассматривалось древними греками (на примере работы Ксенофонта «О доходах»), но не было формализовано в виде наставлений, подобных «Домострою».
«Большой взрыв»: истоки социально-экономических отношений
Реконструкция процесса формирования экономики в доисторический период носит гипотетический характер («экономическая археология»). Появление социума можно описать в режиме «Большого взрыва» — момента, когда человеческое общество столкнулось с проблемами, породившими зачатки философии, физики, математики, психологии и экономики.
Экономика в этом ряду занимает особое место, так как наиболее тесно связана с проблемой выживания. «Большой взрыв» проявился в переходе к обобществлению добытого продукта и созданию договорных правил его дележа.
Ключевые моменты гипотетической реставрации:
1. Обобществление продукта, добытого коллективными и индивидуальными усилиями.
2. Формулировка и принятие правил дележа совокупного продукта, не основанных исключительно на инстинкте.
Сочетание этих условий создаёт процесс, аналогичный формированию и исполнению бюджета в натурально-вещественной форме. Возникновение осмысленных правил дележа представляет собой занятие прото-экономикой. Здесь формировались основы будущего категориального аппарата экономики, решались социальные задачи (учёт потребностей немощных) и возникал элемент неопределенности (как делить, сколько оставлять в запасе).
На заре цивилизации ставилась и решалась задача нахождения равновесного состояния через соблюдение пропорций. Проблемы дележа, возникшие тогда, остаются актуальными и сегодня (например, определение доли бюджета на оборону). Алгоритм формирования конкретных цифр часто непрозрачен.
Переход от прото-экономики к экономике начинается с периода образования семьи и завершается изобретением денег. Распад родового строя создал основу для будущего деления на микро- и макроуровни. Семья сформировалась как элемент хозяйственной системы под влиянием денежного обращения.
Деньги — ключевое изобретение, трансформировавшее человеческое сообщество в общество. Они позволили соизмерять разнородные блага (формируя себестоимость как совокупность труда, машин, энергии, материалов), сопоставлять прошлое и настоящее (капитальные и текущие затраты).
Натуральный обмен не является элементом экономики в полном смысле. Экономика возникает в момент принятия свободного осознанного управленческого решения на основе анализа альтернатив использования полученных за товар денежных средств.
Источник богатства: энергетическая парадигма
Деньги позволяют находить в разнородных товарах нечто общее — стоимость. Стоимость — абстракция, за которой стоит субстанция, отражаемая в деньгах. Вопрос об источнике богатства давно является предметом дискуссий.
Исторический экскурс:
· Фома Аквинский: божественная природа богатства, деление на естественное и искусственное.
· Монкретьен (меркантилизм): источник — внешняя торговля.
· Уильям Петти: богатство возникает из взаимодействия труда и земли.
· Физиократы: истинное богатство — продукты сельского хозяйства.
· Адам Смит (трудовая теория стоимости): единственный источник стоимости — труд (живой и овеществлённый).
· Давид Рикардо: стоимость создаётся трудом, прибыль — неоплаченный труд рабочего.
· К. Маркс и Ф. Энгельс: развитие трудовой теории, концепция прибавочной стоимости.
Дискуссия об источнике богатства фактически прервалась на Марксе. Последующие поколения экономистов сосредоточились на вызовах времени, а идея эквивалентности стоимости затратам труда устоялась.
Концепция эксплуатации человека человеком политически продуктивна, но, по мнению автора, верна лишь наполовину. Существует эксплуатация Человека Природой, а классовая борьба — это борьба за перераспределение энергетического «пирога», отобранного у природы.
Источником богатства является энергия природных сил. Назначение человеческого труда — преобразование энергии природы в формы, доступные для потребления. Труд не является источником богатства, поскольку:
1. Он не добавляет дополнительную энергию, а лишь преобразует взятую у природы, с неизбежными трансформационными потерями.
2. Совокупное богатство растет по мере сокращения трудового присутствия в материальном производстве и замещения трудовых усилий работой природных сил.
3. Создание материального богатства не является конечной целью; его рост позволяет увеличивать массу свободного времени для творческого развития.
Общественное богатство — это преобразованная и подготовленная к потреблению энергия природы. Цена товара и величина аккумулированной в нём природной энергии не совпадают, но в массе коррелируют.
Управление и экономика: функциональная взаимосвязь
Цепь от добычи природной энергии до потребления состоит из процессов общественного производства, обращения, накопления, распределения и перераспределения материальных благ. Проблемы организации этих процессов на всех уровнях решаются системой управления.
Экономика, как сфера деятельности, обладает свойством «экономизации»: она трансформирует соприкасающиеся с нею формы деятельности (маркетинг, менеджмент, государственное управление) в экономические дисциплины. Родовой признак, позволяющий отнести эти направления к экономике, — использование стоимостных показателей.
Стоимостные показатели позволили сформировать единые народнохозяйственные комплексы, создать органичную систему управления. Это основной инструмент экономики для выполнения её функций, включая прогнозирование.
Широкая экспансия экономики создаёт иллюзию, что она определяет направление процессов управления. Однако это не так. Ответственные управленческие решения никогда не принимаются только на основе экономических доводов. Управление (власть) подразумевает ответственность, экономика — безответственна и является лишь элементом управления.
Одно из утилитарных назначений экономики — обеспечение процессов управления оперативной, систематизированной информацией, включая оценку ситуации и прогноз.
Главная проблема управленческой деятельности — обеспечение устойчивости хозяйственной системы в процессе её развития и трансформации. Диспропорции являются как следствием развития, так и реакцией на внешние факторы и конкуренцию. Усилия управления по приведению системы в равновесие также могут создавать диспропорции.
Экономика обладает методами фиксации и оценки диспропорций. Основной способ обеспечения устойчивости — коррекция структуры совокупности ресурсов для достижения пропорциональности.
Управляющие воздействия направлены на изменение структуры ресурсов. Например, убытки предприятия могут корректироваться через изменение структуры оборудования, кадров, материалов, энергозатрат, выпускаемой продукции. Падение курса национальной валюты может повлечь изменения в структуре государственных финансов, заимствований, активов банков. Дефицит бюджета, инфляция, безработица — индикаторы диспропорций, устраняемые через изменение структур (бюджета, распределения доходов и т.д.).
Экономическая система изменяется под воздействием экзогенных (внешних, формируемых управлением) и эндогенных (внутренних, имманентных) факторов. Система самонастраивается, стремясь к пропорциональности. Безработица, инфляция, дефицит — не только индикаторы неравновесия, но и отражение процессов приведения системы в равновесное состояние.
Преодоление кризисов — алгебраическая сумма действия экзогенных и эндогенных факторов. Доля каждой группы в решении конкретной проблемы не поддаётся точному измерению.
Обеспечение равновесного развития подобно балансированию акробатов на раскачивающемся канате с разнонаправленными ориентирами.
Равновесие достигается формированием пропорциональной структуры ресурсов. Поиск оптимальных пропорций — ключевая проблема экономики. Важнейшая пропорция — между потреблением и накоплением. Межотраслевые, внутриотраслевые, ресурсные пропорции корректируются в процессах управления.
Диспропорциональность — перманентное состояние любой хозяйственной системы. Пропорциональность — идеальное, часто мгновенное состояние, опровергаемое практикой развития. Цель управления — построение гармоничной, динамично развивающейся системы без внутренних диспропорций.
Проблема «редкости» ресурсов, упомянутая в определениях economics, не беспочвенна. Поиск равновесия приводит к выявлению дефицитных, лимитирующих ресурсов и «узких мест». Экономика предлагает методы оценки эффекта для выбора технико-технологических новшеств, решающих проблему редких ресурсов.
Однако «редкость» ресурсов относительна и зависит от технологии и продукции. Проблемы распределения лимитирующих ресурсов решаются на уровне фирм и предприятий, а не на государственном уровне. Поэтому тезис о том, что «общество решает, что, как и для кого производить», ошибочен. Кроме того, на уровне предприятия распределение ресурсов относится к компетенции технологических, а не экономических служб.
Содержание определений economics становится понятнее, если учесть, что хозяйственная система никогда не находится в состоянии, позволяющем выстроить её заново. Ресурсы государства, региона, предприятия уже распределены, решения осуществляются. Свобода воли управляющего органа ограничена инерционным трендом системы.
Даже государственный бюджет в основном складывается до начала разработки: существуют обязательства (содержание школ, больниц, армии, долгосрочные заказы). Корректировки в его структуру вносятся не только из-за диспропорций, но и под влиянием иных, внеэкономических факторов.
Проблема поиска равновесия по-разному ставится и решается в различных областях единой системы. Управленцы в производстве, обращении-накоплении и распределении нуждаются в разнокачественных интеллектуальных продуктах, формируемых разными методами.
Можно выделить три страты в глобальной системе управления:
1. Управление продукто-товаро-услуго-образующей (производственной) деятельностью.
2. Управление финансовой системой общества.
3. Государственное управление.
Им соответствуют три ветви экономики:
· Микроэкономика (экономия).
· Экономика финансов (хрематистика).
· Макроэкономика (полисономия).
Эти направления нельзя однозначно трактовать как иерархическую систему с жёсткой субординацией.
Сегодня можно говорить о существовании трёх существенно различающихся направлений в рамках единой интеллектуальной деятельности — экономики, создающих разнокачественные информационные продукты для управления на различных уровнях.
В рамках каждого направления решаются проблемы приближения к равновесию в своей области. Устранение диспропорций в одной области может формировать неравновесие в другой (например, сокращение издержек через снижение зарплат потенциально ведёт к безработице; борьба с инфляцией через повышение ставки меняет структуру финансирования производителей).
Информация для поиска равновесной структуры ресурсов существенно отличается в каждой из трёх областей управления. В рамках рыночно ориентированной экономики сформировались три обособленные исследовательские сферы. В практике хозяйствующих субъектов не применяются закон Вальраса или принцип Сэя. Государственное управление не меняется в зависимости от исследований по оплате труда в конкретной отрасли.
Использование результатов экономических исследований предполагает чёткие представления об их качествах. Большинство управленцев убеждены, что экономика поставляет им продукт научной деятельности. Так ли это?
Естественные и социальные науки: проблема демаркации
Среди классификаций наук наиболее убедительно деление на естественные и гуманитарные (общественные). Экономика считается гуманитарной наукой.
Автор, имея опыт работы в Объединённом институте ядерных исследований (ОИЯИ), сравнивал фундаментальную физику с экономикой. Шутка физиков о делении наук на естественные и противоестественные, хотя и вызывающая, содержит рациональное зерно. Сегодня автор склонен согласиться с этим делением в том смысле, что экономика, если идентифицировать физику как науку, ею не является, или наоборот.
Деление наук на точные и гуманитарные по объекту изучения (природа и дух) связано с именами В. Дильтея и В. Виндельбанда (Баденская школа неокантианства). Однако эта классификация не установила отношения равноправия между составляющими. Грандиозные успехи естественных наук в конце XIX века привели к пересмотру приоритетов в познании. Спекулятивная философия была отвергнута, наука объявлена единственным эффективным способом взаимодействия с миром.
Отличие экономики от естествознания проявляется во многих аспектах. Законы естествознания взаимосвязаны и стабильны. «Законы» гуманитарных наук часто не переживают своих авторов. Гуманитарные науки с лёгкостью присваивают звание «закон» сомнительным логическим построениям (например, закон стоимости в марксизме или закон предельной полезности).
Требования к науке (верифицируемость, фальсифицируемость, воспроизводимость, системность) строги. Стремление соответствовать им привело на рубеже XIX–XX веков к попыткам переноса физико-математических методов в другие дисциплины. В социологии (изначально «социальной физике» О. Конта) это дало определённые результаты. В этом же русле сформировалась «economics».
Отнесение гуманитарных исследований к научным часто основывается на факте присутствия в них творческого труда. Однако знание должно не только родиться, но и состояться: оформиться, быть проверенным и признанным научным сообществом. Главнейшее требование — абсолютная, проверяемая возможность воспроизведения результата.
Если эти условия не выполняются, возникает опыт. Опыт основан на творчестве, но это локальное, индивидуальное творчество. Опыт предшествует знанию, может превратиться в него, а может и нет. Естественные науки черпают в опыте гипотезы. Знание бессмертно, опыт может умереть со своим носителем. Опыт — это венчурное (рискованное) знание.
Научное знание абсолютно (закон Ома не зависит от местоположения), опыт относителен (опыт обогрева жилища в Якутске бесполезен во Флориде). Опыт заключается в фиксации повторяющихся событий и причинно-следственных связей. Огромная область опыта — жизненный опыт, формализуемый в традициях, морали, искусстве... и в экономике.
Представители фундаментальной науки утверждают, что её конечное назначение — производство знания, открытие тайн мира. Экономика же настаивает на практической, прикладной ценности своих результатов.
Побудительным мотивом развития естественных наук является любопытство, подкреплённое практической полезностью. Стимул развития наук об обществе — забота о выживании. Прямая полезность их результатов спорна, но общество интуитивно поддерживает это направление как элемент защиты от хаоса.
Хозяйственная деятельность базируется на естественном фундаменте, изучаемом естественными науками. Но процессы общественных взаимодействий выпадают из сферы их компетенции.
Позиционируя себя в природной среде, человечество применяет законы физики, но люди взаимодействуют по другим законам. В общественной сфере фундаментальные законы физики неприменимы (сила действия не равна силе противодействия).
Принципиальные отличия двух сфер:
· Субъект деятельности: естествоиспытатель нивелирует личностные параметры; гуманитарий (историк, герменевт) должен «вжиться» в материал.
· Влияние на объект: естественные науки, изменяя материальное производство, влияют на общественные взаимодействия, но не меняют законы материи. Гуманитарные науки сами воздействуют на изучаемый объект (общество, индивид), что может привести к его изменению и исчезновению изучаемых тенденций (явление рефлексивности).
· Точность и прогностический потенциал гуманитарных наук несопоставимы с естественными.
· Дж. Сорос точно определил это различие: экономические события включают мыслящих участников, которые могут изменять правила системы в силу своих представлений о них.
Вопрос о научном статусе затрагивает существенные интересы. Отстоять звание науки — значит защитить право на существование соответствующего вида познания. Успехи естественных наук (полёт в космос) трудно противопоставить интуиции и уникальности события, что маргинализировало иные способы познания.
Наука воспринимается через призму практической пользы. У ряда гуманитарных дисциплин сформировался «комплекс неполноценности» из-за неспособности воздействовать на объект «научными» методами. Этика, эстетика, теология оказались в «гетто ненаучности», но продолжают существовать. Гуманитарные науки вынуждены постоянно отстаивать статус своей «научности». Экономика находится в этом ряду.
Статья Джона Кэя в Financial Times («Почему показатели, мягкие или жесткие, никогда не заменят глаза и уши») перекликается с этими мыслями. Кэй отмечает, что счастье общества или прогресс цивилизации — многомерные понятия, определяемые субъективным согласием, а не объективным измерением. Учёные и экономисты сопротивляются применению «мягких» (оценочных) данных, стремясь всё выразить в цифрах, что может доходить до абсурда. Прибыль и производительность — «мягкие» данные, подверженные манипуляциям (пример Enron). ВВП — не мера производства или потребления, а цифра, получаемая в результате следования условностям международной статистики. Динамика ВВП что-то говорит о процветании, но статистика — помощник, а не замена тому, что видят глаза и слышат уши.
Экономика — наука? Критический анализ статуса
Вопрос о научном статусе экономики занимает многих интеллектуалов. Например, лауреат Нобелевской премии по экономике (2000) Даниел Макфадден выступил с докладом «Rationality for economists?» («Думают ли экономисты?»).
При анализе статуса economics исходим из признания трёх его ветвей (микроэкономика, экономика финансов, макроэкономика). В каждом направлении присутствуют элементы научного антуража (издания, учёные советы, степени). Максимальное общественное признание научного качества претендует макроэкономика (полисономия).
Доказательства в пользу научности экономики варьируются от аналогии процедуры присуждения Нобелевских премий (по экономике и физике) до наличия неких «бесспорных истин».
Премии памяти Нобеля по экономике действительно присуждаются. Однако профессиональный состав лауреатов (многие — математики по образованию) и практические провалы (крах фонда Long-term Capital Management, использовавшего стратегии нобелевских лауреатов 1997 года) заставляют задуматься. В науке проверка практикой должна предшествовать признанию.
Вопрос о «бесспорных экономических истинах» более содержателен. Густав Шмоллер утверждал, что экономических законов не существует. Вильфредо Парето в ответ спросил, можно ли бесплатно пообедать в ресторане. Невозможность этого, по Парето, и есть естественный экономический закон.
Однако с позиций науки невозможность бесплатного обеда — не закон, а возникший на определённой стадии развития общества, изредка нарушаемый порядок (опыт). Закон, открытый наукой, не знает временных границ и исключений (закон всемирного тяготения невозможно обмануть).
Отсутствие чётких критериев истинности приводит к отстаиванию экономических закономерностей на эмоциональном уровне. Пример из мемуаров Е. Гайдара: профессор Р. Дорнбуш был насторожен, ожидая, что российские реформаторы будут доказывать неприменимость стандартных зависимостей в постсоветских условиях, а когда убедился в обратном, перешёл к обсуждению конкретных проблем. Таким образом, в распоряжении учёного — лишь подвергаемая сомнению гипотеза. В этом и состоит сила и слабость экономики.
Естественные науки возглавляют прогресс, их законы трансформируются в технологии. Экономика идёт за практикой. Она может объяснить произошедший кризис, но теория кризисов появилась лишь после того, как они случились. Экономика способна прогнозировать с неопределённой надежностью только те события, которые уже происходили. Она не может «придумать» качественно новые явления.
Экономика всегда даёт картину прошлого или новое в красках прошлого. В ней нет «строгих доказательств». Все её достижения — логические построения или гипотезы разного уровня правдоподобия.
Экономика — самостоятельное направление интеллектуальной деятельности, принципиально отличающееся от естественнонаучного. Она обобщает опыт финансово-хозяйственной деятельности, предлагая управлению информацию для снижения неопределённости и избегания ошибок прошлого.
Показательный пример — реакция на кризис 2000 года (падение Nasdaq). Американские финансовые власти, вооружённые опытом 1929 года, не стали повторять ошибок ФРС (жёсткая монетарная политика), что, возможно, локализовало кризис. Но строго доказать эту связь нельзя. Это предположение.
Конституирование экономической деятельности в системе общественных отношений напрямую зависит от признания экономики наукой. Отрицание её подобия естественным наукам натолкнётся на интересы групп, строящих бизнес на реализации внешних атрибутов научности.
Экономические исследования содержат элементы научной деятельности: сбор, систематизация, обработка, анализ информации, формирование гипотез. Однако происходит надлом: гипотеза не может быть экспериментально проверена. Критерием истинности становится сумма мнений специалистов. Даже в теоретической физике узкий круг учёных не свободен от необходимости экспериментального подтверждения.
Экономические теории принципиально не могут быть подтверждены или опровергнуты методами корректных экспериментов. Чтобы признать влияние трудов Кейнса, человечеству нужно было бы прожить одно и то же историческое время дважды: с ними и без них.
Экономика, в отличие от естественных наук, не обладает абсолютной универсальностью. Нельзя говорить о глобальной общечеловеческой экономике; она различна для Японии, Китая, Австралии, Дании. Наука аполитична и беспристрастна. Экономика обслуживает и формирует национальные интересы, поэтому, как минимум, не беспристрастна.
Указанные особенности позволяют экономическим теориям бесконечно отрываться от практики. Экономисты совершенствуют мистический образ финансово-хозяйственной системы, существующий лишь в их умах.
Разрыв между практикой и теорией определяется системой общественных отношений. Практики (руководители, госуправленцы) не готовы критически оценить качество экономических исследований. Исследователи, не имеющие практического опыта, не способны оценить практическую значимость своих гипотез. В деятельности миллионов хозяйствующих субъектов не применяются результаты макроэкономических исследований. Руководители считают свой случай уникальным и предполагают, что где-то экономические разработки всё же работают, но не находят таких мест.
Требуется уровень независимости и успешности основателя Wal-Mart Сэма Уолтона, чтобы заявить: «Мне наплевать на то, что мы живем не по чьим-то там теоретическим прожектам... Это не имеет ровным счетом никакого значения».
Наиболее соответствующим содержанию современной экономики представляется термин «учение». Учений, в отличие от науки, может быть много (что зафиксировано в названии дисциплины «История экономических учений»). Изменение термина будет способствовать очищению экономики от псевдонаучности, признанию её отличия от естественно-технических наук, напоминанию об ограничениях возможностей управления.
Использование термина «учение» предполагает существование профессионального сообщества, занятого изучением экономических взаимодействий. Отрицание подобия естественнонаучному статусу не означает признания «второсортности» экономики. Она потенциально не слабее физики, но относится к качественно иной области поиска Истины. Методологические основы физики и экономики предопределены разнокачественными характеристиками их объектов, имеющих принципиально разные формы стабильности и изменчивости.
Мерцающие тенденции: проблема устойчивости экономических закономерностей
Объект изучения экономики (потребительское поведение, формы взаимодействия) непостоянен. Тело в жидкости ведёт себя предсказуемо (закон Архимеда), а поведение потребителей изменчиво.
Экономика обходит эти препятствия методами статистики. Но на пути превращения в науку у неё есть более существенные ограничения.
Принципиальное различие: экономика и естествознание исследуют тенденции, различающиеся по продолжительности существования. Физические тенденции стабильны (чаще — вечны), их можно открыть, описать, воспроизвести и использовать.
В обществе на различных этапах возникают и исчезают формы взаимодействия людей. Во время их существования возникают тенденции, но время их жизни ограничено. Это — мерцающие тенденции.
Например, пропорции натурального обмена топоров на копья менялись, а затем исчезли вместе с самим обменом. Тенденция в изменении структуры феодальных поборов (барщина, оброк) исчезла вместе с феодализмом.
Нет «сквозных» экономических тенденций, проявляющихся в течение всей истории общества. Они возникают и исчезают быстрее, чем общественно-экономические формации. Такие тенденции нельзя «поймать», зафиксировать и окончательно описать. Нет формулы для определения экономического будущего.
Но экономика пытается прогнозировать, так как общество ждёт от неё надёжного прогноза. В основе любого прогноза лежит найденная тенденция. Экономика обнаруживает мерцающие тенденции, использование которых в прогнозе чревато получением результата «до наоборот».
Пример: кривая Филлипса. В 1958 году А. Филлипс на основе статистики Великобритании за 1861–1957 гг. опубликовал вывод об обратной связи между динамикой инфляции и безработицы. Позднее П. Самуэльсон и Р. Солоу подтвердили это для США. Это породило представления о «золотом веке» экономики. Президент США Р. Никсон в 1969 году, ориентируясь на сверхзанятость, ужесточил налогово-финансовую политику. К 1971 году страна вошла в состояние стагфляции (спад + инфляция). Сегодня найденная тенденция исчезла, связь описывается терминами «непредвиденная инфляция», график превратился в спираль. Никто не предлагает использовать кривую Филлипса на практике, но данный случай не стал знаковым, и попытки «порулить» обществом на основе случайно обнаруженной связи показателей будут повторяться.
Мерцающие тенденции — ловушка для репутации экономистов-прогнозистов. Пример: в 2002 году советник президента РФ А. Илларионов, опираясь на «устойчивую тенденцию» снижения цен на нефть с 1980 года, прогнозировал скорое падение цены до $10 за баррель. Тенденция изменилась. Ошибались и более серьёзные специалисты (компания ENI после войны в Ираке 1991 года рассчитывала на рост цены до $80).
Экономика исследует мерцающие тенденции. Убедительные объяснения причин неудач в прогнозировании — прогрессирующий жанр экономических публикаций.
Физики и экономисты: конфигурация отношений
Отношения представителей естественных наук и экономистов сложны и противоречивы. Их можно разделить на два полюса.
Большинство естествоиспытателей испытывают душевный трепет перед экономикой как непонятной, но тесно связанной с управлением, от которого зависит финансирование их исследований. Здесь существенен момент координированных действий управленцев и экономистов, заинтересованных в придании результатам экономических исследований признаков высочайшей научности. В СССР роль экономистов в Академии наук была непропорционально высока — это была награда за наукообразное обоснование уже принятых решений. В условиях рынка эта проблема существует в иной форме. Дж. Сорос писал: «Престиж современных экономистов... демонстрирует, что средневековые алхимики шли по ложному пути. Обычные металлы не могут быть превращены в золото магическими заклинаниям, но люди могут обогатиться на финансовых рынках и оказывать влияние в политике, предлагая на обсуждение ложные теории».
Меньшинство естествоиспытателей считает низкий уровень экономики предопределённым убогостью её кадров. Они уверены, что своим выбором в пользу естествознания исключили возможность взлета экономической мысли. Часто они начинают заниматься экономикой на склоне лет, сразу переходя к выработке «непререкаемых истин», внося скандальность в застойную атмосферу экономических конференций.
Существует неформальная иерархия наук по уровню общественного признания, ранжирующая их по степени описательности и обратно пропорциональному уровню использования математики. Чем выше описательность, тем ниже место. К. Маркс говорил, что наука становится таковой, когда начинает использовать математику.
В связи с этим в экономических публикациях наблюдается стремление к демонстрации наукообразия через неоправданно сложный математический аппарат. Дж. Сорос критиковал это: «Учёные, занимающиеся общественными науками... часто создают пародию на естественные науки».
Наличие экономико-математических моделей считается хорошим тоном. Однако эти модели часто базируются на начальных допущениях, истинность которых не рассматривается, так как экономическая наука не в состоянии её установить.
Пример из публикации по управлению качеством. Задаётся формула «массы качества»: M = ; Vi * Ki, где Vi — объём производства i-го вида, Ki — уровень качества i-го вида. После сложных преобразований следуют выводы. Однако как измерить уровень качества? Этот вопрос не ставится. Измерение качества — огромная самостоятельная проблема. Качество первого телевизора было равно неопределённости (не было аналога). Качество машины после 40 лет может быть выше первоначального. Качество шубы различно в Африке и Сибири. Если не учитывать этого, формулы можно интерпретировать. Поэтому формулы и интерпретация существуют отдельно от реальной практики.
Экономико-математические модели часто несут «опознавательную» функцию: наличие модели означает высший уровень научности. На самом деле такие модели — бессодержательные приложения к выводам, сформированным из других соображений.
Пример: программа «500 дней» Г. Явлинского, основанная на экономико-математической модели перехода к рынку. В 1991 году министерства, связанные с силовыми структурами, отказали в предоставлении информации, охватывавшей около 80% промышленного производства. Модель осталась теоретическим построением, но это не отразилось на убеждённости авторов в её реальности.
Роль допущений в физике и экономике различна. Физик может признать сопротивление среды несущественным и оценить величину погрешности. Экономист, принимая допущение (например, о неизменности цен), делает это потому, что не может даже приблизительно указать направление их динамики. Такие допущения правильнее называть фантазиями.
Исследования в «Теоретической экономике» априори содержат социально и политически ангажированную позицию, в них просматриваются национальные, корпоративные или политические интересы. Нет «вечных» истин. «Законы» экономики — отклики на вызовы времени. Этот изъян тщательно маскируется избыточной математизацией.
Великие имена и исторический контекст
Общественное мнение формируется под влиянием информации о вкладе великих экономистов и государственных деятелей в преодоление кризисов. Наиболее употребительны имена Людвига Эрхарда («немецкое экономическое чудо») и Франклина Д. Рузвельта (Великая депрессия). Есть и новые имена (Лешек Бальцерович, Доминго Кавалло, Егор Гайдар), но отношение к ним неоднозначно.
Американские исследователи порой указывают на бо;льшую роль 25-летнего американского экономиста Эдварда Тененбаума в реформах для Западной Германии, чем Эрхарда, отмечая, что жёсткие преобразования были возможны только в условиях оккупационного режима. При этом за скобками остаётся «план Маршалла», по которому Германия получила огромную помощь.
Выход из Великой депрессии при Рузвельте некоторые связывают с войной, принёсшей полную занятость и рост производства.
Все реформаторы имели оппонентов. Репутация Джона Мейнарда Кейнса остаётся неизменно высокой для многих. Его целевые приоритеты — рост занятости и стабильность роста; инструменты — госбюджет и кредитно-денежная политика. Кейнсианство сформировалось как реакция на кризис конца 20-х — начала 30-х годов XX века. Длительный период стабильности после Второй мировой войны считается результатом реализации идей Кейнса.
СССР жаждал кризиса перепроизводства в капиталистическом мире как доказательства преимуществ социализма. Кризис не пришёл. Насколько велика заслуга Кейнса?
Любой кризис — проявление накопленной диспропорциональности, разрешающейся переходом системы к равновесию.
Анализ статистики Великой депрессии показывает, что равновесие наступило при более существенном сокращении производства средств производства (I подразделение по Марксу). Перепроизводство предметов потребления было внешней формой, реальной же причиной был непропорционально разбухший сектор производства средств производства для производства средств производства.
Великий кризис 1929 года стал вехой, завершившей эпоху первоначального развития капитализма, отличительной чертой которого была безудержная гонка производственных накоплений в ущерб личному потреблению. Диспропорции в распределении национального дохода в пользу накопления привели к разбалансировке системы.
Почему разрушительные кризисы перепроизводства прекратились? Кейнсианцы видят причину в стимулировании государственных инвестиций. Автор предлагает иное объяснение: рост инвестиций полезен, если не превышает пределов, обеспечивающих равновесие. Государственные инвестиции, в отличие от частных, имеют иную структуру, в них преобладают заказы на военную технику. Именно вложения в изготовление танков, кораблей, самолётов подавили возможность роста самого динамичного и кризисогенного сегмента — производства средств производства для производства средств производства, устранив материальную первопричину кризисов.
По Кейнсу, капиталовложений не бывает много. Кризисы перепроизводства показали обратное.
Решение проблем — результат комбинации самонастройки системы и государственного управления. Доля каждой составляющей неизмерима.
В период стабилизации произошёл структурный сдвиг в сторону увеличения доли фонда потребления в национальном доходе. Это стало следствием двух процессов.
1. Формирование стабилизирующей составляющей в материальном производстве. В предвоенные годы резко выросло производство машино- и металлоёмкой военной техники, которое замкнуло на себя избыточную часть тяжёлой индустрии. С позиций абстрактной полезности производство военной техники — «выбрасывание части национального дохода в воду» (К. Маркс). В системе свободного рынка оно сыграло роль холодильника, сделавшего систему работоспособной. Никто сознательно не наращивал военные заказы для ликвидации кризисов, но эффект реализовался в стабилизации и последующем росте. Генетическая память системы сохранила «милитари-холодильник» и после войны.
2. Изменения в сфере отношений труда и капитала под влиянием русской революции, продемонстрировавшей возможность прекратить процесс безудержного накопления внеэкономическими методами. Это проявилось в увеличении доли национального дохода, направляемой на потребление.
Итоговый результат можно рассматривать как следствие реформ Рузвельта, торжество идей Кейнса, счастливый случай или пример самонастройки. История кризисов обогатила опыт, отложившийся в экономической памяти общества.
Человечество методом проб и ошибок приходит к осознанию, что абсолютизация экономических целей ведёт к катастрофе, а полезны ограничения, формирующие границы экономических желаний. Итог «дикого капитализма» и опыт социализма напоминают: крайности вредны. В терминах экономики это означает необходимость нахождения равновесного баланса и пропорциональности. Великими мы называем тех, кто на практике искал эту «золотую середину» и способствовал выводу системы из крайних форм неравновесия.
Метод: балансовый подход и ограничения прогнозирования
Индикатором того, что экономика содействует управлению в достижении пропорциональности, является роль баланса как основного инструментария.
Системы планирования на предприятии, в финансовой сфере, в госуправлении основаны на балансовых методах. Существует множество видов балансов (бухгалтерский, материальный, использования оборудования, рабочей силы, бюджет). Баланс — стержень экономической работы на предприятии. Выявленные несоответствия «расшиваются» через технико-технологические мероприятия, эффективность которых оценивается расчётами. Вся экономическая работа направлена на обеспечение менеджмента информацией для поддержания равновесия и эффективности.
Баланс используется на всех уровнях, от низового до госбюджета. Основоположник метода «затраты–выпуск» (межотраслевой баланс) Василий Леонтьев получил Нобелевскую премию по экономике в 1973 году. Сегодня работа органов управления невозможна без информации от межотраслевых балансов.
Однако ситуация с прогнозированием на основе балансов сложна: результаты расчётов разными группами дают разные результаты, и прогнозы стабильно опровергаются практикой.
Леонтьев признавал ограничения метода: главный недостаток — неспособность справиться с ситуацией, когда отрасли работают с избыточными запасами фиксированного капитала, который не может быстро перелиться в другой сектор. Чтобы учесть бездействующие запасы, приходится вводить искусственные задержки.
Препятствия для прогнозирования не ограничиваются этим. Мерцающий характер тенденций создаёт естественные преграды для надёжности прогнозов. Построение динамических моделей требует знания тенденций развития отраслей, сроков возникновения новых производств, а процессы совершенствования техники меняют структуру затрат. Исходные данные (коэффициенты прямых затрат) устаревают до начала расчётов.
Показательна судьба проекта ООН «Будущее мировой экономики» (70-е годы под руководством Леонтьева). Положение мировой экономики в 1990 и 2000 годах радикально отличалось от прогнозов.
Экономические прогнозы недостоверны, отклонения существенны, бывают ошибки в определении направления динамики.
Тем не менее, важнейшей функцией экономики считается прогнозирование. Общество требует надёжного прогноза. Но что, если бы абсолютно достоверный прогноз стал возможен? Это привело бы к параличу всей финансово-хозяйственной деятельности. Никто не затевал бы неэффективных проектов, но и эффективные не реализовывались бы, поскольку непонятно, по отношению к чему они эффективны. Если бы со 100%-ой достоверностью спрогнозировали кризис в стране N в 2010 году, кризис случился бы в день публикации прогноза.
То же произошло бы с фондовым рынком, если бы прогнозы аналитиков были надёжны. Инвесторы начали бы распродавать акции аутсайдеров, вызвав беспрецедентный кризис.
Сегодняшнее равновесное состояние определяется тем, что большинство инвесторов понимают риск. Численность тех, кто «стоит лучше рынка», и тех, кто «стоит хуже рынка», примерно равна. Журнал SmartMoney писал: «75% аналитиков не помогут иметь заработки выше средних... Зачем тогда производить наукообразные рекомендации?.. А просто ТАК НАДО. Закон жанра».
Предвидение в макроэкономике возможно, как возможен выигрыш в казино (опыт Дж. Сороса). Но все вместе мы не можем выиграть в этом казино жизни.
Методология экономики содержит элементы для экстремальных (кризисных) ситуаций. Государственное управление — работа в условиях перманентной экстремальности. Поиск решения сводится к выявлению исторических аналогий. Нужно найти подобную ситуацию в прошлом, определить методы выхода, оценить их применимость и сформировать рекомендации. Для этого требуются энциклопедические знания.
Абсолютно аналогичных ситуаций не бывает. Поэтому рекомендации экономистов многовариантны: «с одной стороны — так, с другой стороны — иначе». Опыт экономистов — не наука, поэтому методы решения могут быть разными. Государственные лидеры часто отмечают, что от экономиста невозможно добиться прямого ответа. Ф. Рузвельт мечтал об «одноруком экономисте», устав от рекомендаций с рефреном «on the one hand, on the other hand».
Назначение экономики: итоговый синтез
Парадокс экономики: за всё время существования она окончательно не решила ни одной проблемы человечества, но без неё существование развитого общества невозможно. Тот факт, что экономика не даёт ожидаемых результатов, не означает отсутствия общественной потребности в ней. Её потенциал растет одновременно с ростом сложности управленческих проблем.
Установлен факт отсутствия у экономики законов, подобных естественнонаучным. Следовательно, у неё другое предназначение.
Экономика обобщает и систематизирует опыт, используя возрастающие объёмы информации. Проверяя проекты решений на возможность повторения прошлых ошибок, она способствует снижению уровня неопределённости при принятии управленческих решений, но никогда не сводит её к нулю.
Экономика отличается от здравого смысла аппаратом, позволяющим проверять на непротиворечивость огромное количество взаимосвязанных решений. Это достигается с помощью баланса.
Основное предназначение экономики — обеспечение управления информацией для достижения сбалансированности и пропорциональности развития финансово-хозяйственной системы общества.
Экономист подобен опытному моряку на корабле, плывущем в неоткрытых морях. Встретив препятствие, он его фиксирует. Если капитан последователен, следующую пробоину корабль получит по другой, ранее неизвестной причине. Корабль одновременно плывёт и строится, и знания нужно добывать заново при каждой смене такелажа.
Качество экономических прогнозов имеет естественные ограничения. Нам не только не удаётся надёжно предвидеть, но и вредно досконально знать будущее. Зачем тогда общество тратит ресурсы на прогнозирование?
Прогнозирование играет роль золотого петушка, предупреждающего об опасности. Плохой прогноз лучше, чем его отсутствие. Прогноз позволяет выстроить систему в определённом приближении к равновесию. Пропорции могут корректироваться по мере отклонения факта от прогноза. Современное общество готово к таким маневрам (перераспределение профицита, дополнительные заимствования).
Финансово-хозяйственная система не готова функционировать без прогнозных ориентиров. Практика управления позволяет приспособиться к тому уровню качества прогнозов, который мы способны получить. Экономика может фиксировать отклонения, приводящие к известным формам кризисов. Накопление иных диспропорций, реализующихся в новых формах кризисов, — возможно.
Экономика в аспекте прогнозирования подобна сейсмологии. Сейсмология не может предсказать точное время и место землетрясения, но выделяет зоны максимальной вероятности и даёт информацию для строительства сейсмостойких зданий. Уровень неопределённости в экономике на порядки выше, поэтому мы более беззащитны перед экономическими катаклизмами.
Экономика несёт и неявную, сакральную функцию стабилизации общественного развития уже самим фактом своего существования. Роль макроэкономистов (полисономов) сродни роли шаманов, жрецов, астрологов при дворах властителей. Их основное назначение — быть атрибутом власти. Большинство людей не представляет, чем они заняты, но факт их существования, признания на высшем уровне и присуждения Нобелевских премий говорит обывателю: глобальные проблемы под контролем. Это обнадеживает и рядового гражданина, и финансового воротилу. Такое назначение экономики тоже общественно полезно.
(94) Советский человек: провалившийся эксперимент или неизгладимое наследие?
Однажды советская власть задумала невозможное — не просто построить новое общество, но создать нового человека. Не того, что веками существовал с его эгоизмом, тягой к собственности и личным интересам, а принципиально иную сущность — коллективиста, альтруиста, строящего светлое будущее. Этот грандиозный антропологический эксперимент длился десятилетиями. Принято считать, что он провалился. Но так ли это на самом деле? Если присмотреться к современной России, становится ясно: наследие советского проекта живет в нас, проявляясь в самых неожиданных формах.
Утопия, столкнувшаяся с человеческой природой
Исходная посылка большевиков была одновременно простой и революционной: человек — продукт обстоятельств. Измени условия — изменится природа. Ликвидируй частную собственность, установи диктатуру пролетариата, направь образование и пропаганду в нужное русло — и родится «новый человек», для которого «разумное, доброе, вечное» будет важнее личной выгоды.
На это работала вся мощь государства: от школ и радио до трудовых коллективов и репрессивного аппарата. Сформировалась уникальная система социального контракта: государство обеспечивало базовые блага (бесплатное образование и медицину, гарантированную работу, социальную защиту), а граждане демонстрировали лояльность и принимали правила игры.
Но к 1970-80-м годам проявился поразительный парадокс. Обществу действительно удалось привить ценности коллективного обеспечения и социальной безопасности. Люди искренне ценили эти достижения. Однако параллельно, в частной жизни, те же самые граждане мастерски обходили систему ради личного достатка: «доставали» по блату, занимались «левой» работой, создавали сети взаимовыручки. Вместо бескорыстного альтруиста возник феномен «двоемыслия» — виртуозного разделения между публичным принятием идеологии и приватным стремлением к личному благополучию.
Не провал, а трансформация: что на самом деле удалось создать?
Проект «нового человека» в его идеальном виде действительно рухнул. Но считать эксперимент полностью провальным — значит не видеть его глубинных последствий. Советская система создала не запланированный идеальный тип, а реальный, исторически уникальный социально-психологический феномен.
1. Патернализм как глубинная установка. Государство в массовом сознании утвердилось не как слуга или нейтральный арбитр, а как верховный распорядитель и Отец-Попечитель, который «должен» обеспечивать, защищать и направлять. Эта установка пережила распад СССР. Именно поэтому сегодня к государственному аппарату в России часто предъявляют претензии как к аппарату социалистического государства — от него ждут исполнения той самой роли всеобщего гаранта и распределителя, даже в условиях рыночной экономики.
2. Инструментальный коллективизм. Вместо альтруизма родился коллективизм выживания. В условиях дефицита и формализма умение действовать «в складчину», через связи и неформальные сети стало ключевой социальной компетенцией. Это был не идеологический выбор, а практическая необходимость.
3. Эгалитаризм зависти. Уравнительные принципы трансформировались не в сознательный аскетизм, а в настороженное отношение к явному успеху другого, особенно если его источники непонятны. Социальная справедливость стала восприниматься часто как справедливость уравнивания.
Наследие в современности: мутация, а не реинкарнация
Сегодня мы наблюдаем не возврат СССР, а сложное взаимодействие унаследованных моделей поведения с новыми реалиями. Наследие советского эксперимента проявляется в мутировавших формах.
Возьмем, к примеру, риторику о «сбережении народа». В отличие от советских времен, когда человеческий ресурс часто рассматривался как расходный материал для достижения глобальных целей, сегодня на первый план выходит ценность жизни как таковая. Но это не просто гуманизация — это биополитический императив в условиях демографического кризиса. Ценность человека определяется его принадлежностью к коллективному телу нации и полезностью для государства. Это новая версия старого подхода, но с иным акцентом.
Поведение и ожидания населения также несут на себе отпечаток прошлого. Граждане, выросшие или воспитанные в логике социального государства, продолжают требовать от него гарантий и защиты. При этом они действуют в рыночной экономике, сочетая советские социальные инстинкты с капиталистическими практиками.
Устойчивое наследие
Поэтому в современной России мы наблюдаем не призрак СССР, а устойчивое наследие сформированных им социальных инстинктов и моделей поведения, которые теперь взаимодействуют, конфликтуют и синтезируются с вызовами глобализированного мира, капиталистической экономикой и новой национальной идеологией.
Советский проект не смог преодолеть человеческую природу — и в этом его утопическая составляющая потерпела крах. Но ему удалось — порой трагически, порой парадоксально — наложить на эту природу неизгладимый исторический отпечаток. Мы до сих пор живем с этим наследием: в наших ожиданиях от государства, в наших моделях социального взаимодействия, в нашем коллективном бессознательном.
Это не ностальгия и не приговор. Это сложная антропологическая реальность, которую нужно понимать, чтобы осмыслять настоящее и будущее. Эксперимент по созданию «нового человека» формально закончился, но его субъекты — мы с вами — продолжают жить, неся в себе причудливый сплав утопических устремлений, практической адаптации и вечных человеческих мотивов.
(95) О спорт, ты цирк!
Как олимпийские идеалы сдались реальности
Те, кто постарше, наверняка помнят ту суровую пуританскую эпоху, когда олимпийские идеалы отстаивались с почти религиозным рвением. Игры были храмом для любителей, куда профессионалам вход был воспрещён. Сама мысль о том, что спорт может быть работой, считалась кощунственной.
Этот ритуал имел глубокие исторические корни. Древняя Греция, подарившая миру Олимпийские игры, относилась к вопросу о плате за победу с подчёркнутой строгостью. В сознании эллина победа была даром богов, а не результатом тренировок за деньги. Атлет, получавший вознаграждение за выступление, становился изгоем, его статус падал до уровня ремесленника. Философы, от Платона до Аристотеля, с пренебрежением отзывались о тех, кто превращает физическое совершенство в источник дохода. Искусство ради искусства, победа ради чести — таков был античный идеал.
Но иллюзии не могут длиться вечно. Где-то на рубеже второго тысячелетия девственность любительства пала — окончательно и бесповоротно. Мир осознал простую истину: спортом высших достижений невозможно заниматься между делом, после работы. Так началась великая трансформация, и сегодня на Играх мы видим исключительно профессионалов сверхчеловеков, посвятивших себя единственной цели - заработать, победив.
Вслед за этим рассыпались и другие догмы.
• Национальность. Раньше паспорт и место рождения были неприкосновенны. Теперь сборная любой страны — это интернациональный конструкт, где гражданство нередко становится результатом договорённостей.
• Возраст. Если раньше Олимпиада была ареной для взрослых атлетов, то сегодня возрастная планка неумолимо ползёт вниз, к детству, стирая границы и поднимая сложные этические вопросы.
• Гендер. Темным пятном в истории советского спорта остаются подозрения вокруг сестёр Пресс, чья мужеподобная стать породила слухи о нарушении правил. Сегодня Игры шагнули много дальше, открыв двери для тех, кто сам определяет свою гендерную идентичность. Хочешь выступать среди женщин — назови себя женщиной.
И вот мы подходим к последнему, ещё еле сдерживаемому редуту — борьбе с допингом. Наивно полагать, что в этой гонке можно победить без «волшебного эликсира». Участвовать — может быть, да. Но побеждать? Уже давно пьедестал — это отражение не только силы духа, но и уровня медицинского сопровождения. Неофициальный командный зачёт, по сути, следовало бы присуждать не странам, а командам врачей и фармакологов, работающих на эти страны.
Здесь уместно вспомнить мысль, которую развивает Арсений Дежуров: современный спорт есть признак явной деградации. Он связывает это с утратой сакрального измерения человеческой деятельности. Когда победа становится товаром, а тело — инструментом получения прибыли, исчезает то самое «олимпийское», что делало Игры праздником духа. Спорт превращается в демонстрацию технического превосходства, где человек — лишь элемент сложной машины, собранной из генетики, медицины и политических амбиций. Античная «калокагатия» — гармония тела и духа — подменяется голой эффективностью купли и продажи.
Мой прогноз печален: пройдёт не так много времени, и этот уже дырявый забор, именуемый «честной игрой», рухнет, как рассыпались все предыдущие. Олимпийские Игры окончательно превратятся в то, к чему они неуклонно движутся — в грандиозный, технологичный и откровенный спортивный цирк, где будут демонстрироваться чудеса человеческих возможностей, достигнутые любыми средствами.
Отнесемся к этому с пониманием. Таков, видимо, неизбежный путь прогресса. Античные идеалы пали, и если в Древней Греции атлет, принявший плату, покрывал себя позором, то сегодня суммы заработанные да - потом, да — кровью — единственное мерило успеха. Это ли не цирк? Это ли не симптом того, что называется деградацией?
(96) Религия в меняющемся мире
Мир не становится менее религиозным — он становится религиозным иначе
С 2000 по 2022 год число верующих в мире выросло с 5,3 миллиарда до 7 миллиардов, и, по прогнозам, к 2050 году приблизится к 9 миллиардам человек.
Фундаментальная тенденция нашего времени заключается в том, что абсолютное количество верующих растет быстрее, чем число атеистов. Однако за этой впечатляющей цифрой скрывается сложная и разнонаправленная динамика. Мировой религиозный ландшафт не стагнирует, а переживает глубокую трансформацию. Доля, удельный вес религиозных людей в мировом населении медленно, но верно снижается. Происходит смещение геополитических центров религий, демографический взрыв в одних регионах и стремительная секуляризация в других, изменение форм духовности.
Эта статья посвящена анализу глобальных трендов и контрастов, формирующих новую религиозную карту мира.
Часть 1: Глобальные тренды: рост, стагнация и упадок
Исследование Pew Research Center, проведенное на основе 2700 переписей и опросов по всему миру за период 2010-2020 годов, позволяет выделить несколько ключевых и разнонаправленных векторов в развитии мировых религий.
Анализ данных выявляет несколько четких тенденций. Наиболее значимые перемены происходят в двух крупнейших мировых религиях.
Христианство, крупнейшая по численности религия, продолжает расти в абсолютных числах, прибавив за десятилетие 122 миллиона последователей. Однако его доля в мировом населении сократилась с 30,6% до 28,8%.
Противоположная картина наблюдается в исламе. Доля мусульман в мире за тот же период увеличилась на 1,8 процентных пункта — с 23,8% до 25,6%. По темпам роста ислам вдвое опережает среднемировые показатели, что позволило увеличить численность его последователей на 347 миллионов человек, делая его самой быстрорастущей крупной религией современности.
Две другие крупные восточные религии демонстрируют разную динамику. Индуизм сохраняет стабильную долю в мировом населении на уровне 14,9%, увеличиваясь в тандеме с общим приростом населения на 126 миллионов человек. А вот буддизм оказался единственной крупной религией, пережившей за последнее десятилетие не только относительный, но и абсолютный спад: число его последователей сократилось на 19 миллионов, а доля упала с 4,9% до 4,1%.
Особый интерес представляет группа «неаффилированных» (или «ноунов») — людей верующих, но не относящих себя ни к одной религии. Это второй по скорости роста сегмент после ислама: их доля выросла на 1,0 процентный пункт (с 23,3% до 24,2%), а численность увеличилась на 270 миллионов человек.
Иудаизм, несмотря на общемировую долю около 0,2%, показывает внутреннюю стабильность: его численность выросла на 1 миллион человек (до 14,8 млн), но доля в мире осталась практически неизменной. Эта стабильность сопровождается значительными внутренними перемещениями: центр мирового иудаизма окончательно переместился из Северной Америки в Израиль. В 2020 году 46% всех евреев проживало на Ближнем Востоке и в Северной Африке (почти исключительно в Израиле), в то время как доля Северной Америки (США и Канада) сократилась до 41%. Таким образом, 85% всех евреев мира живут всего в двух странах мира: Израиле и США. Демографический рост в Израиле (в первую очередь за счет высокой рождаемости в ультраортодоксальных общинах) компенсирует постепенное сокращение диаспор в других частях света.
Часть 2: Три главных драйвера перемен
Демография — судьба
Главный двигатель роста ислама и сдвига в христианстве — не активная миссия, а демографическое преимущество. Регионы с высокой религиозностью (Субсахарская Африка, часть Азии) имеют значительно более высокие показатели рождаемости и молодое население. Например, глобальный коэффициент рождаемости у мусульман в 2015-2020 гг. составлял 2.9, у христиан — 2.6, а у неаффилированных — лишь 1.6. И наоборот: Европа и другие развитые регионы, где население стареет, а рождаемость низка, теряют долю в религиозном населении, даже если вера там сохраняется.
«Переключение» религиозной идентичности (religious switching).
Рост доли неаффилированных («ноунов») — самый парадоксальный тренд. Эта группа верующих имеет демографические показатели, которые должны приводить к ее сокращению (более взрослое население, низкая рождаемость). Однако она растет за счет массового выхода людей из традиционных мировых религий.
Этот процесс особенно заметен в христианском мире. Например, в Испании 87% взрослых воспитывались как христиане, но сегодня лишь 54% идентифицируют себя с этой религией. В Германии на одного человека, приходящего в христианство, приходится около 20 уходящих из него. Интересно, что ислам и индуизм, напротив, демонстрируют исключительно высокую степень удержания последователей (более 90% в большинстве стран).
Географическое переформатирование: Юг против Севера.
Глобальная религиозная карта радикально перекраивается. Субсахарская Африка впервые в истории стала регионом с крупнейшей в мире христианской популяцией (30.7% всех христиан), обогнав Европу (22.3%). Прогнозы говорят, что к 2050 году 4 из 10 христиан в мире будут жить именно там. Это означает, что будущее христианства все больше определяется в Лагосе и Киншасе, а не в Риме или Лондоне.
Параллельно в развитых странах (особенно в США, Западной Европе, и Австралии ) доля атеистов растет самыми быстрыми темпами. Таким образом, мир делится на религиозный, демографически растущий Юг и секуляризующийся, стареющий Север.
Часть 3: Будущее: не слияние, а разнообразие
«Мир не становится менее религиозным — он становится религиозным иначе». Эта фраза как нельзя лучше описывает будущее.
Внутри религий мы увидим углубление региональных различий. Христианство в Нигерии будет все меньше походить на христианство в Италии. Усилятся внутренние движения, такие как харизматическое пятидесятничество, которое уже является самым быстрорастущим сегментом христианства.
Секуляризация не является концом духовности. Отказ от институциональных форм религии часто сопровождается поиском личной, синкретичной, неаффилированной духовности. Религиозность уходит из публичного пространства в частную жизнь.
Политическая роль религии будет усиливаться в регионах роста, влияя на общественные нормы, гендерные роли и политические процессы. Религиозные институты станут ключевыми игроками в гуманитарных и образовательных проектах в развивающихся странах.
Заключение
Глобальная религиозная трансформация — это не история упадка, а история великого переселения и переосмысления. Доминирующим трендом является не исчезновение веры, а ее перераспределение в пространстве и изменение форм выражения. Ислам наращивает долю за счет демографии. Христианство, теряя относительный вес, обретает новый, неевропейский облик. Иудаизм консолидируется вокруг национального государства.
Итогом этого века станет не униформизация, а еще большее разнообразие способов, которыми человечество отвечает на вечные вопросы о смысле и предназначении. Как это не покажется странным, но мир не движется к единой светской модели, а расходится по множеству параллельных духовных путей.
(97) Пращур СССР.
Западные демократии ведут свою родословную от древнегреческих полисов, но и СССР в истории человечества был далеко не первым опытом построения в масштабах целого государства хозяйственной системы, не отягощенной стремлением к обогащению, и он мог бы выстраивать своё генеалогическое дерево от … Спарты.
Да, первенство в организации государства с господствующей внеэкономической формой целеполагания, принадлежит древней Спарте.
Реформы, проведенные царем Ликургом (IX век до н. э.) в этой стране, преследовали цель устранения имущественного неравенства. «Ликург, дабы изгнать наглость, зависть, злобу, роскошь и еще более старые, еще более грозные недуги государства – богатство и бедность, уговорил спартанцев объединить все земли, а затем поделить их поровну…», писал греческий историк. Презрение к любой коммерческой деятельности усиленно культивировалось в Спарте и освещалось авторитетом Ликурга, поскольку, как отмечал Ксенофонт, «в Спарте Ликург запретил свободным гражданам все, что имеет отношение к прибыли...».
(98) Жизнь, как способ договориться с неизвестностью
Помните Михаила Александровича Берлиоза из бессметного романа «Мастер и Маргарита»? Убежденный реалист, председатель МАССОЛИТа, он-то, конечно, знал, как устроен мир. Громадьё планов, причин и следствий надежно страховали его от неизвестности. Но Воланд, усмехаясь, разрушил эту конструкцию. На вопрос Берлиоза о его судьбе незнакомец на Патриарших прудах отвечает с ледяной определенностью: «Вам отрежут голову!» И добавляет, глядя в упор: «...Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила». Рационалист Берлиоз отказывается верить в эту конкретную, уже свершившуюся в ином измерении реальность. Он не знает, что его будущее уже предопределено. А предсказание сбывается: он гибнет под колесами трамвая, становясь иллюстрацией правоты Воланда и жертвой той самой нелепой случайности, которую его картина мира принципиально отрицала.
Этот литературный эпизод — идеальная метафора человеческого существования. Неопределенность — это то, что человек не знает о будущем. Воланд видит судьбу Берлиоза, но сам Берлиоз — нет. И главный вопрос, который ставит жизнь перед каждым из нас: если мы не знаем своего завтра, то как мы вообще можем управлять жизнью? Или мы ею не управляем, а лишь плывем по течению, убаюкивая себя иллюзией контроля?
И вопрос еще более острый: можно ли знать про будущее, как Воланд? Предвидение принципиально возможно или это удел лишь мистических персонажей?
В этой статье мы рассмотрим природу неизвестности, попытаемся понять, чего же на самом деле хочет человек — тихой гавани предсказуемости или ветра странствий в океане неопределенности, — и проанализируем, куда движется маятник детерминированности в современном мире. Особое внимание мы уделим тому, как общество пытается «приручить» неизвестность через экономическое прогнозирование, религиозную веру и повседневную психологию.
1. Неопределенность и свобода: чего мы хотим на самом деле?
Дискуссия Воланда и Берлиоза в романе Булгакова, это спор двух мировоззрений. Одно из них (берлиозовское) зиждется на вере в детерминизм: мир познаваем и управляем, если выстроить правильную логическую цепочку. Другое (воландовское) напоминает о присутствии в мире сил, не вписывающихся в рациональные схемы.
Парадокс в том, что, хотя человек стремится к определённости, его психика острее всего реагирует именно на незавершенность опасности, а не на гарантированную угрозу. Исследования подтверждают то, что каждый из нас хоть раз испытывал на себе: наибольший стресс мы чувствуем не тогда, когда точно знаем, что будет больно, а когда находимся в подвешенном состоянии, в ситуации максимальной неопределенности. Человеку легче принять плохой, но конкретный приговор, чем бесконечно жить в неизвестности. Психологи точно замечают: «Предвкушение боли хуже, чем сама боль». Поэтому мы строим планы, копим сбережения, создаем семьи, веря, что это наш бастион против хаоса.
Однако внутри этого стремления к покою живет и противоположное начало. Есть те, кто «презрел грошевой уют». Берлиоз, со своей квартирой в центре Москвы и ресторанным обедом, как раз и есть воплощение этого «уюта». Но в том же обществе, в том же «социальном бульоне», варятся и Мастера, и Иваны Бездомные, и поэты-богемщики. Одни ищут стабильности, ритуала, гарантий. Другие — риска, новизны, драйва. Общество одновременно нуждается и в «строителях» (тех, кто минимизирует неопределенность), и в «охотниках» (тех, кто готов в нее нырять). Первые создают фундамент, вторые — движение.
2. Иллюзия стабильности: что мы выносим «за скобки»
Человек не может постоянно жить в осознании того, что в любой момент на него может упасть «кирпич». Поэтому он вырабатывает защитный механизм: выносит «за скобки» часть реальности, объявляя ее зоной абсолютной стабильности. Этой зоной становится государство («оно обеспечит порядок»), работа («незыблемая карьера»), семья («вечная поддержка»).
Слом этих «скреп» происходит в периоды, когда общий уровень социальной неопределенности резко меняется. В эпохи застоя, когда социальные лифты замирают, а правила игры стабильны на десятилетия, неопределенность сжимается до минимума. Это время Берлиозов — время, когда кажется, что всё под контролем. Но история — маятник. В периоды войн, революций, глобальных кризисов неопределенность взлетает до предела. Вчерашние гарантии (безопасность, деньги, вера в завтрашний день) исчезают за секунды. Именно тогда человек сталкивается с голой правдой: никакие элементы защиты не вечны. Искать опору можно только в том, что действительно подвластно: в собственных реакциях, поступках и решениях здесь и сейчас.
3. Экономика: искусство прогноза в условиях «мерцающих» тенденций
Наиболее ярко попытка общества справиться с неопределенностью проявляется в экономике. От нее ждут не просто расчетов, а надежного прогноза. Экономическое прогнозирование призвано играть роль золотого петушка из сказки Пушкина — предупреждать о приближении опасности. Но, в отличие от сказочного персонажа, экономический петушок часто ошибается.
В основе любого прогноза, каким бы изощренным методом он ни строился, лежит найденная и зафиксированная тенденция. Экономика способна их обнаруживать, но беда в том, что экономические тенденции «мерцают». Они возникают и гаснут, и их экстраполяция в будущее чревата получением результата с точностью «до наоборот». Именно поэтому только «идиот берется предсказывать будущее» (как гласит известная поговорка трейдеров): абсолютный прогноз, предвидение в условиях полного знания будущего, для человечества недостижим. Если бы будущее было полностью известно, оно бы просто не наступило для нас, живущих в настоящем.
Однако здесь кроется важнейший парадокс управления: плохой прогноз всё равно лучше, чем отсутствие прогноза. Почему? Даже приблизительный, ошибочный ориентир позволяет финансово-хозяйственной системе выстроить себя целиком и каждую её часть в определенном приближении к равновесному состоянию. Прогноз задает пропорции, структуру, направления движения. Финансово-хозяйственная система любого развитого общества абсолютно не готова функционировать при отсутствии заданных прогнозных ориентиров. Даже плохая карта лучше, чем ее отсутствие.
Современное общество научено работать в условиях, когда факт неизбежно отклоняется от прогноза. Пропорции системы подвергаются коррекции — иногда существенной — по мере того, как реалии вносят свои коррективы. Управленческий маневр становится рутиной: сегодня мы перераспределяем профицит бюджета, завтра — осуществляем дополнительные заимствования для покрытия дефицита.
В этом смысле экономика подобна сейсмологии. Сейсмология сегодня не в состоянии предупредить о точном времени и месте землетрясения. Но она уже способна выделить зоны риска и предложить нормативы для строительства сейсмостойких зданий. Уровень неопределенности в экономике на порядки выше, чем в сейсмологии. Именно поэтому мы более беззащитны перед экономическими катаклизмами, чем перед стихийными природными явлениями: мы знаем, где строить, но не знаем, когда и куда ударит кризис новой, неизвестной нам формы.
4. Адаптация к хаосу: стратегии великих
Как же договариваться с неизвестностью на личном уровне, если даже экономические прогнозы ненадежны? Мыслители предлагают разные, но удивительно схожие рецепты.
«Ешь десерт первым». Афоризм Эрнестины Ульмер — не гедонизм, а глубокая стратегия. Признавая, что будущее туманно, мы перестаем откладывать жизнь «на потом» и учимся извлекать ценность из настоящего момента.
Прими неизвестность как творчество. Экхарт Толле утверждает: неприятие неопределенности рождает страх, а принятие — превращает ее в «живость, бдительность и творчество». Это отказ от позиции жертвы обстоятельств.
Используй случайность. Вспомним Цицерона, он говорил: у тысяч солдат, погибших при Каннах, не могло быть одинаковых гороскопов. Успех — это не только талант, но и количество сделанных шагов, и использованных шансов. То есть реально мы управляем не результатом, а количеством попыток.
Наращивай толерантность. Тони Роббинс вывел формулу: качество жизни прямо пропорционально уровню неопределенности, с которой вы можете комфортно жить. Психотерапия сегодня учит именно этому: осознанности, отказу от иллюзии тотального контроля и умению концентрироваться на текущем моменте, не забегая в тревожное будущее.
5. Религия: абсолютная компенсация неизвестности
Если экономика пытается угадать траекторию завтрашнего дня, а психология учит с ней сосуществовать, то религия предлагает иной, более радикальный путь: она выносит саму неопределенность за скобки бытия, передавая её в ведение высших сил.
Религия — это, пожалуй, самая древняя и совершенная форма компенсации фактора неопределенности. Там, где человек бессилен что-либо узнать или изменить, он может довериться. Христианство говорит: «На все воля Божья». Ислам учит: «Иншалла» (если на то будет воля Аллаха). Важно понимать: в исламской культуре это слово не отменяет необходимости действовать. Крестьянин пашет землю и лишь потом говорит «Иншалла», урожай — в руках Бога. Но это не означает, что пахать не нужно. В этих формулах — не фатализм, а глубочайшая психотерапия. Человек снимает с себя непосильный груз ответственности за тотальное предвидение, передавая его Тому, Кто этим знанием обладает, но оставляя за собой право и обязанность действовать здесь и сейчас. Сапоги нужно чинить, а скот — пасти, потому что жизнь продолжается. Вера снимает экзистенциальную тревогу перед результатом, но не отменяет самого процесса.
6. Мужество жить: психология как искусство принятия
Если экономика пытается набросать карту будущего, а религия учит доверять Тому, кто эту карту держит в руках, то психология остается с человеком один на один с его внутренней дрожью. И первый парадокс, который она обнаруживает, заключается в том, что тревога — не враг.
Попытка бороться с тревогой похожа на борьбу с собственной тенью. Экзистенциальные психологи давно заметили: именно сопротивление тревоге, желание во что бы то ни стало ее подавить, и рождает невроз. Тревогу нельзя «победить» — с ней можно только научиться сосуществовать. Задача, таким образом, смещается: мы не устраняем неопределенность (это выше человеческих сил), а повышаем собственную толерантность к ней — способность выносить напряжение неизвестности и действовать, даже когда внутри все сжимается от страха.
Как же это делается на практике?
Один из самых надежных путей — работа с собственными мыслями. Наш мозг, словно плохой сценарист, в ситуации неясности тут же начинает крутить катастрофические фильмы: «А вдруг случится ужасное?». Когнитивная психология учит нас ловить этот автоматический голос и задавать ему простые, отрезвляющие вопросы: «На чем основан мой прогноз — на фактах или на ощущениях?», «Какова реальная вероятность пугающего исхода?», «Не нахожусь ли я сейчас во власти воображения?». Само это вопрошание возвращает нас из пугающего будущего в настоящее.
Следующий шаг — более смелый. Психологи называют его «поведенческим экспериментом». Человек намеренно, в безопасной дозе, погружает себя в ситуацию неопределенности, чтобы на собственном опыте убедиться: катастрофа не происходит. Тот, кто боится не получить ответ на важное письмо, отправляет его и не хватается за телефон, давая себе возможность пережить это напряжение и увидеть, что мир не рухнул. Так эмоциональный мозг, который не верит словам, учится новому опыту.
Когда тревога захлестывает особенно сильно — когда сердце колотится, а мысли разбегаются, — самое мудрое, что можно сделать, это... остановиться и посмотреть по сторонам. Техника заземления «5-4-3-2-1» работает безотказно: назвать пять предметов, которые вы видите вокруг, четыре звука, которые слышите, три телесных ощущения. Это простое упражнение возвращает нас из черной дыры будущего в реальность, где есть пол, стул, собственное дыхание. А регулярная физическая нагрузка — прогулки, бег — снижает общий уровень гормонов стресса, делая нервную систему более устойчивой.
Но есть и другой, более глубокий взгляд. Экзистенциальная психология предлагает увидеть в тревоге не болезнь, а сигнал. Тревога приходит не просто так — она указывает на то, что ситуация для нас значима, что мы касаемся чего-то важного, вступаем в зону роста. Вместо того чтобы глушить это чувство, можно спросить себя: «Чего именно я боюсь? Что стоит за этим страхом?». Часто оказывается, что за тревогой скрывается нежелание ошибиться, страх разочаровать или, наоборот, предвкушение чего-то нового.
Важно различать страх и тревогу. Страх всегда конкретен: он реагирует на опасность здесь и сейчас — на рычащую собаку, на летящий в лицо мяч. Тревога же — это реакция на возможную, неопределенную угрозу в будущем. И если страх зовет нас к бегству или борьбе, то тревога — это просто сигнал: будущее не гарантировано, и это нормально.
Психолог Сальваторе Мадди сформулировал это с предельной ясностью: любой жизненный выбор — это всегда выбор между прошлым и будущим. Прошлое — знакомо, определенно, безопасно. Будущее — неизвестно и потому тревожно. Выбирая будущее, мы неизбежно выбираем тревогу. Но только так мы избегаем другой, более горькой платы — чувства вины за неслучившуюся, недожитую жизнь. Принять тревогу — значит признать, что ты выбрал развитие.
Иногда полезно обмануть мозг, рисующий катастрофы, простой визуализацией. Если вас поглощает тревога о конкретном событии, попробуйте мысленно перенестись в будущее — через полгода или год. Представьте ту же ситуацию оттуда, из далека. То, что сегодня кажется концом света, часто оказывается лишь эпизодом. Человек, боящийся за здоровье ребенка, через три года может увидеть его здоровым и играющим. Эта простая «проекция в будущее» отрезвляет и возвращает объемную перспективу.
Все эти техники — лишь инструменты. Главное же, чему учит психология, — это отказ от иллюзии тотального контроля. Мы не можем управлять будущим, но мы можем управлять своим отношением к нему. Мы не властны над обстоятельствами, но мы властны над собственной реакцией. И в этом, как ни странно, — не слабость, а подлинная сила и свобода.
Заключение
Итак, человек не знает своей судьбы, как не знал ее Берлиоз. Предвидение в абсолютном смысле недоступно никому, кроме мистических персонажей вроде Воланда. Но это незнание — не приговор, а условие задачи.
Жизнь — это не попытка отгородиться от «кирпичей» (это невозможно), а искусство договариваться с неизвестностью. Уровень этой неизвестности исторически изменчив: от ледяного покоя застоя до кипящей лавы революций. Но в любую эпоху есть те, кто ищет убежище в «грошовом уюте», и те, кто выходит в открытое море.
Человечество выработало три стратегии диалога с неизвестностью:
Экономика пытается её предсказать, опираясь на мерцающие тенденции прошлого, зная, что прогноз будет неточен, но понимая, что без него система рухнет.
Психология и философия учат нас принимать неизвестность, повышая толерантность к неопределенности и превращая страх в творчество.
Религия предлагает довериться Абсолюту, передавая неизвестность в руки высших сил и обретая покой там, где разум бессилен.
Универсального рецепта управления жизнью нет. Но есть общий принцип: отказ от иллюзии, что мы можем контролировать всё. Вместо этого мы можем регулировать свое отношение к происходящему, использовать случайность как ресурс, развивать внутреннюю устойчивость и, следовать мудрому совету Ульмер: «есть десерт первым», проживая каждый день, который нам подарен.
Управлять неопределенностью, значит признать ее власть над обстоятельствами, но не над собой. Всю жизнь надо учиться договариваться с неизвестностью. Именно в этом, а не в абсолютизации иллюзорных планов, и заключается подлинная свобода.
(99) Чувство второсортности
Опыт реконструкции одной неосознанной претензии
Введение: парадокс русской идентичности
Феномен самоощущения российской элиты на протяжении столетий отличался устойчивой двойственностью. Имперская гордость, мессианская идея «Третьего Рима», вера в особый путь — всё это парадоксальным образом сочеталось с комплексом интеллектуальной зависимости от Запада. Именно на Западе Россия постоянно искала подтверждения своей легитимности, своего права называться великой державой. Это чувство «второсортности» обычно объясняют политическими или культурными причинами: петровской вестернизацией, вековой отсталостью, отсутствием гражданского общества.
Но корни этого явления лежат глубже. Они уходят в материальную базу: длительную зависимость от западного серебра и железа, определившую экономическую и технологическую несвободу на столетия. И ещё глубже — в способ обретения культурной идентичности, в то, как Русь вписала себя в Священную историю. Именно этот набор причин создал ту самую ловушку для элиты, из которой она безуспешно пытается выбраться до сих пор.
Серебряный голод
В любом средневековом государстве чеканка собственной монеты была не просто хозяйственной операцией, а актом суверенитета. Профиль князя или короля, христианская символика на аверсе или реверсе — это материальное свидетельство того, что власть состоялась, что она контролирует свои пределы. Монета — мера стоимости, а стоимость — основа порядка. Но чтобы в те времена чеканить монету, нужно было серебро.
Древняя Русь и Московское царство столкнулись с фатальной проблемой: на этой территории в тот период не было открытых месторождений серебра. Его приходилось ввозить. Основные потоки шли из Саксонии и Чехии, а также через посредничество арабских купцов и Ганзейского союза. Любой перебой в поставках — война в Европе, истощение рудников, конфликт с торговыми партнёрами — немедленно оборачивался «монетным голодом». Денежное обращение сжималось, экономика натурализовывалась.
Показательно, что именно эта зависимость во многом определила вектор колонизации Сибири. Официальная риторика говорила о пушнине («мягкой рухляди») — главном экспортном товаре, который на Западе называли «русским золотом». Соболь, куница, песец были почти валютой — заменителем отсутствующего серебра. Но по сути пушнина оставалась лишь средством. Подлинной целью было само серебро. Россия веками оставалась сырьевым донором, вынужденным выменивать товар на столь необходимый ей белый металл.
Железный дефицит и технологическая немощь
С железом ситуация была столь же острой, как с серебром, хотя на первый взгляд менее заметной. До XVIII века Россия испытывала острый дефицит качественного железа. Основная проблема заключалась в использовании «болотных» руд, которые позволяли получать металл низкого качества. Шведские источники того времени прямо отмечали: русское железо, производимое крестьянами с помощью ручных мехов, хрупко — гвозди ломаются, как стекло.
Сыродутные печи, господствовавшие на Руси, давали пористое, загрязнённое примесями железо. Для изготовления оружия, доспехов, сложных инструментов требовались более высокие технологии — производство литой стали, цементация, закалка. Европа, особенно Швеция, Германия, а затем Англия и Чехия, ушли в металлургии далеко вперёд. Немецкие и шведские клинки, латы, топоры, а позже и огнестрельное оружие ценились на Руси значительно выше отечественных аналогов. Дворянин, воин вооружались западным железом, ремесленники предпочитали импортный инструмент. Русская промышленность не могла обеспечить эти изделия в нужном количестве и должном качестве.
Даже строительство, кораблестроение, ремесло зависели от импорта железа: гвозди, скобы, якоря, станки — всё это в основном покупалось на Западе или делалось из привозного сырья. Технологическая отсталость в металлургии создавала ощущение хронической погони за ускользающим Западом.
К концу XVII века на Урале были открыты богатые месторождения железных руд, и при Петре I началось создание крупной металлургии. Однако качество уральского железа (кроме кровельного) долгое время уступало западному, а производство сложных стальных изделий наладили лишь к началу XIX века, да и то не полностью.
Инерция восприятия: Запад как центр всего
Из этой вековой двойной материальной зависимости произрастало нечто большее, чем просто экономические проблемы. В сознании элиты закрепилось представление: истинное, высшее богатство, равно как и передовые технологии, находятся на Западе. Там — источник благополучия, там печатают настоящие деньги, там куют настоящее железо и делают оружие, там — центр. Россия же — периферия, поставщик сырья (пушнины, леса, а позже зерна и масла), вечный должник и отстающий ученик.
Даже когда в XVIII веке открыли собственные месторождения серебра (на Алтае, в Забайкалье) и создали мощную уральскую металлургию, инерция восприятия сохранилась. Запад остался «референтной группой» — источником, откуда исходят истинные богатство и знания. Ходом исторического развития в конкретных условиях был сформирован комплекс, который элита транслировала дальше, в культуру, в образование, в представления о своей собственной неполноценности.
Библейская генеалогия: как Нестор связал всех в одну семью
Но одной экономикой дело не ограничилось. Была ещё одна, невидимая, но колоссальная по влиянию линия — способ обретения культурной идентичности через библейское родство.
Для средневекового сознания древность рода была прямым доказательством благородства, основой его претензий на легитимность своей власти. Христианская Европа, приняв крещение, столкнулась с проблемой: в Священной истории — от Адама до Христа — для новых народов места не было. Их имена не упоминались в Библии, их предки не путешествовали с апостолами. Как легитимировать власть, если ты — вчерашний язычник?
Ответ был найден в книге Бытия. Трое сыновей Ноя — Сим, Хам и Иафет — разделили землю после потопа. Симу достался Восток, Хаму — Африка, Иафету — север и запад. Именно к Иафету и возвели свои родословные почти все европейские народы.
Франки создали легенду о происхождении от троянцев, бежавших после падения Трои. Это был гениальный ход: римляне тоже вели род от троянца Энея — значит, франки не младшие родственники, а почти ровня. Позже французские историки пошли ещё дальше: они «доказали», что не галлы произошли от троянцев, а троянцы были потомками галлов. Французы становились не просто наследниками Трои, а предками троянцев — источником цивилизации.
А польская шляхта создала идеологию, возводя своё происхождение к древним сарматам — грозе Рима, а тех, в свою очередь, к Иафету. Польские крестьяне в рамках этой схемы являлись потомками покорённых племён, а в жёстких версиях — потомками Хама, обречёнными на подчинение.
Что важно в этих моделях? Сакральная генеалогия стала основанием для легитимизации привилегий элиты. Шляхтич и холоп, барон и виллан имели разных предков. Они признавались качественно иными в самой глубине своего происхождения. Это создавало непреодолимую границу между социальными стратами, освящённую авторитетом древности и Писания.
Русь пошла иным путём. Летописец Нестор в «Повести временных лет», решая ту же задачу — вписать славян в Священную историю, — выбрал принципиально иную версию. Он прямо возвёл всех славян к Иафету, сыну Ноя. В тексте прямо сказано: «От этих же 70 и 2 язык произошел и народ славянский, от племени Иафета — так называемые норики, которые и есть славяне». И Нестор перечисляет: «В Иафетовой же части сидят русские, чудь и всякие народы...».
Это был акт интеллектуального суверенитета. Русь не ждала, пока её признают, — она сама объявила себя наследницей библейского праведника. Но у этого решения возникло следствие, которое Нестор вряд ли мог предвидеть. В его модели весь народ — от князя до последнего смерда — оказался включён в сакральную генеалогию на единой основе. Они вместе стали потомками Иафета. Все — богоносцы. Все — свои.
В Европе крестьянин был «иным» по крови. В России же он был таким же иафетитом, как и боярин. Сакральной границы между элитой и народом не возникло. Была граница служебная, функциональная, но не родовая, не генетическая, не освящённая сакральным различием предков.
Последствия выбора: служилое государство и торговля «своими»
Именно здесь кроется ключевое различие между Европой и Россией, определившее судьбы элит на столетия вперёд.
В Европе элита, обладая отдельной сакральной родословной, имела основание для автономии. Шляхта отстаивала свои права перед королём, ссылаясь на древность рода. Бароны подписывали хартии, потому что у них было что терять — не только имущество, но и родовую честь, уходящую корнями в седую древность. Эта автономия стала основой для будущей борьбы за права: сначала элита отвоевала себе свободы у монарха, потом третье сословие потребовало свобод у элиты.
Российская элита не имела отдельного сакрального статуса. Князья и бояре были теми же потомками Иафета, что и крестьяне. Их привилегии были не родовыми, а служебными — они давались за службу государю и могли быть отняты. В этой системе не было места для «прав», было только «тягло» — всеобщая обязанность служить: царь — Богу, дворяне — царю, крестьяне — дворянам.
Так сложилась модель, которую историки называют «служилым государством». Все — в одной лодке, все — части одного сакрального тела. И это тело можно было делить, продавать, дарить, потому что части его не имели самостоятельной ценности.
К XVIII веку крепостное право в России достигло форм, немыслимых для Европы. Русский дворянин, считавший себя христианином, продавал таких же христиан. Он разлучал семьи, торговал детьми, проигрывал людей в карты. И это не вызывавало массового церковного осуждения. Почему? Потому что в логике всеобщего родства продавали не «чужака» (как в Европе, где крестьянин был потомком иных предков), а «своего». Но «свой» в этой системе — не личность, а часть целого. Считалось, что частью можно распоряжаться, и так тоже.
В Европе продажа крестьянина существовала, но она была ограничена традицией и правом. По отношению к хозяину крестьянин был «другим», но именно поэтому его статус был чётко прописан. Занимая низкое положение, он все равно был в своём, защищённом обычаем месте. В России, где «своими» были все, крестьянин фактически оказался бесправен, а следовательно, беззащитен перед волей «своего же» помещика.
Но и российская элита свободы не имела. Дворяне, даже получив в XVIII веке некие вольности, оставались зависимыми от государства. Их привилегии были дарованы и могли быть отняты сверху. У дворянства не было собственной, независимой от монарха легитимности, потому что не существовало отдельной сакральной родословной. Дворянин, как и крестьянин, по версии Нестора был потомком Иафета. Он не мог сказать: «Я из другого теста, у меня другие предки». Его особенность могла быть только культурной, бытовой, служебной, а онтологической отдельности при этом не возникало.
Именно отсюда проистекает эта мучительная тяга к Западу, которая станет главным нервом русской культурной среды.
Запад как побег: стратегия переписывания родословной
Побег от всеобщего родства: боярские легенды об иноземном происхождении
Российская элита не только мучительно тянулась к Западу в поисках «отдельности». Она делала это вполне осознанно — через фальсификацию собственных родословных.
Уже в официальных родословных документах, древнейшие из которых содержали стандартную формулу: «выехал из Прус (из Орды, из Литвы) муж честен…», боярские роды возводили своё происхождение к иноземным предкам. Идея об иноземном происхождении родоначальников боярских родов была общим местом в генеалогии.
При составлении Бархатной книги — официального родословца знатнейших фамилий — в XVII веке многие бояре ссылались на западное происхождение своих родоначальников. По легенде, Андрей Кобыла (предок Романовых) выехал «из немец», из прусской земли. Бутурлины, Челядины, Кутузовы первоначально заявляли о своем германском происхождении. Многие роды (Морозовы, Вельяминовы) имели варяжские или прусские корни.
Что характерно, в этих легендах не было стремления к исторической правде. Иван Грозный, гордившийся тем, что его предки — германцы, одновременно в посланиях к соседним государям упоминал о происхождении династии от римского императора Августа. Родословные легенды служили прагматической цели: в России давность службы московским князьям была основным критерием знатности, а иноземное происхождение давало возможность «обнулить» общую сакральную генеалогию.
Таким образом, бояре поступали так же, как их потомки — дворяне и интеллигенция — будут поступать столетия спустя: бежали от «всеобщего родства» через символическое переписывание своей родословной.
Если внутри страны невозможно было обрести отдельность (потому что все — «свои»), её привозили извне, из «Немец», из Пруссии, из Орды. Фальсификация родословных стала первой, ещё до-петровской попыткой элиты переписать свою историю и найти ту самую «отдельность», которую Нестор у неё отнял.
Запад стал для русской элиты тем, чем для польской шляхты были сарматы, а для французской — троянцы: источником иной, более престижной идентичности.
Уже в XVII веке московская знать начинает массово копировать польские обычаи, язык, одежду. При Петре эта тенденция становится государственной политикой. Дворянство получает европейское образование, говорит по-французски, живёт по европейским образцам. За этим стоит не просто стремление к просвещению, но и латентная попытка символически переписать свою родословную. Французский язык в дворянской гостиной — знак: «Я принадлежу к иному миру. Мои предки — не ваши предки. Я не имею с вами ничего общего».
И здесь возникает трагическая инверсия. Стратегия, по замыслу призванная обеспечить обретение отдельности и высшего достоинства, приводит к прямо противоположному результату — к усилению и укреплению чувства второсортности. К тому же Европа не признаёт русскую элиту «своей». Для Запада русский дворянин остаётся «московитом», представителем страны, где нет своей аристократической древности (кроме придуманной Нестором, которая для европейского уха звучит неубедительно). Взгляд с Запада возвращает элите ощущение, от которого она бежала: «Твоя попытка стать европейцем — лишь плохая имитация».
Из этого формируется классический невроз русской интеллигенции: тоска по Европе как тоска по иной модели социального тела, где элита отделена от народа не только деньгами, но и происхождением. Но именно эта тоска делает элиту ещё более уязвимой: она оказывается между двух миров — не принятая Западом, но уже своими же усилиями оторванная от народа.
Но самое главное — это чувство второсортности почти никогда не осознаётся элитой как таковое. Оно не проговаривается, не выносится на обсуждение. Оно живёт в делах, в поведении, в традиции. В том, как мы привыкли оглядываться на Запад. В том, как наши литературные критики упорно ищут западные аналогии: Достоевский для них — русский Диккенс, Беляев — русский Жюль Верн, а Хармс — русский Кафка. Не трудитесь искать французского Пушкина или немецкого Толстого. Нет таких. Нашу культуру уважают, иногда даже преклоняются, но не до такой же степени.
Так было, так и есть. И сегодняшний российский интеллигент — это ущербный своей вторичностью полуинтеллектуал, яростно скрывающий признаки европейской недоношенности. Отсюда заискивающий взгляд, постоянный поиск западного одобрения по поводу любой сотворённой им твори. В России это неискоренимо. Во все времена и при всех режимах. Даже сталинские борцы с «космополитизмом и низкопоклонством перед Западом» пробовали — и провалились.
Нынешняя повальная русофобия, присущая значительной части интеллигенции, может удивлять только тех, кто не понимает её корней. Ещё великий Пушкин писал:
Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.
Выход из кокона тенёт, навязанных местом происхождения, элита видит только в коренном изменении среды обитания. Достичь высших мировых уровней признания, находясь в этой стране, в такой стране, шансов нет. Поэтому интеллигенция бежит на Запад — в надежде перейти из третьей интеллектуальной лиги во вторую… А может, и дальше — чем чёрт не шутит.
Вся критика власти в России, от Радищева до Солженицына, имеет не только политическое, но и глубинно-антропологическое измерение. Интеллигенция, сама того не осознавая, спорит не столько с конкретным царём или генсеком, сколько с той матрицей, где все — «свои», где нет сакральной дистанции, где элита вынуждена вариться в общем котле с народом.
Когда Чаадаев пишет, что у России нет истории, он на самом деле говорит: у нас нет настоящей европейской генеалогии. Нас приписали к Иафету явочным порядком, и это не считается. Когда славянофилы спорят с западниками, они спорят о том, можно ли переписать родословную или надо принять ту, что дана. Но и те, и другие, до конца не осознавая этого, бьются в принципе за одно и то же: их не устраивает модель, в которой элита не имеет отдельного сакрального статуса.
Революция 1917 года — это, среди прочего, бунт против этой неразрешимой коллизии. Интеллигенция, мечтавшая о Европе, получила власть — и немедленно была уничтожена той самой массой, с которой элиту уравнял Нестор. А новая советская элита, партийная номенклатура, очень быстро воспроизвела ту же проблему: она захотела отдельности, привилегий, особого статуса. Но официальная идеология (теперь уже марксистская, а не православная) снова требовала «слияния с народом».
Круг замкнулся: экономика и родство как единый механизм
Теперь видно, как смыкаются рассмотренные нами линии — экономическая (серебро и железо) и генеалогическая. Для русской элиты Запад был источником двойной легитимности: материальной (оттуда шли деньги и технологии) и символической (там были правильные родословные). Запад притягивал не только как рынок, но как место, где элита выглядела настоящей — обеспеченной, технологичной, древней, укоренённой в престижной истории.
Эта двойная зависимость сохраняется до наших дней. Россия по-прежнему во многом сырьевая экономика, технологически отстающая в ряде критических областей. Элита отправляет детей учиться в Лондон и Париж, покупает недвижимость в Европе, стремится стать «своей» на Западе. Экономическая и технологическая зависимость оказались столь устойчивыми именно потому, что исподволь, но крайне жёстко подкреплены зависимостью символической.
И из всего этого следует нетривиальный вывод: пока русская элита не обретёт внутреннюю легитимность, пока не прекратит искать подтверждения своей «настоящести» на Западе, экономическая модель неизбежно, традиционно будет воспроизводить сырьевую периферийность. Крайне важно осознать, что комплекс второсортности у элиты — это не просто психологическая проблема. В этом скрыт пагубный механизм пресмыкательства, который проецируется на всю страну, на её промышленную политику, на отношение к инновациям, на готовность владеть собственной технологической судьбой.
Выход из круга
Тысячелетний спор о том, является ли Россия Европой или самобытной цивилизацией, — отражение первичной травмы идентичности, заданной выбором Нестора и усугублённой изначальной экономической зависимостью. Элита не может принять модель, где она — лишь верхушка «народа-богоносца», с которым она образует единое неразрывное целое. Но и выйти из этой модели, построив европейскую иерархию, не получается: слишком глубоко въелось (уже не часто поминаемое, но не исчезающее от этого) сакральное равенство в крови.
«Чувство второсортности» — это не просто комплекс неполноценности. Это тоска по иной модели социального тела, где элита могла бы быть отдельной, автономной, имеющей собственное сакральное основание и социальный суверенитет. Это неосознанная претензия к Нестору, который тысячу лет назад объявил весь народ потомками Иафета, не оставив элите шанса на отдельную родословную.
Разрешить этот спор невозможно. Из него можно только выйти. Выход — в осознании описанного здесь механизма. Если понять, что чувство второсортности питается не столько реальным превосходством Запада, сколько тоской по никогда не существовавшей модели, можно перестать бегать по кругу.
Пушкин сказал с предельной точностью: «Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал». В этих словах — принятие дара и травмы одновременно. Принятие того, что другой истории у нас не будет. А значит, и комплекс второсортности — это тоже часть нашей истории. Пока мы его не осознаём и не отринем, он будет продолжать нами управлять.
(100) Почему слишком хорошо тоже не хорошо
В нашем сознании прошита асимметрия. Мы инстинктивно понимаем опасность нищеты. Мы сочувствуем голодному. Но мы отказываемся видеть инвалидность богатства, считая ее «проблемами богатых», достойными разве что иронии. Это фатальная ошибка наблюдателя.
История и психология неумолимы: слишком хорошо — это тоже проклятье, просто инструменты пытки там другие, более изысканные и от того менее заметные.
1. Проклятье богатства: Ампутация органа, отвечающего за реальность
«Слишком хорошо» убивает не сразу. Оно убивает медленно, анестезируя. Великий историк Арнольд Тойнби в своем «Постижении истории» ввел формулу: «Вызов — и — Ответ». Цивилизация развивается, только преодолевая трудности. Чем суровее Вызов (но в меру!), тем сильнее Ответ.
Что делает «слишком хорошо»? Оно снимает Вызов.
Испанская империя XVI века. Поток серебра и золота из Америки сделал Испанию самой «хорошо» обеспеченной страной Европы. Итог? Испания перестала производить. Зачем пахать землю и точить железо, если можно купить всё у голландцев и англичан? Слишком хорошее благосостояние убило производительные силы нации. Через 150 лет Испания превратилась в нищего европейского инвалида, проевшего свои горы серебра. Это не пример эпидемии бедности, это пример отравления богатством.
Феномен «золотого ребенка» или третьего поколения. В семьях работает железное правило: первое поколение создает капитал (мотивация — страх бедности), второе приумножает (мотивация — долг и амбиции), третье прожигает или теряет из-за некомпетентности. Почему третье поколение глупее первого? Нет. Просто оно живет в условиях «слишком хорошо». У них ампутировано чувство опасности. Они не слышат запаха гари, даже когда уже явно горит. Они как оранжерейные растения, которые вянут от малейшего сквозняка перемен.
Как писал Плутарх, богатство, не знающее меры, есть «свинцовая гиря на ногах души». Оно лишает человека способности к разумному движению.
2. Проклятье бедности: Сужение туннеля до точки
В случае с бедностью все очевиднее, но важно понять симметрию.
Бедность — это не просто отсутствие денег. Это отсутствие горизонта планирования. Человек в хронической нужде не может позволить себе думать о завтрашнем дне, потому что сегодняшний требует от него всех сил для выживания.
Если богатство ампутирует страх, то бедность ампутирует надежду.
Итог тот же — разрушение субъектности.
Бедный становится либо сломленным винтиком, либо горючим материалом бунта.
Богатый становится пресыщенной функцией, теряющей хватку жизни.
Оба состояния вырывают человека из реальности. Бедный живет в реальности выживания (слишком тесной), богатый — в реальности иллюзии всемогущества (слишком широкой, без стен).
3. Трагедия Меры: Почему «золотая середина» — это не скука, а спасение
«Слишком хорошо — тоже не хорошо» созвучно древнегреческой, дельфийской мудрости: «Ничего сверх меры» (Meden Agan) .
Эллины знали: и Икар, взлетевший слишком высоко к солнцу (избыток), и тот, кто не решился взлететь вовсе (недостаток), обречены.
Слишком хорошо — это когда исчезает трение.
Вспомним легендарную встречу Креза (богатейшего царя Лидии, утопающего в золоте) и Солона (мудреца, живущего в скромности).
Крез спросил: «Кто счастливейший из людей?»
Солон не назвал Креза. Он назвал афинского гражданина Телла, который прожил жизнь в труде и достатке, воспитал детей и достойно погиб в бою за родину.
Крез разгневался: «А я? Мои сокровища?»
Солон ответил фразой, ради которой стоит жить: «Божество завистливо и любит смуту. Назвать человека счастливым при жизни нельзя, ибо судьба переменчива. Слишком большое счастье чаще всего предвещает беду».
Позже Крез потерял царство, завоеванное Киром и едва не сгорел на костре,. Только тогда он понял правоту Солона. «Слишком хорошо» оказалось лишь прелюдией к «слишком плохо».
4. Механика поломки: Закон Йеркса-Додсона и «Стеклянный зверинец»
Даже физиология подтверждает интуицию разумной достаточности. В психологии существует закон Йеркса-Додсона: эффективность деятельности зависит от уровня мотивации. Слишком плохо (сверхсильная мотивация/стресс): Человек впадает в ступор, панику или агрессию. КПД его падает.
Слишком хорошо (отсутствие мотивации): Человек впадает в скуку, прокрастинацию, потерю смысла жизни. КПД тоже падает до нуля. Именно поэтому среди выигравших в лотерею огромный процент банкротств, разводов и самоубийств. Среда стала слишком хорошей, исчез вызов «заработать на хлеб», и личность, не готовая к этому - рассыпалась.
Вывод в жанре рекомендации
Подумаем: а что читатель может вынести из этого текста?
Речь о том, как остаться живым и дееспособным в любых обстоятельствах.
Для управления собой:
Принцип «разумной достаточности» нужно переименовать в «Принцип сохранения трения». Нельзя жить в вате тотального комфорта. Нужно сознательно держать небольшую, но контролируемую зону дискомфорта. Физические нагрузки (когда мозг хочет в кровать), холод, ограничение в еде, обучение сложному навыку. Это искусственное создание Вызова. Это защита от ржавчины души, которую вызывает проклятье «слишком хорошо».
Для управления государством:
Нельзя строить Рай на Земле. Любая попытка построить абсолютно сытое и бесконфликтное общество заканчивается либо застоем и вырождением (как поздний Рим с его «Хлеба и зрелищ»), либо антиутопией тотального контроля.
Государство, как и человек, должно иметь Цель за горизонтом (космос, наука, прорывные технологии), которая требует напряжения. Если цель — только сытость, неотвратимо реализуется проклятье богатства (США).
Проклятье богатства и бедности — это не два разных наказания. Это одно и то же наказание, наложенное на человека за неумение вовремя сказать: «Хватит». Бедный не может сказать «хватит» своим страхам, богатый — своим желаниям. И тот, и другой — рабы обстоятельств.
Свободу не ощутишь в точке «много», она там, где «достаточно».
(100) Крах международного права
Крах международного права: почему сила снова стала единственным аргументом в отношениях между странами.
Введение: Иллюзия и реальность
Утверждение «международное право сломано» ошибочно в своей основе. Оно предполагает, что когда-то существовал работающий механизм. Реальность суровее: то, что мы принимали за право, всегда было тонкой идеологической оболочкой. Эта оболочка сегодня не «сломалась» — она сгорела в пламени конфликтов, обнажив изначальную силовую, теперь уже и ржавую механику. Исчезла не система, исчезла вера в нее. А вера была последним, на чем она держалась.
Всякая правовая система, даже самая примитивная, бесполезна без монополии на легитимное насилие. На глобальной арене такой монополии нет и никогда не было. Поэтому «нормы» международного права соблюдались ровно до тех пор, пока за ними стояла скомбинированная на почве временно совпадающих интересов отдельных стран реальная сила, готовая карать за их нарушение. Сегодня даже такой шаткий баланс почти никогда не сводится, и мы бодрым шагом идем к состоянию, которое существовало в эпоху господства голой силы.
Почему система не «сломалась», а была отброшена
Конец гегемонии и расплата за нее. Последние десятилетия относительного подобия порядка были обеспечены не абстрактным «правом», а силой и волей конкретного игрока — США. Соединенные Штаты были и архитектором, и гарантом системы. Поэтому, естественно, эта система была глубоко асимметрична и выгодна в первую очередь им. Сегодня ее называют «правилами, основанными на порядке» (rules-based order), где сами правила написали США с ближайшим сателлитами под себя. Возмущение этой несправедливостью копилось, а появление новых центров силы — Китая, России, Индии — сломало видимость этой универсалии. Эти (и другие) центры больше не останавливает назначаемая цена за нарушения этих правил, потому что сила старого гаранта ослабела, а его воля к глобальному полицейству иссякает. И это стало зримо.
Паралич как симптом, а не болезнь. Совет Безопасности ООН парализован. Его состав и полномочия членов отражают расклад сил 1945 года, но не 2025-го. Институциональная немощь СБ — это не сбой, а точная диагностика состояния мира: великие державы больше не проявляют интереса к сотрудничеству в рамках старой структуры. Вето — это не дефект дизайна, а его суть. Это инструмент, позволяющий сильным игнорировать волю всех остальных. От частого употребления и злоупотребления он стерся, и лишь по инерции создает иллюзию того, что защищает чьи-то интересы в рамках правового поля.
Деградация начинается с экономики. Утверждать, что право работает в технических сферах — самообман. Цепочки поставок, авиация, мореплавание — эти области держались на консенсусе, что сотрудничество выгоднее конфликта. Этот консенсус тает. Когда суда вынуждены идти в сопровождении военных кораблей, а не полагаясь на конвенции о свободе судоходства, — это крах системы в ее основе. Это прямое признание: договор ничего не стоит, за твоим имуществом сможет следить только твоя пушка. Это возврат к XVII веку, к эпохе каперов и конвоев.
Что дальше? Реалистичные сценарии ближайшего будущего
Рассуждения о «новой легитимности» или «коалициях желающих» в отрыве от силового принуждения — утопия. Будущее определяется не благими намерениями, а балансом военной мощи.
Открытая борьба за передел сфер влияния.
Мир вступает в период, где границы будут определяться не договорами, а фактическим контролем и способностью его удерживать. Мы уже видим это в Восточной Европе, на Юго-Восточно-Китайском море, в Африке. Нормой становятся жестокие локальные конфликты для коррекции границ. Дипломатия скоро превратится из инструмента права в некий нотариальный по своей сути механизм закрепления результатов силовых действий.
Экономика как война иными средствами.
Санкции, тарифные войны, захват активов, разрушение трубопроводов — это не «альтернатива» войне. Это и есть современная война. Она ведется на уничтожение экономического потенциала противника. Понятие «нейтралитет» теряет смысл, так как любая торгующая страна будет вынуждена выбирать ту или иную сторону под угрозой вторичных санкций. Мир раскалывается на враждующие экономические блоки с минимальным взаимодействием между ними.
Правовой нигилизм как норма.
Договоры будут заключаться на короткий срок, с легкими условиями для выхода из них. Никто не будет связывать себя долгосрочными обязательствами в непредсказуемом мире. Любые международные институты, от судов до арбитражей, будут игнорироваться проигравшей стороной, если их решения не подкреплены прямой военной угрозой. Право все более становится оружием пропаганды, а не регулятором отношений.
Заключение: Сумерки глобализации и рассвет нового средневековья
«Что дальше?» — вопрос, на который есть только прагматичный, пусть и болезненный, ответ.
Дальше — мир, более близкий к началу XIX века, чем к концу XX-го. Мир конкурирующих империй и сфер влияния, где дипломатия нужна лишь для объявления и завершения войны, а доверие — раритетный ресурс. В этом мире выживут не те, кто громче всего апеллирует к устаревшим нормам, а те, кто обладает наибольшей самодостаточностью, военной мощью и волей к ее применению.
Международное право не «исправится». Оно будет сформировано в новом виде — не за столом переговоров, а на полях сражений, в киберпространстве и на экономических фронтах. Новые правила, если они вообще появятся, будут просто формализацией новой иерархии сил. Пока эта пирамида не выстроится, главным и единственным законом будет закон джунглей: сильный всегда прав, пока не появится другой — еще более сильный.
P.S. «Снова, да ладом» — эта шутка как нельзя лучше отражает суть происходящего в области попыток реанимировать международное право. Мы пытаемся собрать разбитый в дребезги кувшин, не понимая, что время гончаров прошло.
Теперь все больше востребованы кузнецы и сталь.
(102) Трудности перевода или записки постороннего
Здесь я собрал несколько эссе посвященных наиболее сложной отрасли литературы, коей я считаю перевод.
Сам я ни разу не переводчик, отсюда и важное дополнение — «записки постороннего». Можно было бы сказать и «наблюдателя»
Трагедия: перевод и подлинник - гербарий и цветок
Когда из общения с европейскими знакомыми и коллегами я понял, что Пушкин для них — архаика на грани пустого звука, я был обескуражен
Как же так? Знать, выделять, может быть даже почитать (или, по крайней мере, говорить об этом) Толстого, Чехова, Достоевского и игнорировать Пушкина? Невероятно!
Оказывается, что очень даже вероятно. Между Пушкиным и западным читателем стоит ментально-языковая стена, которая ничем, и распрекрасным переводом тоже, не преодолевается. И, как ни странно, качество перевода при этом значения не имеет.
Сделайте обратный перевод с английского строки: «Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая…» и вы будете впечатлены.
Сначала туда (это перевод от профессора русского языка James E. Falen):
«A bold kibitka skips and burrows
And ploughs a trail of fluffy furrows…»
А потом обратно:
"Смелая кибитка скачет и зарывается
И след из пушистых борозд вспахивает"
Ну, положим: кибитка не скачет, а летит, и она не смелая. Смелой она может быть только повздорив в другой кибиткой, здесь она – удалая, значит лихая и бесшабашная… Но это совсем сложно. А ещё сложнее понять, что кибитка не вспахивает, она взрывает!
Дву- и многоязычные штурмовали и штурмуют эту стену. Даже привлечение гениев к осаде твердыни ничего не меняет. Перевод и примечания Набокова к «Евгению Онегину», незнакомые подавляющему большинству россиян прочитавших Пушкина, позволяют западному (американскому, английскому) читателю максимально близко подойти к пониманию содержания, но не смысла и души этого романа в стихах.
Текст и перевод. Гербарий и цветок. Картина и натура.
Может ли быть гербарий лучше, чем цветущее растение?
Может. Наверное.
Но это никогда не будет одним и тем же. Они обречены на несовпадение, а в оценке качества своих созданий садовник никогда не сойдется с ботаником.
И это - трагедия. Особенно для тех, кто мечтает о достижении ментального единства с Европой.
Позвольте! —обязательно скажет читатель - Европа с упоением ищет в нашей литературе подходы к пониманию загадочной русской души.
Вот об этой комедии мы как раз и поговорим.
Комедия - Поиск загадочной русской души
В предыдущем эссе в меру сил и способностей, разобравшись с трагедией, я обещал явить вашему вниманию еще один внутренний аспект жанра перевода - комедию.
Обратимся к переводам прозы. Великой прозы.
Толстой, Чехов, Достоевский…
Поставил троеточие и подумал – а чем его заполнит простой, массовый западный читатель? А, пожалуй, и не чем. Список исчерпывающе краток.
Если попытаться определить, что делает эту троицу столь популярной на Западе, то ответ достаточно очевиден: именно в произведениях этих авторов исследователи, расположившиеся на западе от линии Керзона, производят раскопки, озадачившись поисками загадочной русской души.
Но меня интересует как появилась сама идея о существовании загадки в русской душе.
Сначала русская душа именовалась таинственной (mysterious). Но это не совсем то. Тайну раскрывают. А загадку – разгадывают.
Французы говорили о противоречивости и «текучести» русской души.
Но немцы первыми прочно связали Достоевского с загадочной русской душой: было заявлено: «Русская душа - загадка. Это сказал не кто иной, как Достоевский». Еще мысль о загадочности русской души была ярко сформулирована Райнером Марией Рильке, а затем развита другими немецкими и европейскими мыслителями.
С чего они это взяли?
А вот с чего.
В «Идиоте» есть такое место: «Чужая душа потемки, и русская душа потемки; для многих потемки».
От великого ума и от глубокого знания русского языка «потемки» были переведены, как «загадка» (Ratsel).
И в этом месте все сошлось. Идея, долго гулявшая по Старому Свету, подогреваемая мыслями Николая Бердяева, укрепилась, вошла в разговорный и научный оборот. Хотя, там же, в «Идиоте», внимательный читатель найдет: «Нет, не “русская душа потемки”, а у него самого на душе потемки».
Появилось это и прижилось еще и потому, что многим из нас нравятся эти поиски. Заранее обреченные на продолжение в бесконечность, они подогревают в русских интеллигентах иллюзию существования некой (возвышенной?) душевной составляющей не только не свойственной западным интеллектуалам, но ещё и не дающейся им в непрекращающемся стремлении её познать.
Восторги русской интеллигенции, много сделавшей для популяризации этой «загадки», проистекают из глубокого непонимания того факта, что движителем западного интереса является поиск причин нашего отклонения от того, что они принимают за норму.
Ситуация забавная (напоминаю, речь идет о комедии), они ищут у нас то, нам самим неизвестное что. Или я не прав, и какой-то россиянин просветит нас, поведав, что же такое-этакое загадочное, не свойственное танзанийцу, эфиопу и англичанину, есть в его душе?
Картина поиска покажется нам еще более комичной, если мы вспомним слова Бродского о том, что: «Англоязычные читатели с трудом могут отличить Толстого от Достоевского, потому что они их не читали. Они читали Констанс Гарнетт».
Что же касается качества переводов с русского, поставленных Гарнетт на поток, то об этом с издевкой писал Набоков. Он, к примеру, обратил внимание на фразу в переводе «Анны Карениной»: «Держа перед собой свою склоненную голову», и комментирует: «Заметим, что миссис Гарнетт обезглавила беднягу».
У нас есть еще одна интересная тема – о детективе.
Не о переводах детективов (это банально), а о детективе (от лат. detectio - раскрытие) в переводах.
Детектив. Куда исчезла пушкинская запятая?
Начинается все привычно:
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог…
Это читал и знает наизусть каждый. Практически каждый. Почти все.
А вот это многие увидят впервые:
«My uncle has most honest principles:
when he was taken gravely ill,
he forced one to respect him
and nothing better could invent...
Так Владимир Набоков перевел Пушкина, а точнее, создал подстрочник на английском языке.
И в чем интрига?
Посмотрите.
Внимательнее.
Не видите?
Подсказываю, она в конце первой строки.
У Набокова стоит двоеточие.
Но у Пушкина-то – запятая!
Итак, пропала запятая.
Как?
Почему?
Зачем Набоков это сделал?
Сам он объяснял свой поступок так: «Смысл первых двух строк будет ясен, если вместо запятой, разделяющей эти строки, поставить двоеточие; иначе усердный переводчик может ошибиться».
Здесь что-то не сходится.
Сам Набоков называл стремление к поэтическому переводу «Евгения Онегина» «дурным желанием». Откуда же у этого рафинированного сноба столь трогательная забота о реноме будущих, ему неведомых переводчиков Пушкина?
Поэтому идём дальше.
Обратим внимание на строку с пропавшей запятой: «Мой дядя самых честных правил…»
Но это же калька с четвертой строки крыловской басни «Осёл и мужик». У Крылова: «Осел был самых честных правил…»
И что это нам дает?
Спросим специалиста. Есть такой - Михаил Казиник. Он многое знает и про первые строки первой главы Евгения Онегина занимательную рассказку имеет ( М.С.Казиник. А.С.Пушкин - стихи - YouTube).
Суть ее со слов Казиника такова.
В доме директора Императорской библиотеки (он же президент Академии художеств) А.Н. Оленина компания играла в шарады. Там были Крылов, Пушкин, Вяземский… Крылов на свой фант проигравшего получил от Анны Олениной, за которой в это время ухаживал Александр Сергеевич, задание – написать басню, сидя под столом. Казиник весело рассказывает, что тучный Крылов под стол залезть не мог, посему Пушкин с Вяземским надели ему столик сверху… В результате Крылов написал басню из одной строки: «Осел был самых честных правил». Все были в восторге и договорились впредь, не именовать кого-либо ослом, а говорить про него – «он самых честных правил».
Такой вот веселенький анекдот в стиле Казиника.
Все бы ничего, но описанные события могли проходить не позднее 1818 года, поскольку басня «Осел и мужик», куда вошла интересующая нас строка, была издана в 1819 году.
Ане Олениной в это время было 10 лет и, конечно, ни о каких забавах в взрослой мужской компании в такие годы и в те строгие времена речи быть не могло. А Пушкин начал за Анной ухаживать в 1828 году.
История у Казиника получилась веселая, но достоверность ее под большим вопросом.
Есть ли иные мнения?
Есть.
Обратимся к авторитету профессора Ю.М. Лотмана.
Юрий Михайлович писал: «Встречающееся в комментариях к "Евгению Онегину" утверждение, что выражение „самых честных правил…“ — цитата из басни Крылова „Осел и мужик“ не представляется убедительным. Крылов использует не какое-либо редкое речение, а живой фразеологизм устной речи той поры (ср.: „…он набожных был правил.“ в басне „Кот и повар“). Крылов мог быть для Пушкина в данном случае лишь образцом обращения к устной, живой речи. Современники вряд ли воспринимали это как литературную цитату».
Но вопрос-то не в том, как воспринимали этот пассаж современники, существенней, как это видел сам Пушкин. Когда поэт писал «Евгения Онегина», реакция читающей публики была ему неизвестна, он ее мог только предполагать, предвидеть.
Отметим, что Крылов в интересующий нас период признавался ровней Пушкину в поэтическом даровании, а учитывая разницу в возрасте и в общественном положении, заимствование из крыловской басни могло быть для Пушкина и неким знаком доброжелательного внимания к мэтру.
Интересно, что у Крылова в его басне после слов «…честных правил» стоит двоеточие:
Осел был самых честных правил:
Ни с хищностью, ни с кражей незнаком:
Не поживился он хозяйским ни листком…
То есть здесь после двоеточия перечисляются «честные правила» - добродетели Осла. Все логично.
Если сам Пушкин двоеточия в этом месте не поставил, значит он имел ввиду нечто иное.
И еще замечу. Во всех редакциях «Евгения Онегина» это место Пушкиным не изменялось – запятая стояла здесь всегда.
Но есть и еще один сложный вопрос.
Дядя Евгения к моменту начала повествования был жив или уже мертв?
Многие считают, что слова «уважать себя заставил» в те давние времена, были аналогом «умер».
Но "Словарь крылатых выражений Пушкина" В. М. Мокиенко и К. П. Сидоренко дает такую трактовку: "он уважать себя заставил (одобрительно) – о выдвижении своих условий, требований, нарушающих сложившееся положение вещей".
А раз дядя был жив (никаких доказательств обратного в романе нет), то он мог чудить, ввергая в уныние племянника.
Так что же вернее: запятая или двоеточие? Что сделал Набоков: испортил или исправил Пушкина?
Обе версии равноценны, скажет кто-то.
Можно было бы и согласиться, если бы не фигура осла.
Анализ показывает, что начало первой строфы имеет такой смыл: мой дядя подобен ослу, (запятая!) когда ему стало худо, он придумал истязание для родни. И обратите внимание на очень важное: «Лучше выдумать не мог» То есть, не из каких-то правил следует моральная инквизиция ближних, а это дядя такое придумал. И поэтому двоеточие совсем не уместно.
Так и запишем: «Набоков не прав. В конце первой строки должна стоять запятая».
И немного об этике.
Поступок Набокова, вмешавшегося при создании подстрочника на английском языке в текст поэмы, явно не comme il faut.
Доведись ему сойтись с автором, то посещение Черной речки вряд ли состоялось, но эпиграмму на непрошенного редактора Пушкин наверняка бы написал.
В Лондоне нет памятника Маршаку
Как-то прочитал: «Намедни перевел на английский первую главу «Евгения Онегина».
Неплохо.
Только зачем? Разве что время занять.
И кто только не обращался к переводу. Но в этом искусстве (для меня) великой горной вершиной сияет талант С.Я. Маршака.
С тех пор, как я зачитал до ветхости, а большей частью выучил наизусть третий томик (беленького, если кто помнит) собрания сочинений Самуила Яковлевича, был уверен, что правительство Её Величества просто обязано поставить памятник поэту в Великобритании. Маршак создал в умах русскоязычных жителей нашей планеты огромный цветущий оазис любви к английской и шотландской поэзии…
Так бы я и жил с этим ощущением реального погружения в поэзию Шекспира, если бы не потянуло меня на самодеятельность. Неожиданно интересно стало мне представить, как можно осмыслить переведенные Маршаком сонеты в созвучии с реалиями жизни в конце XX века.
Начал с первого сонета:
«Мы урожая ждем от лучших лоз,
Чтоб красота жила, не увядая.
Пусть вянут лепестки созревших роз,
Хранит их память роза молодая.
А ты, в свою влюбленный красоту,
Все лучшие ей отдавая соки,
Обилье превращаешь в нищету, -
Свой злейший враг, бездушный и жестокий.
Ты - украшенье нынешнего дня,
Недолговременной весны глашатай, -
Грядущее в зачатке хороня,
Соединяешь скаредность с растратой.
Жалея мир, земле не предавай
Грядущих лет прекрасный урожай!»
Блаженный Иероним Стридонский (создатель канонического латинского текста Библии) писал, что в переводе надо предавать не слово в слово, а мысль в мысль.
А бывает еще возможность и необходимость перевести смысл в смысл. Тогда возникает иной жанр, это уже не перевод, названия ему точного нет, но стихи помечались: “Из Шиллера”, ”Из Петрарки”, ”из Байрона “… Многие ли сегодня помнят, что Лермонтовское: ”Горные вершины спят во тьме ночной…” ведёт свою родословную от Гёте?
Наглости мне было не занимать и я решил, что можно так:
Любуешься своею красотой,
И зеркало милее всех подруг:
Чудесен голос, локон - золотой,
Точеный стан пленительно упруг.
Овал лица – природы редкий дар,
Соединил восторженные взоры.
А флёр твоих волшебных чар
Рождает в душах дивные узоры.
И утра блеск, и солнечный зенит
Тебя нарядят свежею весной,
Морщинку на припухлости ланит
Заметишь лишь вечернею порой.
Старуху встретил я, весьма преклонных лет:
Морщин рисунок на щеке – твой нежный силуэт.
И как-то тогда мимо сознания прошло: «ты, в свою влюбленный красоту» … Влюбленный-то, оказался мужеского полу… Но это ещё что. В шестьдесят первом сонете Маршак просто подменяет объект любви поэта: у Шекспира это он, а в переводе - она.
Я тогда не спрашивал, как это понимать?
А у кого можно было этим поинтересоваться в те целомудренные времена? Секса-то не было, а вот 121 статья УК РСФСР была.
Много позднее, узнал и понял, что всё, всё не так, как казалось мне изначально.
Неожиданно выяснилось, что цикл сонетов Шекспира делится на части. С 18 по 126 они посвящены любви к прекрасному юноше (поэтому в 61 сонете речь идет именно о мужчине).
А в 20-м сонете им воспеваются отношения с транссексуалом, автор поглощён двуполой красотой: «Лицо женщины, нарисованное собственной рукой природы, ты владычица моей страсти…». Автор страдает - природа дала любимому то, что применимо «для женского удовольствия». Итоговое наставление на грани срыва: «Но если женщинам ты создан в утешенье, то мне любовь, а им лишь наслажденье». (перевод А.М. Финкеля)
Позднее (с 127 сонета) возникает «Темная леди». И снова страсти, страсти, яростные страсти…
Но это у Шекспира страсти, а у Маршака…
Наверное, любой из нас привычно задумается и мягко грустно улыбнётся, услышав: «Мои глаза в тебя не влюблены, они твои пороки видят ясно, но сердце ни одной твоей вины не видит и с глазами не согласно…»
Да, это 140-й сонет Шекспира в переводе Маршака.
Но у Шекспира здесь совсем не грусть, скорее ярость и гнев. В сонете интригующе важна последняя строка: “That she that makes me sin awards me pain”.
Именно здесь заключен весь смысл:
”Та, что делает меня грешником награждает меня болью” - принуждение и извращенная награда.
Это мазохизм?
Вполне возможно, ведь известно, что для мазохиста демонстрируемые, выставляемые на показ страдания играют роль оберега.
Я был ошарашен этой мыслью. Но оказалось, что новой и неожиданной она была только для меня. «Мазохист ли Шекспир? Конечно. Он король мазохистов…» — это заключение принадлежит Айрис Мердок.
Маршак не прошел мимо этой коллизии и разрешил её так тонко, что от нее почти не осталось и следа:
“В своем несчастье одному я рад,
Что ты - мой грех и ты - мой вечный ад”.
Итожу.
Тот, кипящий в котле всех возможных и невозможных чувств и пороков, лирический герой Шекспира (остановлюсь на этой версии) так же похож на поэта, что в своих переводах явил нам Маршак, как крылатый лев святого Марка напоминает царя зверей, разрывающего в африканской саванне плоть заваленной им жертвы.
Поэтому и памятника Маршаку в Лондоне нет. И, как ни горько, — наверное, это справедливо.
сть.
(103) Великий канцлер.
Литературный сценарий по мотивам романа М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита»
Захламленная, неубранная комната в московской коммунальной квартире на Мясницкой. По разбросанным вещам, по сохранившемуся явно от прошлых хозяев абажуру, по обложкам книг, по внешнему виду человека, сидящего за столом со стаканом давно остывшего чая, и, наконец, по первой странице газеты «Правда», мы понимаем, что это Москва, середины тридцатых годов прошлого столетия.
На протертом, знавшем «годы былого великолепия», кресле, и сегодня являющимся единственным украшением жилища, полусидит, полулежит мужчина. Он медленно, с трудом встает, и мы видим достаточно высокого, лет тридцати трех, и поэтому уже «тронутого» жизнью и сединой, интеллигента, с темными, слегка вьющимися волосами. Нос его - острый, спадающие на лоб волосы и глубоко посаженные глаза лишь подчеркивают болезненную бледность плохо выбритого лица.
Его одежда ничем не отличается от той, которую носили в ту пору все непролетарские слои страны, не разделявшие ее на уличную и домашнюю, поскольку она, как правило, была у них одна.
Тяжелой походкой, больного человека, он подходит к столу с желанием что-то записать, но останавливается, с трудом разворачиваясь на каблуках белых парусиновых туфель. Видно, что это, «молодцеватое», пришедшее из прошлого, движение отдалось в его голове сильной болью. Он болен и мучительно страдает.
Исписанные листы, лежат на обычном кухонном столе (другого - нет) ровной стопой, что явно контрастирует с общим бедламом в комнате.
Мастер, а это он, снова садится в кресло и с неосознанной нежностью, кладет на пачку бумаги свою большую руку. Он внимательно всматривается в первый, поднятый им, лист. Затем чисто механически берет ручку, обмакивает ее перо в чернила и замирает, как рыбак, с наслаждением ждущий поклевки в годами прикормленном месте.
Мастер не читает, он даже смотрит выше страницы - он погружается в другое измерение…Боль его уходит, и мы впервые видим его настоящее, не омрачаемое полугримасой боли, лицо.
Губы его медленно раскрываются, и мы слышим его бархатный голос, он прекрасен:
-В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…
Иудея, дворец Ирода Великого, первый век нашей эры. Прокуратор, скрывая боль, но при этом, стараясь как можно меньше шевелить головой, садится в кресло, стоящее в тени, на мозаичном полу. Молча, Пилат протянул руку в сторону, и секретарь почтительно вложил в нее кусок пергамента. Прокуратор искоса, бегло проглядел написанное и с трудом сказал:
-Приведите обвиняемого.
Двое легионеров ввели и поставили перед прокуратором человека тридцати трех лет, со связанными руками и следами побоев на очень обыкновенном лице, выражающем тревожное любопытство.
Понтий Пилат, пытаясь замереть от раздирающей его боли, тихо спросил:
-Так это ты подговаривал народ разрушить ершалаимский храм?
-Добрый человек! Поверь мне…
-Ты жестоко ошибаешься – я не добрый. Здесь все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно. Не меняя монотонности своей речи, Пилат добавил:
-Крысобоя ко мне.
И хотя вызванный появился почти мгновенно, движения его были неторопливы, если не ленивы. Понтий Пилат, едва скосив глаза на огромную тень, которую принес с собой вошедший, сказал:
-Преступник называет меня «добрый человек». С одного удара объясни ему, как надлежит разговаривать с прокуратором Иудеи.
Глубоко вздохнув, экзекутор взял из рук стоящего конвоира плеть и, несильно размахнувшись, небрежным и легким движением ударил арестованного по плечам. Связанный мгновенно рухнул. При этом удар не исчез, он продолжался в звуке, напоминающем тот, что издает маленький гонг. Одной рукой Крысобой поставил свою едва живую жертву на ноги, и неторопливо произнес:
-Римского прокуратора называть – игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня?
И он ударил второй раз.
Повторился тот же звук. Этот звук – сигнал для перехода в иное измерение. Снова возникает московская комната Мастера. Мастер открывает глаза, в которых нет ничего кроме смятения. Он лихорадочно перебирает свои исписанные листки, постоянно повторяя:
-Нет, не может быть. Один удар, удар был один!
Звук повторяется вновь, и Мастер вздрагивает от него, как будто ударили его. Он с лихорадочной поспешностью, одними глазами ищет его, как теперь ему стало понятно, материальный, источник звука.
Мастер находит то, что искал - в проеме приоткрытой двери стоит Аннушка по прозвищу «Чума». Это женщина с носом, который и формой – толстый, и цветом – фиолетовый, контрастирует с ее подтянутым небольшим тельцем с маленькой головкой, перевязанной красной косынкой. В руках ее большой медный бидон, по которому она бьет крышкой, пытаясь привлечь внимание ее, как она считает, спавшего соседа. Говорит она в тон своему импровизированному бубну, пытаясь придать писклявому голосу нотки превосходства и ехидства, сохраняя при этом осторожность исконно присущую русской бабе, встречающей образованного человека:
-Ну, чего очухалсялись?
-Фу…Аннушка, ты меня напугала. Можно ли так, бесцеремонно…
Лицо Аннушки мгновенно меняется: ее обидели, более того – оскорбили:
-Чего-чего, без чего? Сам ты без мондный! За своей бабой смотрел бы лучше, чего она грязную посуду на мою часть подоконника ставит?
-Господи!
Аннушку уже несет:
-Чего господи, нет никакого господи, а вот баба твоя от меня морду воротит, а сама с хахалем из пятидесятой квартиры по машинам таскается. Я истинную правду говорю…
Рука Мастера ищет рукопись, находит ее, и гнусавые эскапады Аннушки-Чумы теряют силу, переходя в отчетливые голоса героев его книги.
Прокуратор болезненно насмешлив:
-Зачем же ты, бродяга, смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?
Иешуа как будто бы и не отрывал рта, а Пилат отчетливо услышал:
-Истина, прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь… Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.
Мастер прислушался к себе: голова не проходила. А Аннушка-Чума пилила и пилила своим писклявым голосом:
-Мне что, мне не трудно, я и говорю, что там все всегда видно. Вот и этот, который из пятидесятой квартиры, он тоже думает, что никто ничего не замечает. Кобель он поганый, кажый день пьянющий в хлам. Хотя опять же при машине и шофер есть. Ну и фамилия его срамотная - Лиходеев. Боженька его накажет.
-Ты же говоришь, что Бога нет - сказал Мастер устало, неожиданно для себя осознав, что так завяжется дискуссия и источник Аннушкиного красноречия не иссякнет никогда.
-Бога нет – очень уверенно отрапортовала Аннушка, – об этом везде говорят, а боженька есть. Он все видит и шельму метит.
Аннушка направилась, было к выходу и от одной мысли о том, что пытка кончается, Мастеру стало легче.
Боль Пилата ушла, как будто её и не было. Он впервые без напряжения и раздражения посмотрел на арестованного.
А тот, благожелательно поглядывая на Пилата, говорит:
- Ну вот, все и кончилось, и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, - арестант повернулся, прищурился на солнце, - позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.
-Беда в том, - продолжал никем не останавливаемый Иешуа, - что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Твоя жизнь скудна, игемон, - и тут говорящий позволил себе улыбнуться.
Осознав сказанное арестантом, секретарь прокуратора смертельно побледнел и уронил свиток на пол, от чего раздается звук, который мы уже слышали – это коварная Аннушка продолжает стучать в свой импровизированный «инструмент».
К Мастеру вернулась вся сила, отступившей было боли, Аннушка «плывет» в его глазах. Она же воспринимает его состояние по-своему - она глубоко возмущена невниманием Мастера. Аннушкина задача - «задеть» его как можно больнее.
-Да что это с вами такое, неужто так убиваешься? – Голос Аннушки стал противно приторный. - Не стоит она того. Хахаль ейный, как из машины вывалился, так и говорит ей: «Я к вам завтра в полдень в гости приду» и целоваться лезет. А она ему: «Нет, нет, меня дома не будет». А сама так и льнет к нему, так и льнет. Вы бы приглядывал за бабой своей, а то срамота одна и форменное безобразие!
-Не за кем мне приглядывать, нет её, ушла она … совсем ушла. Аннушка, прошу тебя, и ты уйди, Христа ради! – Мастер испытывает нестерпимую боль, болтовня соседки проходит мимо его сознания. Цель Аннушки не достигнута, но у нее есть сильное средство:
-Я про межу прочим тебе …вам…там… повестку …принесли.
-Какую еще повестку?
-Понятно, какую, бумажную.
-Где она?
Аннушка кладет на край стола бумагу. Мастеру надо встать и дотянуться до нее, выполнив это трудное для него упражнение, он двумя пальцами берет повестку и растерянно читает, пытаясь сосредоточиться. Мешает боль, мешает и Аннушкина болтовня.
-Вот! Смотри, я за вас расписалась подписью и теперь в свидетели пойду ежели чего …ну, ты… не явитесь.
-Куда явитесь?
-А я почем знаю? Куда надо… Зря-то, понятно, само собой, не вызовут. Ты мне, того, поклянись, что пойдете…
-Что!!! – в глазах Мастера гнев. Аннушку, как ветром сдунуло.
Развязанный Иешуа потирает затекшие руки:
-Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? - Иешуа едва ли не насмешливо смотрел на Пилата.
-Ну, хотя бы жизнью твоею, - ответил прокуратор, - ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!
-Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? - спросил арестант, - если это так, ты очень ошибаешься.
Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:
-Я могу перерезать этот волосок.
-И в этом ты ошибаешься, - светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, - согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?
Мастер выходит из подъезда на раскаленный летним московским солнцем двор. Он щурится и оглядывается, заслоняясь рукой, пытаясь понять, куда ему идти. Он достает из кармана брюк сложенную повестку, расправляет её, и мы можем прочитать то, что в ней написано:
Для подготовки обсуждения Вашего романа о Понтии Пилате на активе творческой интеллигенции города Москвы, предлагаю явиться, в помещение МАССОЛИТа… (дальше не видно)
Председатель правления Берлиоз М.А.
Старинный двухэтажный дом кремового цвета на Бульварном кольце в глубине чахлого сада, отделенного от тротуара резною чугунною решеткой. Мастер заходит в дом, проходит мимо извещений разных спортивных кружков и групповых, а также индивидуальных фотографий членов МАССОЛИТа на лестнице, мимо которых он поднимается на второй этаж.
Двери второго этажа многозначительны: «Рыбно-дачная секция», с карасем, попавшим на уду, сменяется дверью, ведущей в царство «Однодневной творческой путевки». Затем дверь «Перелыгино» и здесь взгляд обращается к другой – «глухой» стене, которую подпирает очередь, идущая от швейцара. Она упирается в дверь с вывеской «Квартирный вопрос».
Из «квартирной» очереди, как из полноводной реки выползают протоки, упирающиеся в двери с вывесками «Полноценный творческий отпуск» и далее меню: «От двух недель (рассказ – новелла) до одного года (роман, трилогия)». К этому месту очередь явно редела, в ней стояло человек полтораста.
А затем в кабинете, больше похожем на зал, почти подобный тому месту дворца Ирода Великого, где вел дознание прокуратор Иудеи Понтий Пилат, восседает председатель МАССОЛИТа Михаил Александрович Берлиоз.
Через полуоткрытую дверь, Мастер заходит в кабинет-зал, не обратив на себя внимания Берлиоза.
Берлиоз – сорокалетний шатен с солидной лысиной и остатками волос, разместившимися в жидкий кружочек - под «падре», одетый в серенькую летнюю пару, мал ростом, упитан, аккуратно выбрит, в очках черной роговой оправы сверхъестественных размеров.
-Понимаю, вижу, - говорит Берлиоз в телефонную трубку, напоминающую свиток, который мы недавно видели в руке Понтия Пилата:
-Я сам предлагал использовать иные формы морально-нравственного воздействия, но…
Мастер, услышав и кажется поняв, по обрывкам фраз, суть телефонного разговора, вспоминает.
Понтий Пилат спускается по ступеням Дворца Ирода Великого. Рядом с ним первосвященник Каифа.
-Я разобрал дело Иешуа Га-Ноцри и утвердил смертный приговор, - сказал Пилат. - Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Вар-равван и Га-Ноцри, схвачены властью местной и осуждены Синедрионом. Согласно закону и обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи. Поэтому, я желаю знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-Ноцри?
Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил:
-Синедрион просит отпустить Вар-раввана.
-Признаюсь, этот ответ меня удивил, - мягко заговорил прокуратор, - боюсь, нет ли здесь недоразумения. Подумай первосвященник, в данном случае налицо явная ошибка. Преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме, то первый отягощен гораздо больше. Мало того, что он прямо призывал к мятежу, но он еще убил стража при попытках взять его. Без сомнения, Вар-равван гораздо опаснее, нежели Га-Ноцри. Итак?
Каифа прямо в глаза посмотрел Пилату и тихим, но твердым голосом сказал:
-Синедрион внимательно ознакомился с делом, и вторично сообщает, что намерен освободить Вар-раввана.
-Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз.
-И в третий раз мы сообщаем, что мы не освободим Га-Ноцри, - тихо сказал Каифа.
Берлиоз тихо, вкрадчиво продолжает, его речь не прерывали мысли Мастера:
…увы, не все в моей власти. Так что обсуждение всенепременно состоится и милости просим на актив… Да, да – в Доме культуры партийных работников. Пауза. В большом зале, завтра вечером, в шесть. Всего вам доброго…
Трубка все еще в руке, а взгляд Берлиоза останавливается на неизвестно как возникшем перед ним человеке. Берлиоз неожиданно для себя осознает, кто и зачем к нему пришел и, не понимая, как Мастер здесь оказался, на мгновение испытывает приступ беспричинного страха. Мысли понеслись короткие, бессвязные: «Погиб!», потом: «Погибли!..» Но это ощущение быстро проходит, трубка еще минуту назад зажатая в потном кулачке положена на рычаг. Берлиоз на секунду принимает позу агрессии: он внутренне негодует, он обижен и возмущен вторжением без должных церемоний, но…, видимо передумав, тут же надевает маску искреннего радушия.
-Крайне рад видеть, присаживайтесь. Спасибо, что посетили. Много наслышан, но все не было времени, да и случай не приходил познакомиться лично.
Они одновременно садятся. Берлиоз продолжает:
-Но роман ваш о Понтии Пилате прочитал и скажу прямо – незаурядное произведение.
-Спасибо.
Мастер через стол протягивает Берлиозу повестку. Тот мельком взглянул на бумагу, тень неудовольствия пробежала по лицу Берлиоза, как будто его уличили в чем-то неприличном и предосудительном.
Повестка. Он и забыл о повестке. Она меняет дело. Тон Берлиоза становится жестче:
-Спасибо? М…да… Роман получился действительно такой презанятнейший, до самой, пожалуй, верхней степени, что мы решили обсудить его. Так сказать, на широком круге. Приглашаем творческий актив столицы.
-А что, актив тоже прочитал роман?
Вопрос вполне уместен, но адекватного ответа у Берлиоза нет. Он невольно морщится:
-Нет… то есть не все…
Но тут он находит выход из этого щекотливого положения. Берлиоз добавляет в разговор немного любезности:
-Вот там, на активе, мы и решим, стоит ли его читать всем.
Мастер не ожидал такого поворота событий. Он растерян:
-Простите, не понимаю – чем вызвано такое повышенное внимание к моей скромной персоне.
-Охотно допускаю, что персона вы скромная, - Берлиоз внимательно, уже не таясь, рассмотрел Мастера - но роман написали далеко не скромный…вызывающее, знаете ли, произведение.
-??? На лице Мастера написано совершенно искреннее недоумение.
А Берлиоз продолжает, разливаясь соловьем:
-Не скромничайте. Ваш роман ничем не уступает книге Фредерика Фарара «Жизнь Иисуса Христа». Кроме того, в нем я чувствую глубокое влияние Жозефа Ренана и не удивлюсь тому, что его «История происхождения христианства» - ваша настольная книга. Но для меня весьма занятным показалось то, что вы дали своему герою имя, взятое из Талмуда. Вы ведь не могли не знать, что Иешуа Га-Нойцари переводится., как «изгой из Назареи». Вы сами не еврей?
Бегло, еще раз, оценив лицо Мастера на принадлежность к семитам, и не давая ответить, продолжает:
-В прочем не важно. Облик героя в романе, скажу прямо, вы тоже во многом позаимствовали в Талмуде. Занятно. Занятно…
Берлиоз опрокидывает с сторону Мастера ладонь правой руки, как бы выкладывая припасенный «убийственный» довод:
-А ведь евреи говорили об Иисусе с презрением. Он по их писаниям – сын блудницы и сирийца.
Берлиоз заложил руки за спину и начал ходить по кабинету и, доходя до предела, поворачивается на цыпочках, как все, кто малы ростом и велики самомнением.
-И от меня не ускользнула эта деталь: у вас в романе на вопрос Понтия Пилата: «Кто твои родители?», Иешуа отвечает: «Мой отец был сириец».
Берлиоз увлекся, он в своей стихии, он «на коне».
-А раз так, то это именно он, тот самый самозваный пророк из глубинки, который, как написано в Талмуде, был не только отвергнут со всеми своими идеями, но и осмеян народом. Это важно. Очень, очень важно!
-Почему?
-А потому, что вы задели материи тонкие и крайне сложные. Подобно вашему герою вступили на весьма опасный путь… Не забывайте: он был отвергнут и осмеян!
Берлиоз мгновенно преображается. Вся любезность исчезла, как будто ее никогда и не было. Он становится похож на разгневанного прокуратора. Берлиоз резко меняет и тему, и тональность разговора. Теперь он говорит, особенно четко артикулируя:
-А что у вас написано о власти?
Кабинет Берлиоза мгновенно трансформировался в Дворец Ирода Великого. Лицо прокуратора грозно, как только что было грозно лицо Берлиоза, но и его глаза тревожны.
-Отвечай! – почти кричит Пилат.
-Правду говорить легко и приятно, - оживился арестант.
Прокуратор едва не задохнулся от гнева.
-Мне не нужно знать приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но взвешивай каждое свое слово.
Понтий Пилат послал в своем взгляде какую-то мысль, которую он хотел внушить Га-Нойцари.
- Так что ты говорил о власти? Или ты ответишь, что ты забыл? – в тоне Пилата звучит безнадежность.
-Я говорил, - почти весело рассказывает арестант, - что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти, никакой власти. Человек перейдет в царство свободы и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.
-На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной власти, чем власть, - и это уже не Пилат, это – звучащий набатом голос Берлиоза,
- …освобожденного пролетариата!
Но Пилат тут же возникает вновь, он не кричит, он надрывно рычит:
-… власть кесаря!!!
И с этого момента одновременно в головах Мастера и Берлиоза начинается череда сменяющих друг друга исторических деятелей, веско утверждающих свой вариант живородящего источника «великой и прекрасной власти»:
- Денег!
• Народа!
• Большинства
• Знания!
• Силы!
• Добра!
• Крови!…
Берлиоз итожит, пафоса в его словах уже нет, есть назидание:
-Единственно научная теория общественного развития говорит нам о неизбежной победе в мировом масштабе именно общества основанного на власти в её высшей форме, а именно - диктатуре пролетариата.
Мастер не выдерживает, он прерывает Берлиоза: – Помилуйте, моя книга не о форме власти, она об ином.
Мастер мучительно ищет слова, он никогда не предполагал, что ему придется вот так, на скорую руку, определить квинтэссенцию своего романа. Он понимает, что это невозможно, глупо, даже пошло, как осознает и то, что это сейчас жизненно необходимо.
-Она - о другом…, но она и о том, как власть уродует людей, - Мастер импровизирует на ходу, - превращая их в машины, действующие вопреки законам человечности...
Берлиоз скосился на Мастера и хмыкнул.
–Вы, возможно, будете крайне удивлены, но я это понял. Как понял я и то, что в вашем лице мы имеем дело с редким специалистом.
Берлиоз плавно перешел в стадию поучений.
-Но, как известно, специалист подобен флюсу – полнота его одностороння. Увлекаясь темой истоков христианства, надобно было не полениться обозревать факты современности и явления глобального свойства. Уж если вы прочитали Флавия, Тацита, Филона Александрийского, Евангелие от Иоанна и Талмуд и еще Бог – тут Берлиоз поперхнулся, но не сообразив, чем можно заменить в своей тираде слово «Бог» и не найдя способа исправиться, продолжил, - знает что, то могли бы потратить свое – язвительно – драгоценное время и на изучение трудов классиков марксизма.
-А они то тут при чем?
-А при том, что этот мифический изгой из Назареи, по вашей милости рассуждает о неизбежности отмирания государства.
-И вы видите в этом что-то плохое?
-О, Господи! Быть интеллигентом вовсе не значит обязательно быть идиотом... Плохо для вас лично то, что это гениальная мысль принадлежит великому Ленину.
Берлиоз вновь осознанно нагнетает, пыжится, изображая из себя вселенскую величину.
-Вы предлагаете нам поверить, что вождь мирового пролетариата лишь повторяет этот, несомненно, краеугольный принцип научного коммунизма вслед за вашим… - на секунду задумался, подбирая слово, - вами придуманным лжепророком. Из всего вами написанного совершенно явно следует, что Ленин приписал себе авторство этой гениальной идеи. А это, как вы, несомненно, понимаете – пла-ги-ат. Вы об этом хотели написать? Конечно, - Берлиоз разросся в своих глазах, - не каждому читателю вашего - с издевкой - произведения хватит образования и опыта для того, что бы глубоко разобраться в вашем пасквиле, оскорбляющем память всеми нами любимого Владимира Ильича. – и очень зло: - Вы на это рассчитывали?
-Я уже говорил – эта книга совсем про другое, это невозможно не понять. Охотно понимаю, что моя книга может не нравиться, но написанное…– Мастер растерян.
Берлиоз, не давая договорить, резко:
-Что бы вы там ни написали, я ваших мыслей не разделяю.
Мастер до этого момента искренне не понимал причину и повод для беседы, ему был не понятен источник, питавший гнев Берлиоза. Но его последние слова задели Мастера, он как бы прозрел, очнулся.
-Вы, очевидно, очень погорячились, Михаил Александрович, - голос Мастера ровен и ничто не говорит о его волнении - есть то, в чем мы все едины - всякий человек в глубине души совершенно естественно присоединится к мысли о конечном торжестве добра. И в этом, живущие на Земле едины. Вы не найдете в этом мире примеров рафинированного зла, чистого зла. Нет в нем абсолютного зла, зла во имя зла. Это прекрасно понял Гете. Вы, конечно, помните этот диалог Фауста и Мефистофеля:
-…так кто же ты, наконец?
- Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.
Берлиоз понимает, что его молчание может быть истолковано, как слабость. Ему нужно что-то сказать, развеять очарование логики мастера.
-Да, да, конечно, эта мысль у вас доведена до абсурда: и убежденный палач, и разбойники, и грязный предатель Иуда – все это исчадие ада у вашего героя – добрые люди. Кто же тогда те, кто на самом деле делает добро?
Мастер ни мало не смущен такой отповедью, все это давно им продумано и понято.
-Самый последний человек, хотя бы тот же Иуда, совершая подлость, ищет себе оправдание в добре, которое хотел бы и, как он искренне считает, мог бы совершить, наконец, в любви, которая есть и у него. Именно потому мой герой называет его добрым человеком.
Мастер на минуту замолкает, Берлиоз не решается прервать его.
-Так устроена жизнь – нам не дано знать, чем наше слова и дела отзовутся, не ведаем мы: добро мы вершим в данный момент или зло, а уж что вымощено благими намерениями вам-то хорошо известно. Наказывая дитя за проступок, мы искренни в желании ему добра, а, потакая его капризам и слабостям, мы совершаем зло. Но так ли думает ребенок? И вы, как мне представляется, сегодня, сейчас, разговаривая со мной, искренне уверены в том, что сеете доброе и вечное…
При слове «вечное» Берлиоза почему-то передернуло. Мастер, до этого сидевший на стуле, встал.
-Есть ли в таком случае критерий, отличающий порок от добродетели и определяющий выбор жизненного пути? - спросите вы меня, и я отвечу – он есть, он был и у нас. Любовь к Богу – вот то, что в веках чертило границу между добром и злом.
Мастер посмотрел на Берлиоза так, как будто увидел в нем что-то новое.
-Сегодня вам это стало мешать, вы считаете, что нашли новых богов…
Берлиоз не может молчать, он крайне раздосадован и раздражен, хотя и старается это скрыть:
-Здесь вы глубоко ошибаетесь. Это христиане свергли старых богов. Разве не князь Владимир, крестя Русь, сбросил Перуна в Днепр? Это в истории христианской религии мы видим множество примеров её утверждения огнем и мечем.
Берлиоз передохнул, что бы собраться с мыслями.
-А все что вы тут говорите - это чистейшей воды поповщина: сегодня к нам это не имеет никакого отношения: коммунисты преодолели и богоискательство, и богостроительство. Мы не меняем богов, мы их полностью отрицаем, поскольку мы - атеисты, и завтра вам все это подробненько и доходчиво объяснят.
Отповедь Мастера задела Берлиоза и не получил он того эффекта от беседы, которого ждал. Поэтому, совершенно неожиданно для самого себя, он воспользовался коварным ударом:
-Кстати, читали ли вы статьи Афиногенова и Киршона? Видели ли вы развернутый отзыв на вашу книгу товарища Латунского в «Вечерней Москве»? Обязательно ознакомьтесь, лучше с карандашом в руках, так вам многое станет понятным.
Мастера передернуло:
-Читал я эти … произведения…
Запал Мастера мгновенно исчез, он очень устал и тихо обращается к Берлиозу:
- Михаил Александрович, не могли ли вы отменить намеченное собрание, мне кажется, что продуктивной дискуссии не получится, я чувствую, что меня хотят уничтожить. Да и со здоровьем у меня не все в порядке.
Лицо Берлиоза исказилось судорогой… и это уже лицо Понтия Пилата.
-Ты полагаешь несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись!
-Игемон…,- прошептал Иешуа.
-Молчать! – вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, вспорхнувшую на балкон. – Ко мне! – крикнул Пилат.
Огромная дверь в кабинет Берлиоза приоткрылась и плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный, двадцати трех лет, в ковбойке, белых брюках и черных тапочках, в заломленной на затылок клетчатой кепке, протиснулся ровно наполовину в кабинет.
-Михаил Александрович! Вы мне на шесть назначили.
-Бездомный? – Берлиоз посмотрел на часы, висевшие на стене, потом на Мастера, о чем-то коротко задумался и решил. - Подожди, Иван. - Берлиоз тут же передумал - Ладно…Пойдем. - Обращаясь к Мастеру. – Итак, встретимся завтра в ДК партработников, в восемнадцать ноль - ноль. Хотя вам надо бы быть немножечко пораньше.
Большая комната с белыми стенами, с удивительным ночным столиком из светлого металла и белой шторой, за которой чувствуется солнце.
На мягчайшей, чистейшей и удобной пружинной кровати лежит Иван Бездомный. Он потряс перевязанной головой, на секунду прислушался к своим ощущениям и с нескрываемым интересом стал разглядывать кнопку звонка рядом с собою. Нажав ее, он увидел, что загорелся матовый цилиндр, где было написан: «Пить». Потом цилиндр начал вращаться, показывая надписи «Няня». «Вызовите доктора», «Фельдшерица». На этой надписи Иван нажал кнопку второй раз, цилиндр потух и в комнату вошла полная симпатичная женщина в белом чистом халате.
-Доброе утро!
Иван не ответил. Женщина нажала какой-то рычажок и увела штору вверх, и в комнату через легкую решетку хлынуло солнце. За решеткой открылся большой балкон, а за ним берег извивающейся реки и на другом берегу – веселый сосновый бор.
-Пожалуйте ванну брать, - пригласила женщина, и под руками ее раздвинулась внутренняя стена, за которой оказалось прекрасно (по меркам первой трети прошлого века) оборудованная ванна.
Иван опешил:
-Ишь ты! Как в Метрополе.
Женщина понимающе улыбнулась - О, нет! Лучше. Такого оборудования нет нигде за границей. К нам каждый день приезжают и осматривают клинику врачи. – Гордо - И интуристы бывают.
При слове «интуристы» Ивана перекосило, он пробурчал какое-то ругательство и отправился проверять воду в ванной, бубня себе под нос:
-Всех ваших интуристов собрать и отправить на Соловки.
Мысль Ивану понравилась, настроение улучшилось и, залезая в ванную, он что-то умиротворенно мурлыкал.
Вымытый и переодетый Иван, обернулся на звук открываемой двери. В нее вошло много народа в белых халатах. Впереди всех шел тщательно обритый «под ноль» человек лет сорока пяти, с приятными, но очень пронзительными глазами и вежливыми манерами. Вход его получился очень торжественным. Он сел на табурет, а все остальные остались стоять.
-Доктор Стравинский, - дружелюбно представился усевшийся Ивану.
-Вот Александр Николаевич, - негромко сказал молодой человек с опрятной бородкой и подал главному раскрытую папку. Он обменялся с присутствующими несколькими фразами по латыни.
-Славно, - сказал Стравинский, возвращая папку. – Вы поэт?
-Поэт, - мрачно ответил Иван. А вы – профессор?
Стравинский предупредительно вежливо наклонил голову.
-Вы здесь главный? – Стравинский поклонился снова.
-Мне с вами это… говорить надо, - многозначительно сказал Иван.
-Я для этого пришел.
-Дело вот в чем…меня в сумасшедшего вырядили, и никто не желает меня слушать.
-О нет, мы выслушаем вас очень внимательно, и рядить вас в сумасшедшего не позволим. А почему вас доставили к нам?
-Да, черт возьми, этих олухов! Схватили, связали какими то тряпками и поволокли в грузовике.
Стравинский вновь взял папочку, посмотрел в нее и спросил:
-Вы, почему в ресторан пришли в одном нижнем белье?
-Все просто – вспотел в бегах и пошел купаться на Москву-реку, ну и попятили мою одёжу, а эту дрянь оставили! Не голым же мне по Москве идти! Надел то, что было, потому что спешил в ресторан …
-Да, понятно - сказал Стравинский, - а почему так спешили? Свидание деловое?
-Консультанта-интуриста я ловлю, - ответил Иван и тревожно обернулся.
-Так интуриста или консультанта?
Бездомный не ответил на этот вопрос, и провел рукой с таким видом, что становилось понятно - все предыдущее он отменяет и начинает разговор с самого начала:
-Вы Берлиоза знаете?
-Это, который…композитор?
-Какой там композитор? Ах да… Да нет! Композитор ваш – это однофамилец Миши Берлиоза.
Иван на минуту затих, потом встрепенулся, и вновь начал, как будто с «чистого листа».
-Да послушайте же: вчера вечером мы с Берлиозом на Патриарших прудах встретились с таинственной личностью. Иностранцем не иностранцем – не понял. Он с нами о боге и о сатане разговаривал, руки нам жал, когда узнал, что мы с Мишей – атеисты, но самое главное – Бездомный перешел на шепот - он заранее ведал, что Мишу задавит трамвай. И еще он утверждал, что сам, лично видел Понтия Пилата.
-Пилата? Пилат, Пилат… это тот, который жил при Иисусе Христе? - щурясь на Ивана, спросил Стравинский.
-Совершенно точно, того самого.
-Ага, - сказал Стравинский, - а этот Берлиоз, как вы считаете, погиб под трамваем?
-Чего тут «считать», если его вчера при мне и зарезало трамваем на Патриарших, причем этот самый загадочный интурист…
-Знакомый Понтия Пилата? – спросил Стравинский.
-Именно так. Он перед этим нам с Мишей сказал, что Аннушка разлила подсолнечное масло как раз на том месте,…где Берлиоз и поскользнулся! Как вам всё это нравится?
По лицу Стравинского видно, что ему это не нравится: ни всё, ни по частям, он явно сочувствовал Ивану.
-А кто же эта Аннушка?
-Почем я знаю? – отмахнулся Иван - Она тут совсем не причем. Черт знает кто она такая, просто дура местная. Важно то, что этот знакомец Понтия Пилата заранее (это слово Иван особо выделил) знал про подсолнечное масло! Знал! Понимаете?
-Отлично понимаю, - очень серьезно сказал Стравинский и коснулся колена поэта: – Продолжайте.
-Продолжаю. Так вот этот страшный тип, а он врет, что он немецкий консультант, обладает какою-то необыкновенной силой… Например, за ним погонишься, а догнать его нет никакой возможности… И парочка с ним шляется – то же хороша, но опять же в своем роде: один - длинный в пенсне с битыми стеклами и еще черный кот размера невероятного. Да что там – эта котяра самостоятельно в трамваях ездит…Мишу, конечно, они убили. Ведь это что же такое? А? Их надо немедленно арестовать, а то эта троица бед наделает неописуемых…
-Так вот, если я вас правильно понял, вы добиваетесь, что бы консультанта, высокого гражданина и огромного кота арестовали?
-Совершенно правильно! И как же не добиваться, вы подумайте сами! А между тем меня силой задерживают, тычут, чем попало в разные места, лампой светят и про алкоголика дядю Федора – покойника расспрашивают…
Иван приосанился:
-Я требую, что бы меня немедленно выпустили.
-Ну что же, славно, славно! - Стравинский отстранился от Ивана.
-Вот все и выяснилось. Действительно, какой же смысл задерживать в больнице здорового человека? Хорошо-с. Стравинский хлопнул себя по коленям:
-Я вас сейчас выпишу, если вы мне скажете, только скажете, что вы нормальны. Итак, вы нормальны?
Наступила тишина, Иван морщил лоб и, очень подумав, сказал твердо:
-Я - нормален.
Стравинский облегченно вздохнул и улыбнулся Ивану и присутствующим.
-Вот и славно! А если это так, то давайте рассуждать логически. Возьмем ваш вчерашний день, - Стравинский протянул руку и ему вложили все ту же папочку. - Какие меры вы приняли, что бы поймать убийц Берлиоза?
Иван вспоминал:
-Пробегая за ними, взял на какой-то кухне свечечку…
-Вот эту? – спросил врач, указывая на услужливо представленную изломанную венчальную свечу, лежащую в никелированной посудине рядом с иконкой.
-Эту самую, и…
-А иконка зачем?
-Ну да, иконка…- Иван покраснел, - иконка-то больше всего их и испугала, но дело то в том, что этот интурист, который консультант без сомнения с нечистой силой знается … и так просто его не поймаешь.
-Так вы верующий?
Иван встрепенулся и четко, не задумываясь, отрапортовал: - Атеист. Потом подумал и добавил: - Был.
-А сейчас? – Стравинский давал Ивану подумать.
Глаза Ивана были растерянными и кажется влажными.
-Теперь и не знаю…
-Итак, вчера в процессе поиска неизвестных вам особ, вы сорвались с забора и повредили лицо.
Стравинский искоса посмотрел на Бездомного, убедившись, в том, что следы произошедшего на его лице действительно присутствуют.
-А затем с иконой, приколотой булавкой и зажженной свечей в руке, вы в грязном нижнем белье явились в ресторан, где и побили кого-то.
Иван горемычно кивнул головой: - Было.
-Вас связали и привезли сюда. Но после того, как вас развязали, вы звонили в милицию и просили прислать пять мотоциклетов и непременно с пулеметами, а затем сделали попытку выброситься из окна. Так это было?
Иван погладил забинтованное на голове больное место: - Так.
-Вы желаете уйти отсюда. Хорошо.
Стравинский захлопнул папочку и, не глядя, передал её назад в заботливо подставленные ладони.
-Но позвольте поинтересоваться, куда вы направитесь?
-Конечно в милицию, - сказал Иван, будучи уже не совсем тверд в своем намерении.
-А на квартиру к себе не заедите?
-Да некогда тут заезжать! Пока я по квартирам буду разъезжать, консультант и улизнет.
-Так. А что вы в милиции скажите?
-Все как есть и скажу.
-И про Понтия Пилата?
-И про Пилата.
-Прекрасно. Федор Васильевич, - Стравинский обернулся к застывшей в молчании свите, - выпишите гражданина Бездомного в город, но палату его не занимать, постель не менять, часа через два милиция нам его вернет.
-С чего бы это? – Иван надулся.
-А с того, что как только вы явитесь в грязных кальсонах в милицию и скажите, что виделись с человеком, лично знавшим Понтия Пилата, вас немедленно привезут в наше заведение.
-При чем тут кальсоны?
-Главным образом, конечно, милиционеров, убедит Понтий Пилат. Но и кальсоны будут деталью немаловажной. Заезжать домой, и переодеваться, как выясняется, вы не желаете, а мы вас отпустим в том, в чем и приняли: в кальсонах, нательной рубахе, с иконой и свечёй.
-Так что же делать? – Иван понурил голову: - Ведь их непременно необходимо поймать.
-Хорошо-с, но зачем самому-то бегать? Изложите все на бумаге. Но только одно условие: не напрягайте головы и меньше думайте о Понтии Пилате. Мало ли что можно рассказать, не всему же надо верить.
-Понял! – решительно заявил Иван. – Дайте мне бумагу и перо.
-Выдайте ему бумагу и короткий карандаш, - распорядился Стравинский, - Но сегодня писать не советую.
-Нет, нет! Непременно сегодня, а то он уйдет.
-Хорошо, но не напрягайте мозг. До свидания, - он пожал Ивану руку, а выходя , повернулся к тому, что был с бородой и тихо сказал:
-Да, да, конечно, для начала кислород и бромные ванны.
Час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, когда, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, Мастер идет домой из МАССОЛИТа, с трудом волоча ноги. Губы его шепчут:
Добрые люди, добрые люди… Все люди добрые…И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется…
И не Москва это уже, а Ершалаим.
На Иешуа взваливают тяжелый крест, и мученический путь на Лысую гору начинается. Пройдя около ста шагов, на повороте улицы, круто поднимавшейся в гору, Иешуа падает под тяжестью креста. Он с трудом, превозмогая боль, поднимается на ноги... На том месте, где дорога поворачивает вправо и еще круче поднимается вверх, Иешуа опять лишается сил. В этот момент воины в толпе выхватывают человека и заставляют его помочь Иешуа нести крест. Далее скорбная процессия направляется по крутому подъему к Судным воротам, на которых вывешены приговоры осужденным.
Раскаленное солнце снижается над оцепленной Лысой Горой.
Кавалерийская ала, рысью выходит к Хевровским воротам города. Пехотинцы каппадокийской когорты отдавили в стороны скопища людей, мулов и верблюдов, и ала, рыся и поднимая до неба белые столбы пыли, вышла на перекресток, где сходятся две дороги и понеслась по северо-западной дороге. Те же каппадокийцы рассыпаны по краям дороги. Толпы богомольцев стоят за ними, покинув свои временные полосатые шатры, раскинутые прямо на траве. Пройдя около километра, ала обгоняет вторую когорту молниеносного легиона, и первая подошла, покрыв еще километр, к подножию Лысой Горы. Здесь она спешивается.
Через некоторое время за алой подошла к холму вторая когорта, поднялась на один ярус выше и венцом опоясала гору.
Показалась кентурия под командой Марка Крысобоя. Она идет, растянутая двумя цепями по краям дороги, а между этими цепями, под конвоем тайной стражи, бредут четверо осужденных, нагруженные свежеотесанными столбами с перекладинами. На повозках едут шесть палачей.
К Иешуа подходит женщина с огненно рыжими волосами и протягивает ему платок, напоминающий букет белых роз. Нещадное солнце меняет цвет платка с белого на тревожно желтый.
И уже не Ершалаим это, а изнывающая от жары Москва.
Тревожные желтые цветы несет в руках Маргарита. Она идет навстречу Мастеру.
И эти цветы очень отчетливо выделяются на черном, совершенно не по погоде, пальто. Маргарита поворачивает в переулок и смотрит на Мастера не то что тревожно, а даже как будто болезненно. В ее глазах никем не виданное, дьявольское одиночество. Повинуясь этому желтому знаку, Мастер делает выбор, он сворачивает в переулок за Маргаритой. Они идут по кривому, скучному переулку безмолвно, по разным сторонам.
Внезапно она говорит:
-Нравятся ли вам мои цветы?
-Нет.
Она смотрит удивленно.
-Вы не любите цветы?
-Нет, я люблю цветы, только не такие.
-А какие?
-Я белые розы люблю.
Маргарита улыбается виновато и бросает цветы в канаву. Растерявшись немного, Мастер поднимает ненавистные ему цветы и подает ей, но она, усмехнувшись, отталкивает их, и Мастер несет их в руках.
Они идут молча некоторое время, пока она со смехом не выхватывает у Мастера из рук цветы и бросает их на мостовую, затем берет его под руку, и они идут рядом.
Комната Мастера преобразилась. Даже видавшее виды кресло смотрится молодцевато, абажур выявил всю палитру красок на своих кистях, лампа стала ярче, стол прибран и разделен на две зоны: кабинетную и столовую. Книги и рукописи собраны вместе и находятся в идеальном порядке.
Мастер и Маргарита сидят по разные стороны стола и внимательно смотрят друг на друга. Их руки ласкают друг друга, прикасаясь к книге. Мастер – все понимающая ирония. Маргарита – высшая степень восхищения и обожания.
-Мне никогда не было так просто и так интересно, - говорит Маргарита, - кажется, что я пью, не отрываясь, как прекрасное вино, вот это, наше с тобой, время. И не могу напиться. Я люблю тебя.
- Мне никогда не было так легко и просто – Маргарита прислушалась к себе и добавила - и так интересно. Она протянула ладонь по направлению к Мастеру:
-Я впервые в жизни почти физически ощущаю счастье. Оно подобно прекрасному вину, которое я пью, не отрываясь. Время исчезло. Я ощущаю хмель любви и мне всё мало - хочу еще и еще! Я не могу напиться. Я так тебя люблю …
Маргарита ждуще, с восторженной надеждой смотрит на Мастера.
-Марго, и я… - Мастер ищет иное слово, но не находит его и, смирившись с отсутствием искомого, всё-таки произносит - люблю тебя, и … боюсь…
-Меня? Маргарита с улыбкой тянет руку, шевеля пальцами.
-Нет, боюсь того, что это… не любовь, это что-то иное. Наша любовь выскочила перед нами мгновенно, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Это ли любовь?
-Мы полюбили… мы любим друг друга. Правда? Так что же это, если не любовь?
Мастер грустно улыбнулся, взял ладонь Маргариты, медленно перебрал пальцы, любуясь ими, приблизил к губам и поцеловал:
-Что человек знает о любви? Что есть любовь?
В этот момент мы видим, что одной стены в комнате, где беседуют Мастер и Маргарита – нет. Комната Мастера непосредственно соединена с квартирой Берлиоза, в которой, в совершенно иной, помпезной и вычурной обстановке находятся Воланд, Коровьев, Азазелло, кот Бегемот и Гелла.
Находящиеся в квартире Берлиоза слышат и видят Мастера и Маргариту.
Воланд, сидя на роскошной, едва задрапированной пурпурным бархатом кровати, играет в шахматы с котом. Бегемот расположился напротив, в кресле качалке совершенно дачного вида. Азазелло пьет вино и ест курицу, обгладывая косточку, отправляет её в верхний карман пиджака. Коровьев читает газету «Правда», и что-то в ней подчеркивает красным карандашом, приговаривая:
-Надо же! Не может быть! Кто бы мог подумать – конечно, только высшую меру пролетарской защиты – расстрел! Ну подумайте какой негодяй - продал план секретного завода разведке Зимбабве!
Воланд не отрываясь от доски:
- Прекрати. Послушай лучше, что умные люди иногда говорят.
Мастер импровизирует, он говорит, смотря куда-то в сторону и вверх, словно ища там, в пространстве, так нужной ему в этот момент, поддержки:
-С какой легкостью мы играем этим словом – «люблю». Мать – люблю. Ребенка – люблю. Люблю плавать, путешествовать, спать, одеваться… Женщину свою люблю. Женщину чужую? Тоже люблю. И свинину люблю, люблю даже больше, чем говядину.
Кот переставляя фигуру:
-Про говядину – спорно. Встретившись с осуждающим взглядом Воланда, добавляет:
-Дискуссия, мессир.
Мастер сменил позу – перевернул «венский» стул, оседлал его, облокотившись на спинку.
-А ведь, если посмотреть на всё это разнообразие любви и подумать, то получается, что человек, на самом-то деле, любит только себя. И уже потом и потому он любит все, что его ласкает, греет, потакает ему, продолжает его, охраняет, оберегает и поддерживает его жизненные устои и привычки.
Полюбив, человек тем самым открывает себя, предлагая любимому войти в него, слиться с ним - стать его частью.
Но любовь всегда ищет ответ на вопрос: «за что»? За что люблю? Вопрос: «За что ты меня любишь?» всегда мучил и сегодня мучает, наверное, всех влюбленных. И мне кажется, что между ответами: «За глазки» и «За жилплощадь» разница не очень-то большая.
-Нет, не правда. Разница есть Глазки всегда маленькие а жилплощадь, она - большая. – Коровьев отложил газету и весь погрузился в созерцание происходящего в комнате Мастера.
-Нет, нет! – как будто соглашаясь с мнением неслышимого ею Коровьева, сказала Маргарита. Есть ведь истинная, даже возвышенная любовь, вся литература состоит из этих примеров – Ромео и Джульетта, Петрарка и Луара, Тристан и Изольда …- в голосе Маргариты больше недоумения, чем размышления.
Кот одобрительно хмыкнул: - Вот именно. А Дафнис и Хлоя, их-то чего забыла? Цитирует: - «Эрот — бог любви, сильнее самого Зевса; царит он над миром, над богами, людьми и скотиною…»
Воланд делает ход: - Помолчи. Шах.
Бегемот, склоняясь над доской – Простите скотину, мессир. Он скосился на голую, в одном переднике, Геллу, - Эрот отвлек.
-Да, литература, конечно. Мастер говорит немного «играя»: - «Она меня за муки полюбила, а я её - за сострадание к ним…». Ты знаешь, по-моему, Отелло безгранично любит Дездемону за то - Мастер выделяет голосом эти слова, - что она своим состраданием лечит его раны. Но как он только уверился в том, что она стала причиной нового удара судьбы, то другие, уже далеко не нежные чувства, стали властны над его любовью. Мавр любит её, но любит «за что-то», он оказался не способен любить её больше себя.
- А что - любить больше жизни - не бывает? - Маргарита произнесла это с каким-то выстраданным чувством.
-Бывает, наверняка, бывает.
Мысли Мастера возвращаются к книге, на которой лежит его рука.
Иуда, на самом углу, где улица вливается в базарную площадь, увидел женщину, которая легкой играющей походкой, обогнала его. Увидел, узнал и вздрогнул. Побежал догонять, чуть не сбив с ног прохожего с кувшином:
-Низа!
Женщина обернулась, на ее лице отразилась холодная досада. Она сухо ответила:
-Ах, это ты, Иуда! Я тебя не узнала – богатым будешь. Или ты уже им стал?
Волнуясь, Иуда спросил прерывающимся шепотом:
-Куда же ты идешь, Низа?
-А зачем тебе это знать? – Низа замедлила шаг, но голос ее был неизменно надменным.
Иуда зашептал как-то по-детски, растерянно:
-Но как же?…Мы же условились. Я хотел зайти к тебе. Ты сказала, что весь вечер будешь дома…
-Ах, нет, нет, мне стало скучно. Я решила уйти за город слушать соловьев.
-Как за город? Одна?
-Конечно одна.
-Позволь мне сопровождать тебя. Он смотрел на Низу молящими глазами. Низа молча ускорила шаг. Иуда, пытаясь ровнять по ней шаг, жалобно спросил:
-Что же ты молчишь, Низа?
-А ты достал то, что я тебе сказала?
-Да, конечно, я достал, Низа! – Иуда, было, полез за пазуху, но, осмотревшись, одумался.
Низа посмотрела на него оценивающе, и когда поняла, что он не врет, едва улыбнулась: - И мне не будет скучно с тобой? Немного помолчала: - Ну, хорошо, пойдем.
-Куда, куда? – Иуда готов был не бежать, а лететь.
-Ты знаешь грот за бродом?
-Знаю, конечно, знаю!
-Я пойду вперед. Но ты не иди за мной по пятам. Я уйду вперед… – жестко сказала Низа.
Воланд отвлекшись от шахмат, с интересом смотрит на события, разворачивающиеся в древнем Иерусалиме. От каких-то мыслей его отвлекает голос Маргариты.
-Все равно, любовь, это самое лучшее, что дано человеку. Это горячее, ни с чем не сравнимое, блаженство – это уже твердо, с уверенностью сказала Маргарита.
Мастер кивнул и подхватил мысль:
-Да, конечно, любовь – это восторг и радость, трепет от блаженства. Но от блаженства обладания тем, что ласкает и греет наши души и тела. Она – огонь души, однажды зажженный и требующий все больше, больше…- истинная, большая может и испепелить. А без этого любовь, какой бы огромной она не казалась, гаснет, и на пепелище вырастают безразличие, отвращение, даже ненависть. И человек, стремясь предотвратить такой конец, готов порой бросить в этот прожорливый очаг: честь, совесть, жизнь, отдать ей многое, если не все…
-Жизнь отдать за любовь – что может быть прекраснее… - полувопросительно, полуутвердительно сказала Маргарита.
Мастер с сомнением покачал головой:
-Любить больше жизни, это сыграть ва-банк. Боль возможной утраты нетерпима до такой мучительной степени, что человек рискует жизнью, пытаясь выиграть любовь.
Любовь очень жесткое, иногда жестокое чувство. Человеку не ведомо иное такое же.
Мысли Мастера бегут вслед за нетерпеливым Иудой, стремящимся вырваться из Ершалаима через Гефсиманские ворота.
Иуда горя нетерпением бежит под таинственной тенью развесистых огромных маслин. В саду никого нет и над Иудой заливаются хоры соловьев.
-Низа! - негромко кричит Иуда.
От толстого ствола маслины на дорогу выскакивает коренастый мужчина, в его руке блеснуло лезвие ножа. Иуда бросается назад, но второй человек преграждает ему путь. Первый спросил:
-Сколько ты получил Иуда? Говори, если хочешь жить!
-Тридцать тетрадрахм! Тридцать тетрадрахм! Вот все деньги, возьмите, но не убивайте – На лице Иуды, протягивающего кошелек, отражается борьба обреченности и надежды.
Один из нападавших выхватывает кошель и в тот же миг второй мгновенным ударом всаживает нож под лопатку Иуды. Ударил и передний, ударил в самое сердце. Нож вошел по рукоятку.
-Ни…за…Лю…бовь - не своим, высоким и чистым молодым голосом, а голосом низким и укоризненным проговорил Иуда.
Оживился Азазелло. Он украдкой посмотрел на Воланда, сидевшего, откинувшись на высоко сбитые подушки, с закрытыми глазами. По напряжению взгляда Азазелло понятно, что ситуация эта хорошо известна всем, находящимся в квартире Берлиоза.
Мастер говорит так, как будто еще и еще раз доказывает что-то самому себе:
-Но ведь есть и другая любовь – любовь, идущая от Бога. Она именно другая – Бог любит не «за что» и не «почему».
Любит.
Ему не нужно доказывать нам свою любовь – мы и прошлые, и нынешние, и будущие жили, живем, и будем жить потому, что она есть. Его любовь – часть той силы, которая изначально изваяла и продолжает созидать наш мир.
Это любовь без дна, без желания обменять её на поощрение. Такая любовь – тихая и молчаливая радость, радость даже тогда, когда нет надежды на ответ, на взаимность…
-И ты думаешь, что у человека нет шансов искренне и нежно любить другого…, только Бога? – в глазах Маргариты большое сомнение.
-Да нет… - Мастер ищет слова, … - не так. Любовь к Богу это… это как камертон, который позволяет человеку не свалиться до визга и не сподобиться на звероподобное рычание в выражении своей любви к сущему… Только любя Бога, человек не позволит себе каленым железом загонять своего любимого, в свое представление о счастье…
Мастер на некоторое время замолчал, как бы сам переосмысливая сказанное, и продолжил уже немного по-другому:
- Ты, знаешь, Марго, из всего того, что я слышал и читал о любви, мне ближе всего одна строка: «Люблю, но реже говорю об этом…». Подумай, какой умница этот Шекспир: говорю реже…значит действительно люблю. И он постоянно возвращается к этой теме. Я не помню Шекспира наизусть, Помню мысль.
– Мастер читает сонет просто, как говорит:
Я полюбил. Об этом я молчу,
Боюсь я слов – в них притаилась ложь,
Задует ветер слов любви свечу:
И нет уже зерна, хоть колосится рожь.
Я чувство охраняю тишиной -
Без шума слов любовь моя сильней.
Туманом нежности накроемся с тобой:
Так лес скрывает девственный ручей.
Люблю, люблю - чудесные слова,
Но искренность они теряют быстро,
Стирает содержание молва,
Лишая сокровенности и смысла.
Когда любовь приходит – промолчи,
Прислушайся – в тебе звенят ключи.
Маргарита: В тебе звенят весенние ключи…
Мастер задумался, Маргарита молчала, а потом погладила рукопись и сказала: - Твоя книга – это ты. Ты – Мастер. И не спорь – ты мой любимый Мастер. Я могу и любить тебя, и читать тебя.
Маргарита оживилась, её осенило:
-Я все поняла - твоя книга…об этом, она о… любви… - Маргарита посмотрела Мастеру прямо в глаза, ища в них подтверждение своей неожиданной догадке.
Мастер улыбнулся: - Честно? Не знаю. Наверное, и об этом…
-А как ты это делаешь?
-Что?
-Как ты пишешь? – Маргарита спросила и как будто застеснялась, своего вопроса: он почему-то показался ей абсолютно интимным.
-Пишу… пишу… пишу по разному. Иногда трудно, иногда очень трудно. А порой бывает чудесно: мне кажется, что осознаю написанное, только вставая из-за стола. И хотя в такие моменты забываешь о себе, но для меня именно в них и есть высшее блаженство. Ты даже сам себе не веришь, что это – Мастер открыл рукопись на каком-то листе - сделано тобой, такое ощущение, что ты записал продиктованное кем-то...
-А кем? – Маргарита спросила шепотом.
Мастер улыбнулся: - Не знаю
-И про любовь?
-И про любовь.
-А у нас. Как у нас… наша любовь? – спросила Маргарита и в голосе её была мольба.
-Ты знаешь, мне кажется, что наша с тобой любовь – это дарованный нам проведением лед, который мы приложили к ожогам, полученным в этой жизни. Пройдет время, лед растает – боль вернется. Этого я боюсь.
Коровьев выждав минуту, спросил:
- Мессир, вы не находите, что всё это достаточно пресно и скучно?
Воланд переспросил: - Скучно? Коровьев кивнул в знак согласия.
- Да, нет, не скучно. Очень занятно. Воланд сел и сделал ход, не глядя на доску. Кот чуть не подпрыгнул, зачесал лапой бок и уставился на фигуры. Воланд продолжил:
- Этот смертный думает и говорит так, поскольку ему не доступен смысл его существования в этом мире. Но он близко подошел к черте, за которой скрывается бессмертное знание. Недопустимо близко.
-Неправда – твердо сказала Маргарита, как будто не соглашаясь и с Воландом, и Мастером - мы будем с тобой и это уже навсегда!
-Нет у нас этой вечности, - Мастер понуро опустил голову – все уже решено: завтра наша идиллия кончится.
Он откинул голову, поддерживая её сложенными на затылке руками и смотря наверх:
-Как я его сейчас понимаю… «Пусть минует меня чаша сия…». И он… даже он, страстно хотел жить.
Маргарита, не понимая сути сказанного, опешила:
-Скажи, что случилось? Что завтра?…Почему завтра?
-Завтра они распнут, растопчут меня… - сказал Мастер, доставая с полки и комкая какие-то газеты.
-Нет! – закричала Маргарита, выхватывая из рук Мастера газеты и разрывая их в клочья - не отдам!!! И много тише: - Никому не отдам…
Она бросилась к Мастеру, обняла его голову и, глотая слезы, целовала его без конца. Потом обвила руками его за пояс, положила голову на колени и затихла.
Мастер с нежностью и тоской смотрит на Маргариту и боль, казалось уже почти забытая, вновь возвратилась тупой озлобленной волной. Но это уже не Мастер …
Это - страдающий Иешуа.
За осужденными верхом едет кентурион Марк, начальник храмовой стражи в Ершалаиме. Замыкается процессия солдатской цепью, а за нею идет около двух тысяч любопытных, не испугавшихся адской жары и желающих присутствовать при интересном зрелище.
К этим любопытным из города присоединяются любопытные богомольцы, которых беспрепятственно пропускают в хвост процессии.
Ала пропустила всех во второй ярус, а вторая кентурия пропустила наверх только тех, кто имел отношение к казни, а затем, быстро маневрируя, рассеяла толпу вокруг всего холма, так что та оказалась между пехотным оцеплением вверху и кавалерийским внизу. Теперь чернь может видеть приготовления к казни только сквозь неплотную цепь пехотинцев.
Глаза страдающего Иешуа обращены в ту стороны, с которой на город надвигается гроза…
Ночь. В комнате Мастера темно. Идет сильнейшая гроза. Слышно, как в окна хлещет дождь.
Мастер лежит на кровати, не зажигая лампы. Глаза его, постепенно закрываются, но вдруг что-то заставляет его сначала насторожиться, а потом и встать.
Он смотрит на карманные часы, они показывают два часа ночи.
Мастера, переживающего приступ душевной и физической боли, мучают видения: вдруг показалось, что темнота сгустилась до такой степени, что выдавливает стекла, вливается в комнату, и он захлебывается в ней, как в чернилах. Пытаясь вырваться из объятий тьмы, он шепчет:
- Догадайся, со мною - беда. Приди, приди, приди!.. Только ради тебя я хочу жить… Приди…
Рука Мастера нащупывает, лежащую на столе рукопись, но ожидаемого облегчения это не приносит.
То появляется, то исчезает образ Маргариты, ее рука тоже что- то ищет на столе. Руки их «соединяются» на листе чистой бумаги. Голова Мастера лежит на столе. В руке Мастера появляется ручка, ему кажется, что это Маргарита нежно ведет его рукой.
Боль не уходит, но отступает.
Мастер пишет.
На бумаге можно разобрать:
Сталину.
Я обращаюсь к гуманности Советской власти и прошу…
Ныне я уничтожен…
Гонения, нищета, улица и гибель…
Помогите!
Приподнимая голову, Мастер читает это на листе, лежащем на столе, не до конца понимая смысл написанного.
Когда суть письма становится ему ясна, он отдергивает руку, ручка падает на пол. Он пытается взять письмо, но уже поздно.
Письмо начинает жить собственной жизнью.
Оно улетает.
Летит письмо над ночной Москвой, проносится сквозь строй, стоящих «на вытяжку» военных и влетает в единственное святящееся окно Кремлевского дворца. Через мгновение в комнате Мастера раздается телефонный звонок.
Мастер ищет глазами источник звука – у него никогда не было телефона. Но вот он - под рукой. Осторожно снимает трубку и слушает.
-Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин.
Мастер молчит, но трубку не кладет.
Голос Сталина:
-Вы нам писали.
-Да. - Голос Мастера нейтрален, как выдох.
-Мы дадим вам все, что вы просили.
Слышны короткие гудки, а телефонная трубка растворилась в воздухе.
Мастер с трудом добирается до кровати, ложится, глаза его открыты, руки сжаты. Он видит то, что происходит на Лысой горе.
На помост вывели четырех осужденных и волна крика, спадая и не дойдя до низшей точки, вновь выросла, поднялась выше первой, вскипел свист, стали различимы стоны, оттого, что задавили нескольких женщин, когда толпа подалась вперед. Прокуратор Понтий Пилат выбросил вверх правую руку, и последний шум сдуло с толпы.
Пилат, набрав в грудь как можно больше горячего воздуха, сорванным голосом закричал:
-Именем кесаря императора!..
-Да здравствует кесарь!!! – несколько раз страшно прокричали солдаты.
Пилат задрал голову, под веками у него от солнца вспыхнул зеленый огонь:
-Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к позорной казни – повешению на крестах. И эта казнь сейчас совершится на Лысой Горе. Четверо преступников перед вами.
Пилат указал вправо рукой, не видя никаких преступников, но зная, что они там.
Толпа вновь загудела.
-Но казнены будут только трое, ибо согласно закону и обычаю, в честь праздника Пасхи одному их осужденных, по выбору Малого Синедриона и по утверждению римской власти, великодушный кесарь император возвращает его презренную жизнь!
На смену гулу пришла великая тишина.
-Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу…
Пауза.
Пауза затянулась. Мастер напряженно ждет. Но картина рассеялась. Повисла звонкая тишина. Растерянность Мастера постепенно переходит в ярость.
Он вскакивает с кровати и хрипит: - Хватит! Сколько можно!! Жить!…Имя!!! И громче: - Я все отдам, скажи мне имя…
Преодолевая себя, он добирается до печки и пытается разжечь в ней дрова. Когда они затрещали и дверца застучала, ему стало немного легче.
Мастер вынимает из ящика, стоящего около стола тяжелые списки романа и черновые тетради и начинает их жечь. Делать ему это страшно трудно - исписанная бумага горит неохотно. Ломая ногти, он раздирает тетради, стоймя вкладывает их между поленьями и кочергой треплет листы. Желтизна неудержимо поднимается снизу вверх по страницам, но слова все-таки проступают на ней.
Мастер бросается на кровать и наблюдает, как пламя сжирает его книгу.
В комнату врывается ветер, так что пламя в печи дрогнуло, занавеска на окне отодвинулась, распахнулось окно, и в далекой высоте открылась от неожиданно исчезнувших грозовых туч, полная, но не утренняя, а ночная луна. От подоконника на пол лег зеленоватый платок лунного света, и в нем появился Воланд.
Мастер смотрит на Воланда, но от долгого наблюдения за огнем, образ пришельца представляется ему темным силуэтом на очень светлом фоне.
-Вы от Сталина? - вопрос Мастера звучит резко и зло.
-Да, нет. Скорее он от меня, - голос Воланда, напротив, доброжелателен и мягок.
Воланд проходит к кровати и садится напротив Мастера. Комната освещена каким-то космическим светом. Воланд положил Мастеру руку на лоб, боль мгновенно исчезла.
-Кто вы? – приподнимаясь, спрашивает Мастер.
И Воланд, растворяясь в воздухе, голосом Маргариты, ответил:
-Это - я.
Возникшая Маргарита припала к Мастеру, она вся мокрая, с мокрыми щеками и развившимися волосами, дрожащая.
-Ты... ты? Наконец, я так ждал… Любимая… А кто этот мужчина? - и вопрос Мастера повисает … Маргарина увидела открытую печку, и тихо вскрикнув, голыми руками выбросила из печки на пол последнее, что там оставалось, пачку, которая занялась снизу. Дым наполнил комнату сейчас же. Она ногами затоптала огонь, повалилась на диван и заплакала неудержимо и судорожно.
-Хватит, - скоро сказала Маргарита себе.
Она оскалилась от ярости, что-то еще говорила невнятно. Затем, сжав губы, она собирала и расправляла обгоревшие листы. Это была какая-то глава из середины романа. Она аккуратно сложила то, что удалось отстоять у огня. Все ее действия показывают, что она полна решимости и что она овладела собой. Выпив вина, она некоторое время стояла в раздумьях, глядя то на Мастера, то на спасенные бумаги и потом, как бы что-то решив, быстро собралась и сказала:
-Все решено. За все приходится платить, и я не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но мне не хочется это делать таким образом. Я не хочу, чтобы у мужа навсегда сохранилось в памяти, что я убежала от него ночью. Он не сделал мне никогда никакого зла. Я объяснюсь с ним завтра, утром, скажу, что люблю другого, и навсегда вернусь к тебе. Ответь мне, ты, может быть, не хочешь этого?
-Бедная моя, бедная, - сказал Мастер - я не допущу, чтобы ты это сделала. Со мною будет нехорошо, и я не хочу, чтобы ты погибала вместе со мной.
-Только эта причина? - спросила она и приблизила свои глаза к глазам Мастера.
-Только эта.
Она страшно оживилась, припала к нем вновь, обвивая шею, и сказала:
-Я лучше погибну вместе с тобою, но утром буду у тебя.
Мастер с грустной полуиронией смотрит ей вслед и полоска света из коридора постепенно гаснет. Последним исчезающим пятнышком светятся остатки рукописи, которые Маргарита уносит с собой.
Мастер прождал Маргариту до вечера. Около шести, он встал со своего кресла, и, посмотрев на часы, сказал:
-Все правильно… Все правильно … Я не хочу, чтобы ты погибла.
Он окидывает комнату взглядом, прощаясь с ней. Рука привычно ищет стопку листов на столе и не находит. Потом Мастер что-то кладет в карман, выкладывает обратно, и выходит, закрыв за собой дверь на ключ.
Мастер идет по пустынной вечерней Москве, он говорит сам с собой:
-Я теперь никто… Мне ненавистен, этот роман…
И эхо треплет это слово: «Ненавистен…, Ненавистен… ».
Его путь лежит мимо Дворца культуры партийных работников, где все готово к проведению объявленного действа.
Но он этого не видит, и его никто из последних, опаздывающих и потому бегущих, не замечает.
В большом фойе Дворца культуры партийных работников общаются в ожидании начала мероприятия те, кого, собранных вместе, называют «творческий актив города Москвы». Лица, те же, что и в толпе Ершалаима, изменилась только одежда. Но это абсолютно то же сборище любопытных, ожидающих экзекуции.
Люди здесь разные: толстые и тонкие, мужчины и женщины, среди которых встречаются молодые и хорошенькие. Есть здесь длинные и короткие, лысые и волосатые, кто-то с трубкой, кто-то с папиросой. Все разные, но у всех присутствует одно – бегающий взгляд, поза хищника, одновременно готовящегося к атаке и изображающего для маскировки вальяжную сытость. Полный набор представлен в ДК – рапповские теоретики, непримиримые борцы с формализмом, изобличители буржуазности, гроссмейстеры ордена «Соцреализм», ярые атеисты и корчеватели поповщины.
Стоит гул, каждый общается с каждым, там и сям слышны возгласы приветствий, видны вскидываемые руки обнимающихся мужчин, их перемежают целующиеся женщины, словом - тусовка.
В ней ярким пятном выделяются группа тех, кто испытывает наслаждение от предстоящего истязания. Афиногенов, Киршон и Латунский весело обсуждают и Мастера и все, что приходит им в головы. Киршон и Афиногенов исполняют каждый свою тему, ни мало не прислушиваясь друг к другу.
У Киршона особенность – буква «р» проскакивает в его речи через раз, а в случаях высшего волнения исчезает вообще:
-Он не болен, он одержим собачьей стааостью.
-Это просто литературный уборщик, подбирающий объедки после того, как наблевала дюжина гостей. Этот, извините за выражение, писатель, в залежалом мусоре шарит...
-Что это, спаашиваю, баатишечка, мууло у тебя... Молчишь? А то, я, как человек деликатный, возьму да и хрястну по затылку...
-Обывателю он со своим Иешуа, вроде как бюстгальтер собаке - без надобности...
Протирая мягкой тряпочкой золотое пенсне, молчавший до этого момента Латунский, высокопарно изрекает:
-Товарищи, здесь вы не совсем точны. Мы имеем дело с интересной и весьма остроумной пародией, в которой встает зловещая тень Великого Инквизитора, которого иногда именуют Великим канцлером, подавляющего художественное творчество, культивирующего рабские подхалимски нелепые штампы, стирающего личность писателя.
Латунский смотрит сквозь стекла на свет:
-Здесь идет речь о мрачной зловещей силе, воспитывающей илотов, подхалимов и панегиристов...
На некоторое время Афиногенов и Киршон напрягаются, пытаясь понять, что же хотел сказать Латунский. Но очень скоро, понимая тщетность своих усилий, они возвращаются к прежней забаве.
-Новобуржуазное поповское отродье, брызжущее отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы…
-Гы... Гы…Гы…Ему нравится атмосфеа собачьей свадьбы вокиуг какой-нибудь иыжей жены пиятеля…
-От его мессии идет вонь...
Мы видим их смеющиеся, более того - сотрясающиеся от хохота лица, и вдруг, постепенно начинаем снова ощущать их частью огромной толпы, собравшейся у помоста на Лысой Горе. Смех, нарастая, превращается в звуковую волну: «Га-а-а…» Она взвинтилась и дошла до громоподобной, и, продержавшись несколько секунд, начала спадать. И вдруг наступила тьма и тишина.
Мы видим, Иешуа, из последних сил держащего крест, видим расположенную под Понтием Пилатом толпу, в которой перемешались любопытные, пришедшие на Лысую гору под Ершалаимом и заполнившие Дом Культуры партийных работников, активисты от творчества города Москвы. Все замерли в ожидании. Тишина. Звонкая тишина.
Все ждут…
Где-то высоко над Иешуа, стоящим под придавившим его крестом, над идущим по Москве Мастером, над Ершалаимом, над Москвой, снова раздается голос Пилата, ветер относит слова, они слышны не все:
-… по выбору … и по утверждению… власти, великодушный … возвращает … жизнь! Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу…
Еще мгновение и, наконец, прозвучал совершенно спокойный, отрешенный и бесстрастный, не принадлежащий никому, голос:
-Мастер.
Тут солнце, зазвенев, лопнуло и залило огнем уши. В этом огне бушевали рев, визги, стоны, хохот, свист.
И вдруг снова возникла тишина. Это уже мертвая тишина. Исчез звук. И здесь вновь появились те же самые лица «доброжелателей» Мастера. Сначала мы видим их в толпе зевак в Ершалаиме, а затем они оказываются в фойе Дворца Культуры. Кто-то вокруг что-то говорит, смеется, кричит, но звука нет. Мы видим, что это уже не лица, а посмертные маски. Они, недавно еще наслаждавшиеся жизнью, увидели край бездны - свой скорый конец.
И здесь по фойе Дома Культуры проносится слух.
Мы даже видим, как он несется, склоняя головы присутствующих, подобно тому, как ветер в поле гнет колоски.
Слышится некое подобие приторного всхлипывания.
-Вы слышали, говорят, что Миша Берлиоз погиб?
-Да?
-Да ну?
-Да…
-Ну да…
-Что вы, не может быть!
-Точно!
-Убили…
-Убили, да еще как!
-Как?
-Зарезали…
-В сердце?
-Голову отрезали …
-Ужас..
-И какую голову!!!
-Знаете, а ведь его трамваем зарезали …
-Подумать только, какие звери…
-И кто же теперь актив вести будет?
-Да, некому, однако,… пожалуй.
Дородная, некрасивая дама с папиросой в длинном мундштуке заметила отрешенно:
-Это знак… Папироса поднята вверх: - Я предупреждала…
Раздался звонок и публика нехотя, как бы с опаской, потянулась в зал.
На сцене, с которой рабочие выносят, оказавшиеся ненужными столы президиума и огромную, циклопических размеров трибуну, появился маленький, юркий, вечно моложавый субъект.
-Уважаемые товарищи! Дорогие друзья!
В связи с изменившимися обстоятельствами мы не сможем провести намеченный ранее творческий актив нашей столицы на тему: «Роль партийности в формировании духовности». – вышедший на сцену, неизвестно как здесь оказавшийся, популярный конферансье Серафим Сойкин одним своим появлением настроил публику на расслабительно-юмористическую волну, смахнувшую разлитую в зале, но и без того не сильно овладевшую массами, печаль…
-Но благодаря, всеми нами горячо любимому, обществу «Знание», мы с вами сегодня имеем эксклюзивную возможность - четко артикулируя - лицезреть…
Здесь ведущий сделал паузу, что бы все могли пережевать и проглотить это словцо, употребление которого свидетельствовало, как и о существенном словарном запасе Серафима, так и о неком намеке на фронду, позволительную лишь работникам истинно творческим, но и, кроме того, о несомненной смелости моложавого дарования. Смелость на грани дерзости несомненно присутствовала к того, кто посмел употребить в этой цитадели марксистского пуританства, слово с некоторым налетом, решительно отвергнутой старины.
Пока Серафим упивался произведенным, по его мнению, эффектом, и обдумывал, какие разговоры пойдут по Москве в этой связи, он просто забыл то, что должен был сказать дальше.
Улыбка, рассчитанная на понимание совершенного только что - ну, если не подвига, то поступка, - постепенно трансформировалась в ту полуидиотскую полуулыбку, которая обычно свойственна московским дамам, перебегающим дорогу перед отчаянно тормозящим автомобилем.
Публика правильно поняла происходящее на сцене, и начала было покряктывания и похикикивания чередовать с жидкими, издевательскими аплодисментами, но тут же осеклась. На сцену, из левой кулисы верхом на Коровьеве выехал Бегемот, при этом кот держал в лапах бутылку водки и находился в состоянии, именуемом в народе: «пьяней вина».
Изумление увиденным присутствующих, приготовившихся к традиционному, для таких оказий, концерту с заранее известным набором абсолютно ортодоксальных номеров и годами проверенных, до оскомины надоевших исполнителей, было такой степени, что буквально никто не мог произнести ни слова. Но когда самые решительные были уже готовы вмешаться в это вопиющее безобразие, с выстроенным на лицах по этому поводу выражением самого праведного негодования, и почти наполовину приподнялись в креслах, невидимая сила усадила их всех и разом обратно, поскольку, добравшись до Серафима, Бегемот и Коровьев то ли свистнули, то ли хрюкнули, то ли дунули, а в результате Сойкин взлетел, нелепо помахал ногами и вылетел в дверь во втором ярусе зала.
Оставшись на сцене одни, кот и Коровьев некоторое время обозревали зал, и, убедившись, что внимание присутствующих, хотя и далеко не доброжелательное, ими завоевано целиком и полностью, хором прокричали:
-Здрасьте! – Бегемот при этом изобразил некое подобие реверанса.
Им никто не ответил, но это их нисколько не смутило.
Коровьев снял клетчатую кепку, и, вытирая её подкладкой свое треснувшее пенсне, сказал:
-Уважаемые господа, - после этого слова в зале возник неодобрительный гул - милые нам с Бегемотом – он рукой показал на кота – творчески активные москвичи и москвички! Именно сегодня вы имеете эксклюзивную возможность с нашей помощью воочию лицезреть самые высшие достижения мировой творческой мысли, материализованной в абсолютно конкретных формах сублимации сознания. Мы, конечно, могли бы показать вам что-нибудь пикантное. Это, – тело парящего Серафима вновь понеслось вкруговую над залом - или то – Серафим спланировал на деревянный задник сцены, и пробил его, оставив на нем силуэт своей распроставшейся фигуры… Гул в зале исчез.
-Но вы, как передовые во всех смыслах, представители самых творчески рафинированных профессий, обладающие тончайшими санпиталиями, составляющими основу вашего интеллектуального инструментария, достойны много большего, нежели фиксация вашими нежнейшими органами чувств неких императивно стагнирующих кумберлентных аллюзий и интифолентных иллюзий. Именно поэтому мы с моим коллегой – Коровьев привлек к себе кота, обнял его и почесал его за ухом. Кот при этом пытался приобщить регента к употреблению принесенного им спиртного - проведем с вами архиполезное практическое занятие по теме: «Роль партийности в формировании духовности». Для начала я попрошу вас всех открыть ваши партийные билеты.
-Братки, мельтешитесь с ксивами по-быстрому, - кот, вывернувшийся из полуобъятий Коровьева, начал вскидывать лапы вверх, очевидно призывая публику к большей активности.
Конечно, в первых рядах зала, занятых высшим руководством творческих и не совсем творческих союзов и организаций, никто и не подумал выполнять это требование блатного и пьяного кота. Но возгласы, визги, писки, хахоньки и хихоньки, зародившиеся где-то вверху и постепенно волной приближавшиеся к партеру, заставили истинно твердокаменных (с соответствующими лицами и выражением на них) партийцев полезть в самые потаённые, застегнутые булавочками, завязанные на тесемочки, места и достать красные книжицы, украдкой раскрыв их.
Каждый из заглянувших в партийный билет, обнаружил в нем пачку червонцев, перевязанных алой лентой, на которой золотыми буками было написано: «Партийность основа духовности».
-А почему суммы разные? – вопрос последовал с заднего ряда, но был услышан и понят всеми.
-Все архипросто, - Коровьев заложил руку за спину и выдвинул вторую с зажатой в ней кепкой, в сторону спросившего, - суммы, которые вы обнаружили, начислены вам, дамы и господа, пропорционально партийному стажу, естественно, с учетом пребывания на выборных должностях.
-Сколько вашей истиной партийности, столько и нашей конкретной духовности – подытожил Бегемот, вольготно расположившийся в огромном кресле канареечного цвета, возникшим на сцене, без чьих то видимых усилий.
-Кстати, обратите внимание, - Коровьев излучал само обаяние - членские взносы у каждого из вас, уважаемые активные творцы и творческие активисты, уплачены за полгода вперед. За это вы можете поблагодарить ведущие коммЭрческие – это слово он произнес с неким прононсом - банки Берлина, Нью-Йорка, Лондона и Парижа: они являются меценатами и спосорами нашей встречи, и соответствующие документы, подтверждающие проведение платежей уже поступили в бухгалтерии ваших партийных организаций.
Стало отчетливо слышны крики-стоны: «Это конец», «Пропал», «За что?» и несколько тел в партере очень быстро и громко приняли лежачее, вполне обморочное, положение.
Итак, милостивые товарищи-государи, продолжим. - Коровьев взгромоздился на самопроизвольно материализовавшуюся, ранее вынесенную со сцены, кафедру-мастодонт, надвинул пенсне на самый кончик носа и начал читать по бумажке:
-Обратимся к дефинициям, поскольку только выверено тождественное осознание всеми нами тех объективных субстанций, которые скрываются за такими, кажущимися нам простыми и понятными, определениями, как «партийность» и «духовность», позволят абсолютно адекватно и единообразно оценить всю палитру сложнейших взаимосвязей, в которых находятся эти проявления сознания индивидов в форме общественного кортипулентного действия.
-Для особо одаренных, поясняю, – Бегемот занял в кресле положение, позволяющее присутствующим обозревать его живот и котятородный орган - не хер тут сопли жевать, как бугор скажет, - кот благосклонно кивнул в сторону Коровьева, - так и будет…Все усекли?
Напряжение в зале, вызванное неожиданностями, происходившими на сцене, доведшее присутствующих до состояния ступора, в какой-то степени, спало.
Киршон, испытывавший томящую боль от предчувствий, возникших в результате каких-то, непонятных перемен, чреватых для него не осознанными, но от этого еще более пугающими, последствиями, решился на прямое действие.
-Позвольте! – крикнул он, вставая со своего места во втором ряду партера, и вышел к рампе…
Морда кота, при этом, каким-то странным образом оказалась перед ним:
-Ты кто? – спросил Бегемот.
-Стааший научный сотуудник института маасизма – ленинизма Семен Вульфович Кишон, - эту фразу он произнес, как умел : поэтому, например, слово «марксизма» в его взволнованном исполнении и звучало, как «маасизма».
-Маразма чего?
-Ленинизма – почему-то, как бы оправдываясь, ответил Киршон.
-Институт маразма ленинизма?? - Было видно, что от полученного ответа коту яснее не стало.
-Не маазма, а маасизма – настаивал Киршон.
-Ну, так это радикально меняет дело…- согласился кот, протягивая Киршону початую бутылку водки:
-Из горлА будешь?
Киршон в точности повторил позу, ранее виденную им на плакате «Пьянству – бой», и особо твердо отчеканил: - Нет!
-Тогда чего орешь? – достаточно доброжелательно осведомился кот.
-Что за балаган вы тут устоили, мы…мы все сюда не за этим пиишли!
-А за чем вы пиишли?
Вопрос кота заставил Киршона на секунду задуматься, сила его, изначально сформированного отчаянием, напора как-то сама собой ослабла, в голосе появились нотки сомнения
-Ну…это, книгу обсуждать...
-Какую такую книгу?
-Это, того этого самого…книгу, о Пилате, - и Киршон, подумав, добавил – о Понтии.
-Так о Пилате, или о Понтии? – кот искренне недоумевал.
-О Понтии Пилате – уточнил Киршон.
-И, что, есть такая книга? – заинтересованно осведомился кот.
Киршон очень уверенно ответил: - Есть, - и почему-то встал по стойке «смирно».
-А ты её читал?
Вопрос оказался, что называется, «на засыпку». Рукопись романа Киршон, конечно, видел, но, будучи от природы человеком крайне ленивым, читать её только лишь собирался. Но не стал. А в обличительных статьях о «Пилатщине» использовал то, что обнаружил по этому поводу в гневных филиппиках Латунского. Кроме того, Киршон хорошо понимал, что в этом зале едва ли найдутся хотя бы двое, прочитавших рукопись, и быть в составе этого явного меньшинства ему совсем не хотелось. Поэтому он очень тихо сказал:
-Не читал. Но слова эти почему-то прозвучали очень громко и эхом повторились многократно:
-Не читал! - Не читал!! - Не читал!!!
Шерсть у кота поднялась дыбом, усы задергались, лапы он широко развел, как бы, приглашая весь зал в свидетели, выявленного им невообразимого безобразия:
-Что же это получается? Сечете, кореша? - кот расположился на краю сцены, апеллируя к первым рядам партера:
-Не какие-то соплежуестые фраера мелкие, а столичная, вся из себя творческая, братва, тут, в кои-то веки на матёрый сходняк собралась. Вона сколько идеологов в законе – кот широко прошелся лапой. - Базар исключительно по делу идет. А этот, сморчок короткобрюхий лезет к нам с какими-то фуфловыми тезисами. Ты, - кот взял абсолютно потерянного Киршона за шиворот, легко приподнял и повернул к себе, - самец трехяйцовый, рот твой под носом, ты чего сюда «пиишол»? Своими понтиями, - тут кот задумался и поправился : - понтами о каком-то там Пилате, задумал нас от разборки по понятиям чисто духовности и конкретно партийности отвлекать?
Киршон был не в состоянии ничего сказать, спазмы животного страха сжали горло. Наблюдая за этим, кот, кажется, нашел сам ответ на заданный им вопрос, задумчиво резюмировав:
-В морду хочешь … - и кот слегка приложился к правому глазу Киршона, после чего он отлетел на свое место, а его многократно увеличенное лицо с лиловым синяком, четко спроецировалось на заднике сцены.
-Еще желающие записаться в прениях, есть? – спокойно спросил кот, позёвывая, почесываясь и косясь, на почти пустую бутылку.
Желающие себя не обнаружили.
-Продолжим – сказал Коровьев, в очередной раз, протирая треснувшее пенсне, и пошелестев скомканными бумажками на освоенной им трибуне:
-Духовность, как категория отрицания своей антитезы, а именно – бездуховности, формируется и закрепляется в сознании творческого, и особенно партийного индивида тогда и только тогда, когда он абсолютно осознано, делает свой выбор в пользу этой, оплодотворенной партийностью, духовности, имея конечно при этом реальную возможность ощутить и оценить все материальные и нравственные аспекты собственного существования в условиях полной бездуховности. Окунуться, погрузиться в мир бездуховного, прикоснуться к его гнусным реалиям, проникнуть в его отвратительные и гнусные чертоги, реально, то есть практически, оценить всю пагубность разрушительного влияния бездуховности на мировоззренческий аппарат творческого партийца, и – здесь Коровьев точно повторил все приемы евангелических проповедников, с пришепетыванием в нужных местах, заламыванием рук, возвышением голоса, - вынырнуть в мире высшей духовности, с партбилетом в руках – вот та задача, которую каждый из вас, любезные мои наиактивнейшие творцы, я в этом не сомневаюсь, решит, в ходе нашего практического занятия по теме: «Роль партийности в формировании духовности».
Кот до этого дремавший в кресле, принимая при этом самые разнообразные позы, очнулся:
-Повторяю еще раз для остолопов. Сейчас, полученные халявные червонцы, вы легко и непринужденно потратите в центрах организованной бездуховности.
Кот сполз с огромного кресла и прошел в зал.
-Вот ты, брателло, - Бегемот обратился к сидящему в первом ряду директору Могучего театра Копияситцеву Аполлону Петровичу, - когда последний раз в борделе был? Да нет, твои Аполлон, походы в уборную кордебалета, понятно, не в счет. А вот так, что бы за свои, за кровные, легко, свободно и непринужденно, от души и досыта, не оглядываясь и не прячась по темным пыльным углам и сортирам?…
Бегемот махнул лапой и мгновенно, прямо в одном их углов зала заиграли и замаячили огни «красного квартала». Появились окна, с сидящими в них дивами, зазывалы приглашают посетить заведения «Non stop sex».
-Иди, приобщайся, - скомандовал кот, шлепнув Копияситцева по толстому заду так, что он вкатился в дверь с красной занавеской в объятия жрицы любви.
А потом, - кот продолжал наставлять Аполлона Петровича вслед, - всем товарищам на занятиях в кружке партийной этики, расскажешь, какое это воистину примерзопакостное занятие.
-А вы, любезная Клавдия Сидоровна, - обратился кот к соседке Копияситцева – даме приятной и солидных габаритов – несомненно, испытываете неудобство от сегодня впервые вами одетого по случаю выхода «в свет» бюстгальтера, произведенного на московской фабрике «Победа коммунизма»? - кот внимательно и с сочувствием посмотрел на Клавдию Сидоровну:
-Давит?
Дама сидела вся красная, низко опустив голову.
-Трет? - заботливо, ласково, чуть ли не по-отечески, осведомился кот. Дама почти незаметно кивнула.
-Чего не перетерпишь ради победы коммунизма – задумчиво заключил кот.
-Да! Бегемот обвел присутствующих счастливым зеленым глазом, - производство этих орудий пыток для женских титек, выросло в прошлом квартале аж на 5 процентов. Ура! - Ответная реакция зала стала уже более адекватной – послышалось если еще не «Ура!», то уже, что-то похожее на «Уа!»
Обратившись к Клавдии Сидоровне, кот доверительно сказал:
-Но у нас, именно для вас, Клавочка, имеется вариантик - Бегемот махнул лапой и в другом углу зала засиял огнями рекламы, манящий огромными витринами, с выставленными в них манекенами, магазин женского платья и белья. Соблазнительнейшая манекенщица в комплекте нижнего белья оказалась рядом с Бегемотом. Обведя её прелести пушистым хвостом, кот, вальяжно растягивая слова, заявил:
-Первой посетительнице наряд - даром.
Сидевшая, как пришибленная, совершенно случайно оказавшая в зале страшненькая, неряшливо и бедно одетая дочка Аннушки-Чумы – Вилена, мгновенно оценив ситуацию, бегом бросилась в чрево магазина и буквально через минуту явилась публике в лучах прожекторов, сияя молодостью, неизвестно откуда взявшейся красотой и умопомрачительным нарядом.
Женская половина зала резко оживилась.
Сначала еще одна, потом – другая, преобразились в магазине до такой степени, что женщины-творцы, представленные в зале, стали демонстрировать воистину стахановскую активность в освоении, напрочь лишенных партийной духовности, творческих произведений лучших модельных домов Европы и Америки.
Дремавшая до этого момента в десятом ряду, с краю, маленькая сухенькая старушонка, с красным бантом на том месте, где когда-то была грудь, неожиданно проснулась, оценила происходящее и встала на пути образовавшейся толпы, стремящейся протиснуться поближе к двери фешенебельного магазина. Она подняла руку, приняла позу, соединившую в ней одновременно Долорес Ибаррури и боярыню Морозову, и дико вращая глазами, закричала:
-Срамотища - а - а!! Не пущу! No pasaran, бля! За что боролись?!!…
Получив по случаю, удар в ухо от очередной, устремленной в чертоги бездуховности творческой натуры, старушка, ойкнув, отлетела в угол под будку осветителя, где сразу и затихла.
Кот, удовлетворившись активностью покупательниц, отправился в другой конец зала.
Подойдя к благообразному старичку в косоворотке и тюбетейке, Коровьев изобразил искреннее удивление:
-Ба! Профессор, Илья Сысоич! Не ожидал, Какая честь. Какая честь!
Старичок заозирался, ища поддержки у соседей, которые сидели с молчаливым выражением непричастности. А Коровьев, тряся руку профессора, продолжал:
-Искренне рад встрече. Ваша последняя бесспорно эпохальная книга у мессира любимая. Удивительный труд. Уникальный: «Классификация числительных»! Безумно полезная работа. Леонардо да Винчи близко не стоял.
Запели фанфары, ударили барабаны, в воздухе повисли яркие надписи: «Классификация числительных», том 1, том 2… том 35.
Коровьев наклонился к самому уху профессора и в доверительном тоне тихо, на весь зал, спросил:
-Дорогой друг, позвольте полюбопытствовать. Тут, одна сволочь в трамвае говорила. Я - не верю, но говорят… Профессор ответьте нам, со всей партийной прямотой: это правда, что на вашей кафедре профессор Боровский окочурился на аспирантке?
Профессор начал ловить раскрытым ртом воздух и сложилось впечатление, что еще мгновение, и он отправится вслед за своим коллегой:
-Нет, нет.. это несчастный случай, ничего общего… Навет…Поклеп… Грязные слухи… Происки врагов…
-Но вы не такой…- Коровьев оглядел профессора, одобрительно похлопав его по хлипкому плечу – Вы, конечно, не такой… вы совсем не похожи на коллегу Боровского - вы-то ведь не ни разу не померли...
Коровьев пожал руку профессору, находящемуся в полуобморочном состоянии – Отдыхайте, Илья Сысоич. Развлекайтесь! И кипа порнографических журналов осыпала профессора и его соседей.
А кот наметил себе нового собеседника:
-Максим Максимыч! Дорогой! – обратился он к тщедушному человечку с явными признаками неумеренного употребления спиртного на мясистом носу.
-Поэт ты наш детский! – кот, кажется, воистину был рад встрече с Максимом Максимовичем Муховым, руководителем секции детского стихосложения МАССОЛИТа.
-Как тебя порой нам не хватает, - кот изобразил сожаление: - Еще котенком я открыл для себя твои творения, можно сказать, вырос на них. Ну, как я могу забыть твое славное, пронизанное искрометной партийностью, творчество, цементирующее неокрепшую душу.
Кот заложил одну лапу за спину, вторую выдвинул вперед и, раскачиваясь, в манере поэта прочитал:
-Это что за большевик,
Лезет к нам на броневик,
Он простую кепку носит,
Букву «р» не произносит… Прекрасно.
И обращаясь к Мухову, добавил искренне:
-Без дураков – очень сильно. И всё это детям, детям, только детям…
Смахнув нечто, должное означать набежавшую слезу, кот приподнял Мухова, нежно и заботливо поправил узел его, никогда не развязываемого, галстука, и продолжил:
-Мы и для тебя организовали кое-чего по части вопиющей бездуховности. Хватит тебе, Максим Максимович, по съемным квартирам шляться, игорные притоны устраивать.
Бегемот что-то сделал, и яркое, играющее огнями, переливающееся красками неона, казино предстало перед ошарашенным пиитом.
-Играй, любезный! Куда только деньги складывать будешь? – Кот мягко подтолкнул Мухова к входу, да тот особо и не сопротивлялся.
Через мгновение мы видим Коровина, сопровождающего по продуктовому Супермаркету полного, со следами подагры партийца, мертвой хваткой сжимающего авоську с малюсеньким пакетиком еды, завернутой в грязно-коричневую бумагу.
Он испугано озирается, впервые увидев такое разнообразие продуктов и напитков во всех мыслимых и немыслимых вариантах, а, заметив колбасу диаметром больше метра, пытается встать на колени и перекрестить сначала себя, а потом и её. Коровин поднимает его и заботливо подводит к прилавку. Вынимая его «харч» и вкладывая в авоську продукты из Супермаркета он сопровождает этот процесс своими комментариями:
Аполлон Псоич, дорогой, не стесняйтесь, возьмите что-нибудь для вашей подруги. Она будет рада. Вы не пожалеете. Заодно я открою вам секрет сексуальности и половой активности итальянских женщин. Вы любите женщин Италии? – Коровин приобнял проходящую мимо миловидную и сексапильную продавщицу, явную представительницу Апенинского полуострова.
Случайный посетитель глотал открытым ртом воздух и дико вращал глазами:
-Кого?...
-Итальянок, сицилианок, римлянок, венецианок… Кто вам нравится больше? Только не говорите мне, что это неаполитанки, я этого не переживу!
-Неаа…- ответ прозвучал скорее не из горла, а из живота.
Коровин продолжал:
-Так вот, я просто взял и спросил их: «Какие продукты качественно улучшают секс?». – При слове «секс» посетитель вздрогнул и заозирался.
-И что бы вы думали? Четверть итальянок заявили, что лучше всего на секс влияет салями. Коровин выложил плавленый сырок «Дружба и положил в авоську салями, предварительно показав колбасу Аполлону Псоичу и дав ему её понюхать. На лице дегустатора отразилось неземное блаженство, Коровин продолжал:
-Чуть меньше итальянок считают, что только сыр, настоящий сыр из Таскании, способен разжечь нешуточную среднеземноморскую страсть.
Сыр в яркой красивой упаковке заменил банку кильки в томатном соусе с грязной порванной этикеткой.
-В числе других продуктов, разжигающих либидо, дамами упоминалось ризотто аля миланезе, приправленное шафраном, – на лице Аполлона Псоича было написано полнейшее отсутствие всякого присутствия - а также овощи приготовленные а ля натурель, – так считает каждая десятая из прелестниц Италии.
-И действительно, - Коровин, придерживая Аполлона Псоича, продвигал его к прилавкам с деликатесами - острые колбасы, такие как салями, способствуют повышению кровяного давления, а перчик «Чили» , присутствующий в них, способствует выделению пептидов в желудке. Все это вызывает такое либидо… такое либидо… - Коровин закатил глаза и мечтательно заулыбался…
Очнувшись от наваждения, Коровин продолжил: А кстати! Никто еще не опроверг старую теорию о том, что качество сексуальных утех повышают хорошее французское шампанское и, конечно же, свежие устрицы.
И перечисленные продукты заняли в авоське место, ранее предназначавшееся для половинки черной булки с уже отщипнутым от нее кусочком.
Одуревший от всего произошедшего Аполлон Псоич вышел на середину торгового зала, и еще раз обозрев полки, ломящиеся от снеди и питья, громко крикнул:
-Ох, и сволочь же был этот Владимир Ильич…
В районе казино возникло какое-то оживление, и Коровин, оставив своего подопечного, продолжать попытки сообразить, что же с ним произошло, направился туда, обозревая по пути рекламные растяжки, бары и рестораны, салоны красоты, тату, киоски с порнографией...
Проходя мимо старушки, неудачно пытавшейся предотвратить нашествие партийных активисток в магазин белья и платья, понуро, сидевшей в углу, низко опустив голову, Коровин, остановился и бросил ей в подол монетку.
-Эй, пахан, врубись - взвизгнул один из сидящих за карточным столом в казино, обращаясь к проходящему мимо Коровину, и показывая на своего соседа по столу - а этот рыжий гад мухлюет вовсю!
-Это практикой партийного строительства не возбраняется, - важно ответил Коровин – при сочетании обычного уровня имманентно присущей творческим индивидам партийности и на скорую руку благоприобретенной духовности, такое явление представляется не только неизбежным, но даже типичным…
При этом Коровин вытащил из-за шиворота пиджака обратившегося к нему мужчины, шестерку бубен, превратил её тут же в пикового туза и с некой элегантностью, вставил межу теми картами, которые уже находились на руках инициатора дискуссии, образовав при этом «флеш-рояль». Получил в ответ:
-Гранд мерси!
И игра, перемежаемая криками, взаимными обвинениями, ругательствами и хватанием друг друга «за грудки», продолжилась.
Здесь же Коровин был атакован другим посетителем казино. С трудом, снимая обручальное кольцо с толстого пальца, он жалобно обратился к нему:
-Братан, купи. За червонец отдам.
Коровин посмотрел кольцо, вернул его владельцу и сказал:
-Вам, дорогуша, вон туда, - показав, на огромную вывеску: «Кредитное бюро» и ниже помельче: «Кредиты всех видов под залог партийных билетов».
Бросившийся в указанном направлении соискатель кредита, обнаружил там миленькую особу, восседающую за конторкой, по всему периметру которой крупными синими буквами было написано: «Банк «Передовой Авангард – БПА».
Сотрудница взяла протянутый ей партийный билет. Что-то стала записывать, но, затем поднесла его ближе к курносому носику, сморщила его, и внимательно посмотрев на посетителя, то ли спросила, то ли вынесла заключение:
-Вы алкоголик (?,!)
Соискатель кредита виновато понурился:
-Да нет, что вы… Это у нас секретарь партийной ячейки, сильно на штамп дышит – он сжал кулак и показал, как это происходит, - когда отметку об уплате членских взносов делает…
Девушка понимающе обаятельно улыбнулась, и протянула посетителю деньги, которые он, распихивая по карманам, бегом понес, расталкивая уже образовавшуюся очередь к конторке банка БПА, в казино…
Коровьев и Бегемот наблюдают за происходящим со сцены, развалившись в противоположных углах огромного кресла. Сцена стала совсем маленькой по сравнению в залом, который не только многократно увеличился в диаметре, но и значительно разросся вниз и вверх. Вновь образовавшиеся ярусы заполнились разными увеселительными и торговыми заведениями, привлекающими толпы бродящих около них творческих активистов.
-Вот так, - сказал кот, похлопав лапами, как ладошами: - Славненько.
-Да, - согласился Коровьев, назидательно прибавив: - Рыба клюёт, когда её ловят; если рыбу не ловят - она не клюёт.
-Контрольный тест? – Бегемот скосил глаз на Коровьева, тот утвердительно мотнул головой.
Кот набрал в глотку побольше воздуха и хорошо поставленным голосом дьякона пропел на церковный манер, подобно тому, как на праздничных демонстрациях озвучивались призывы:
-Творческие активисты Москвы и окрестностей, за дело партии будьте готовы…!
Застигнутые, кто где: за рулеткой в казино, на кровати в борделе, в примерочной магазина… все активисты на прозвучавший запрос, тот час же выдохнули:
-Всегда готовы!!!
-Аминь… – с укоризной пропел кот.
-Или стесняются или кокетничают – заключил после некоторой паузы Коровьев: - Пора заканчивать этот балаган. И скомандовал: - Запевай!
И почти мгновенно все присутствующие оказались построенными в несколько каре «6 на 8», и, кто во что горазд, запели:
Раскинулось море широко,
И волны бушуют вдали.
Товарищ, мы едем далёко -
Подальше от нашей земли…
Они шагали к выходу спиной, совершая при этом движения по ленинскому принципу: «шаг вперед, два шага назад», в такт песне, выбрасывая, на манер хунвейбинов, правую руку с партийными билетами вверх и в сторону.
-Товааищ, я вахты не в силах стоять - солировал Киршон, Обращаясь к Афиногенову, действительно находясь в полукоматозном состоянии, и на что Афиногенов вполне резонно отвечал ему:
Ты, вахты не кончив, не смеешь бросать,
Механик – он глазами показал на кота, смотревшим на происходящее со сцены с видом рассерженного льва, - тобой недоволен.
Ты к доктору должен пойти и сказать,
Лекарство он даст, если болен.
И хор подхватил:
Ты к доктору должен пойти и сказать,
Лекарство он даст, если болен.
У выхода всем выстроившимся было очень удобно заходить задом в подъехавшие грузовики «полуторки», с откинутыми бортами. Как только машины оказались заполнены творческими активистами всех мастей, одетыми в сногсшибательные комбинации из произведений «Моссельпрома» и ведущих модных домов Европы и Америки, они тихо тронулись, и над вечерней Москвой раздалось громкое и печальное:
Напрасно старушка ждёт сына домой,
Ей скажут - она зарыдает.
А волны бегут от винта за кормой,
И след их вдали пропадает.
Пришедшая вечером следующего, после расставания с Мастером, дня, Маргарита безуспешно попыталась попасть в комнату Мастера.
Отчаявшись в своих попытках, она вышла на улицу и села на скамейку.
Неожиданно она заметила, что на этой скамейке сидит еще кто-то. Сосед оказался маленького роста, пламенно-рыжий, с клыком, в крахмальном белье, в добротном полосатом костюме, в лакированных туфлях и с котелком на голове. Галстук был яркий. Из кармашка, где обычно мужчины носят платочек, у этого гражданина торчала обглоданная куриная кость.
Маргарита сделала попытку уйти, но голос рыжего её остановил:
-Здравствуйте, Маргарита Николаевна!
Маргарита удивилась:
-Вы меня знаете? – спросила она, более внимательно вглядываясь в своего уличного собеседника.
Вместо ответа он снял котелок и взял его на отлет.
-Я вас не знаю, - сухо сказала Маргарита.
-Откуда ж вам меня знать! А между тем я к вам послан по делу.
Маргарита побледнела и отшатнулась:
-Вы меня хотите арестовать?
-Ничего подобного, - воскликнул рыжий, - что это тут у вас такое происходит: раз заговорил, так уж непременно арестовать? Просто у меня есть к вам дело.
-Ничего не понимаю, какое дело?
Рыжий оглянулся и сказал таинственно:
-Меня прислали, чтобы вас сегодня вечером пригласить в гости.
-Что вы бредите, какие гости? К кому?
-К одному очень знатному деятелю, - значительно сказал рыжий, прищурив глаз.
Маргарита отшатнулась:
-Новая порода появилась: уличный сводник, - сказала она, поднимаясь, чтобы уйти.
Рыжий проворчал в спину уходящей Маргарите:
-Дура!
-Мерзавец! - отозвалась та, не оборачиваясь, и тут же услышала за собой голос рыжего:
-В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…
Обернувшейся Маргарите уличный незнакомец сказал:
-Так обнимайтесь с вашей обгоревшей тетрадкой! Сидите здесь на скамейке одна и теребите свои воспоминания!
Побелев лицом, Маргарита вернулась к скамейке. Рыжий глядел на нее, прищурившись.
-Я ничего не понимаю, - тихо заговорила Маргарита Николаевна, -Эта часть романа не сохранилась, и потом, как вы могли узнать мои мысли? - она страдальчески сморщилась и добавила: -Скажите мне, кто вы такой? Из какого вы учреждения?
-Вот скука-то, - проворчал рыжий и заговорил громче и четче:
-Я ведь вам сказал, что ни из какого я не из учреждения! Сядьте, пожалуйста, сделайте милость.
Маргарита беспрекословно повиновалась, но все-таки, садясь, спросила еще раз:
-Кто вы такой?
-Ну, хорошо, зовут меня Азазелло, но ведь все равно вам это ничего не говорит.
-А вы мне не скажете, откуда вы узнали про всадника Пилата и про мои мысли?
-Не скажу, - сухо ответил Азазелло.
-Но вы что-нибудь знаете о нем? – моляще шепнула Маргарита.
Азазелло покосился на Маргариту:
-Ну, скажем, знаю.
-Молю: скажите только одно, он жив? Не мучьте, скажите…
-Ну, жив, жив, - неохотно отозвался Азазелло.
-Слава Богу!
Азазелло скривился: - Пожалуйста, без волнений и вскрикиваний.
-Простите, простите, - бормотала покорная теперь Маргарита, -я, конечно, рассердилась на вас. Но, согласитесь, когда на улице приглашают женщину куда-то в гости... Поймите, это же неприлично… Что скажут люди?… Ведь я его совсем не знаю.
Азазелло с видимой скукой выслушал эту бессвязную речь и сказал сурово:
-Прошу вас минутку помолчать.
Маргарита покорно замолчала.
-Начнем с того, что вы его знаете,…и всем он прекрасно известен. Его любят и ненавидят, ему посвящают стихи, песни и картины, поэмы, симфонии и кинофильмы…
Не дав рыжему закончить фразу, Маргарита с ужасом заключила:
-Я знаю, знаю…, это - Сталин. И она вновь горько зарыдала.
-Да нет, что вы, какой Сталин? Успокойтесь вы, наконец! Вас приглашает иностранец.
Слезы мгновенно прошли.
-А зачем я ему понадобилась? - вкрадчиво и с кокетливым любопытством спросила Маргарита.
-Об этом - позже.
-Понимаю... Я должна буду ему отдаться, - сказала Маргарита задумчиво, сложив руки на коленях и уже, кажется, смирившись с такой перспективой.
Азазелло, внимательно оглядев Маргариту, как-то надменно хмыкнул и ответил:
-Эка, вы губы-то раскатали. Любая женщина в этом мире, могу вас уверить, мечтала бы об этом, - рожу Азазелло перекосило смешком, - но я вас сильно разочарую: этого не будет.
-Что же это тогда за иностранец такой?! - в недоумении воскликнула Маргарита так громко, что на нее обернулись проходившие мимо скамейки, - И какой мне интерес идти к нему?
Азазелло наклонился к ней и шепнул многозначительно:
-Ну, интерес-то очень большой. Будет Бал, а вы на нем будете королевой.
-Я - королевой? Почему, с какой стати? – Маргарита и хотела, и не хотела быть королевой.
-Потому, что таким образом вас отметят, …наградят.
-Наградят? За что?
-Потом поймете…, может быть...
Маргарита вся напряглась:
-Не хочу быть никакой королевой и награды ваши непонятные мне не к чему…
Азазелло бросил главный козырь:
-У вас будет возможность, вы сможете воспользоваться случаем...
-Что? - воскликнула Маргарита, и глаза ее округлились, - если я вас правильно понимаю, вы намекаете на то, что я там могу узнать о нем?
Азазелло покивал головой в разные стороны, что само по себе могло означать: «Возможно».
-Еду! - с силой воскликнула Маргарита и ухватила Азазелло за руку, -еду на бал, еду куда угодно!
-И королевой будете?
-Буду!
Азазелло, облегченно отдуваясь, откинулся на спинку скамейки, и сказал с иронией:
-Трудный народ эти женщины! - он засунул руки в карманы и далеко вперед вытянул ноги, - и зачем, например, меня послали по этому делу? Пусть бы ездил Бегемот. Он обаятельный...
-Так едете? – окончательно подвел итог затянувшейся беседы Азазелло.
-А в чем я поеду? - ответила Маргарита Николаевна: - может быть у меня и наряда подходящего просто нет.
-Вот это уже деловой разговор. Одевать-то, правда, особо ничего не придется.
-А как я поеду, где он будет, этот бал? – Маргарита уже сжилась с мыслью о бале.
-Сейчас все узнаете, - сказал Азазелло и полез в карман пиджака. Но вместо ожидаемой Маргаритой бумаги, он вынул из кармана круглую золотую коробочку, протянул ее Маргарите со словами:
-Извольте получить.
-И что с этим делать, - спросила Маргарита, открывая коробочку и с опаской пробуя пальцем, находящуюся в ней мазь
-Мазать.
-Что?
-Все. – сказал Азазелло.
Маргарита посмотрела сначала на Азазелло, а потом на мазь и спросила:
-А зеркало у вас есть.
-Конечно. – Азазелло чем-то щелкнул и лужа, оставшаяся после вчерашнего дождя встала торчком, превратившись в большое элегантное зеркало.
-Это ничего, что прохожие смотрят? – спросила Маргарита.
-Ничего, - ответил Азазелло, и прохожие как-то сразу исчезли.
Кончиком пальца Маргарита выложила небольшой мазочек крема на ладонь, и затем начала втирать крем в лоб и щеки. Крем легко мазался и, тут же испарялся. Сделав несколько втираний, Маргарита глянула в зеркало и бурно расхохоталась.
Брови сгустились и черными ровными дугами легли над зазеленевшими глазами. Тонкая вертикальная морщинка, перерезавшая переносицу, бесследно пропала. Исчезли и желтенькие тени у висков, и две чуть заметные сеточки у наружных углов глаз. Кожа щек налилась ровным розовым цветом, лоб стал бел и чист. На тридцатилетнюю Маргариту из зеркала глядела от природы кудрявая черноволосая женщина лет двадцати, безудержно хохочущая, скалящая зубы.
Одежда Маргариты скатилась с неё так же естественно, как скатывается вода.
Она зачерпнула легкий жирный крем и сильными мазками начала втирать его в кожу тела. Оно сейчас же порозовело и загорелось. Затем мгновенно мускулы рук и ног окрепли, а тело Маргариты потеряло вес. Она подпрыгнула и повисла в воздухе невысоко над землей.
-Ай да крем! Ай да крем! - закричала Маргарита.
-Вы готовы? – голос Азазелло вернул Маргариту в реальность.
-Я поняла, - радостно пропела Маргарита, - вы сделали из меня ведьму!
-Я?.. Сделал?.. Занятно. – Азазелло усмехнулся. -Как говорит мессир: «Поскреби любую женщину и обнаружишь в ней ведьму». Особо и стараться нет необходимости.
Он подал Маргарите руку и сказал: -Летим!. Нас уже ждут.
Легко оттолкнувшись, они полетели в сторону заката.
-А где же мое помело? – закричала Маргарита: –Мне без помела никак нельзя!
-Ну что ты будешь с этим делать? Начитаются всякой ерунды, и потом претензии предъявляют, - проворчал Азазелло, вручая ей метлу, не без сопротивления, отобранную у случайно оказавшегося на их пути дворника.
Гремит Бал.
Голая Маргарита стоит в центре, она в туфлях из лепестков бледной розы, с золотыми пряжками, в её волосах блестит королевский алмазный венец, а на груди большое в овальной раме изображение черного пуделя на тяжелой цепи. Опекаемая Коровьевым, Маргарита встречает гостей.
Играет огромный оркестр.
Танцы.
Над бальным залом, в вышине, с которой всё происходящее внизу видится игрушечным, в одиночестве сидит, облаченный в фиолетово-черные одежды, ниспадающие бархатными складками, Воланд.
Он, облокотившись на подлокотник огромного, черного гранита кресло, наблюдает за происходящим внизу. В свете полной луны видно, его, со следами вековой усталости, лицо. Его правый глаз - с золотою искрой на дне, сверлящий любого до дна души, а левый - пустой и черный, как узкое игольное ухо, как выход в бездонный колодец всякой тьмы и теней. Лицо Воланда скошено на сторону, правый угол рта оттянут книзу, на высоком облысевшем лбу прорезаны глубокие параллельные острым бровям морщины. Кожа на лице Воланда и желтая, и черная, и белая.
Пространство напротив Воланда начало понемногу светлеть. Рядом с луной появилось солнце, в лучах которого стало видно такое же, как у Воланда огромное, висящее над бездной кресло из белого мрамора. Из-за спинки кресла вышел Иешуа. Его белый, до голубизны, простой полотняный наряд полностью гармонирует с бледным лицом, на котором выделяются глаза, излучающие мягкий свет.
-Вижу тебя, дух зла.
-Процветай, исчадие добра.
-Празднуешь победу.
-Не победу, нет, побойся Бога – по мимолетной улыбке Иешуа было видно, что шутка состоялась - только выигрыш. Я ведь не могу победить, поскольку, как учишь ты: добро всегда побеждает зло. И бесстрастно, но и не без оттенка иронии Воланд продолжил:
-Хотелось, очень мне хотелось бы посмотреть на окончательную победу в этом безмерно затянувшемся поединке. Взглянуть бы на царство безграничного добра, которое ты построишь, на моих останках. А то надоело мне это перетягивание каната: падший праведник - сюда, исправившийся грешник – туда. Рутина.
Воланд ждет начала разговора, но Иешуа молчит. Поэтому, выдержав паузу, Воланд продолжает:
-Кстати, ты не знаешь, почему, как только эти…люди, начинают строить обещанное тобой царство свободы и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть, они создают такую власть, которая творит добро, в сравнении с которым моё самое изощренное зло сущая безделица.
-Знаю – спокойно, но с горечью сказал Иешуа: Потому, что ты лукаво проникаешь в самые основы добрых людских побуждений, оставляя от них лишь оболочку, выхолащиваешь суть.
-Да, да, известно … Сладкая ложь – это я. А ложь во спасение – это уже ты? – ухмыльнулся Воланд. -Любовь к ближнему – это ты, а «любовь зла, полюбишь и козла» - это, конечно, я.
-Неужели ты ропщешь, князь тьмы?
-Хотелось бы узнать, что привело тебя сюда, источник святости.
-Я пришел, что бы поговорить с тобой о Мастере, светоч в котором был тобой коварно потушен.
-Я сделал свое дело. - Воланд заговорил решительно и жестко:- Да, я смирён – я признаю: у каждого, пришедшего в этот мир, и созданного тобой по твоему образцу и подобию, есть путь, которым достигается Высший предел. Но и у меня есть право его остановить. Оно дано мне изначально, потому, что без борьбы в мире нет самого главного – нет равновесия.
-Ты зарвался, поправ справедливость основ…
-Ты думаешь, что в отношении Мастера я был несправедлив, искусив его… Это не так. Не было в нем всей жизненной силы веры в добро, которая смогла бы отвратить его от признания в ненависти к плоду мысли своей. Искушение мое не всесильно, уж ты-то это знаешь… -пауза и Воланд продолжил:
-Я был несправедлив к той, которая любила и страдала из-за него? Да, я искусил его Маргаритой. Её любовь была моим оружием. Но ведь без меня у неё не было и тени, намека на возможность ощутить себя счастливой. Ее удел был - умереть сытой и скучной. А так… Её полюбили… о ней заговорят… её не забудут… Я дал ей шанс.
-Ты дал шанс себе, искуситель, коварно преодолев справедливую логику происходившего…
Воланд знает то, что говорит: - А справедливости в этом мире нет. Есть только тот уровень несправедливости, переходить который нельзя. Даже мне. Я об этом помню.
-И еще кое о чем тебе надлежит не забывать… Равновесие в этом мире, это еще далеко не все. Расшатывая основы добродетели, засыпая источники, питающие силы добра, ты создашь породу людей, которые начинают бороться против естества. Они истово отвергают естественный ход событий. Они коварством и силой, утверждают в мире людей представления о добре и зле, которые подчинены их же желаниям добра себе, именно и только себе. И это уже не добро даже для них: это страшный яд - себялюбивое добро.
Мастер нёс живущим тревожащую его мысль об этом. А ты сломал его, как ломают быстрее всех устремившийся к солнцу росток.
Ты повелеваешь тенями, но ты не властен над теми, кто рвет все, что связывает их с естеством. Семя их не дает ростка жизни, лоно их холодно и пусто. В этом нет ни хорошего, ни плохого. Это не любовь, но это и не ненависть. Так возникает иное.
Скрываясь за скороговоркой или молитвы, или хулы, именем или твоим, или моим, творят они нечто. Но это не добро и не зло. В содеянном ими уже нет ни меня, ни тебя. Но появляется третий. Он отвоевывает себе место и у меня, и у тебя. В нем вместе слито все: что зарождается, то в нем же и гибнет.
Имя ему - ХАОС.
Думай об этом и содрогнись.
Иешуа и Воланд смотрят вниз. Под их креслами, где-то в бесконечной дали, кипит океан. Он безбрежен, он буйствует. Нет ни Солнца, ни Луны, лишь одно его, океана, фосфорицирующее свечение.
И только маленький, крошечный огонек, возникает где-то сбоку. Взгляды Вершителей Добра и Зла устремляется к нему. Огонек растет, и это уже милый уголок на берегу теплого моря. В прекрасном саду за столом, заваленным книгами и рукописями, сидят постаревшие Мастер и Маргарита.
В руках у нее большая книга, Маргарита читает Мастеру вслух:
- Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над хаосом, - Маргарита отстраняется от книги и с обожанием смотрит на Мастера.
-Мастер подумал и пишет, вслух читая написанное им:
-И все возвращается на круги своя.
(104) Шекспир навеял
1
Любуешься своею красотой,
И зеркало милее всех подруг:
Чудесен голос, локон - золотой,
Точеный стан пленительно упруг.
Овал лица – природы редкий дар,
Соединил восторженные взоры.
А флёр твоих волшебных чар
Рождает в душах дивные узоры.
И утра блеск, и солнечный зенит
Тебя нарядят свежею весной,
Морщинку на припухлости ланит
Заметишь лишь вечернею порой.
Старуху встретил я, весьма преклонных лет:
Морщин рисунок на щеке – твой нежный силуэт.
2
Не чувствуя ни времени, ни срока,
Стою столбом у твоего порога,
Сомненья режут душу, как осока:
Какого не найти в тебе порока?
Груба, коварна, лицемерна,
Бревно в постели и неряха,
Болтлива, суетна безмерно,
К тому же жуткая кривляка.
Чувств внешних пять, в одном они едины,
Пытаясь сердцу объяснить так просто,
Что в мире нет другой такой скотины
Общение с тобой - дорога до погоста.
Вот, на крючок, с глистом твоим, ловлю я чебака,
Молчат все чувства, и поет лишь сердце рыбака.
3
Хоть восхищайся, хоть злословь,
Но жизнь сплошная перемена:
Ждёт победителя любовь,
А побежденного - измена.
И наших чувств коснулись холода -
Былой любви опроверженье,
Так оставляют города,
Глотая горечь пораженья.
Когда придет пора моих побед,
Я верю – в том моё спасенье,
Отрину наважденье лет,
И память о тебе уйдет без сожаленья.
Я поднимусь – такое может каждый,
Но полюбить тебя дано мне лишь однажды.
4
Люблю, и это сберегу в себе,
Вложи в уста - и ты услышишь ложь.
Язык растреплет мысли о тебе:
Так в эле растворилась рожь.
Слова любви… и все равно - слова,
Они в привычку обратятся быстро:
Стирает содержание молва,
Лишая сокровенности и смысла.
Я песнь любви сплетаю с тишиной -
В безмолвии любовь моя слышней.
Туманом нежности накроемся с тобой:
Так лес скрывает девственный ручей.
Ты, звук любви, услышав – промолчи:
В тебе звенят весенние ключи.
5
В самом рождении вина,
Греховно каждое движенье,
Игра ума, бокал вина -
Ханжей рождает осужденье.
Померкла радость бытия,
Синклит мне так и не поверил-
Кривою мерой судия,
Порыв мой искренний измерил.
А кто сказал, что правы лишь они –
Любители посмаковать дурное,
Не кисни, веселись, бурли,
Предпочитая ханжеству иное.
Суждение того правдивей и честней,
Кто по себе не судит всех людей.
(105) Песня о Ленине
Утро.
Серое.
Весна - вечная странница, еще не добралась до этой сибирской глубинки, затерянной где-то между бескрайними лесами и безысходностью. Из приоткрытой форточки тянет сыростью, и дым моей сигареты, словно последний признак жизни, медленно растворяется в холодном воздухе.
Гостиница. Она всегда гостиница — безликая, пропитанная чьим-то потом, собравшая старые истории. Занавески, поникшие от пыли, будто вобрали в себя тоску и усталость тех, кто здесь когда-то ночевал. Полумрак, или, может, полусвет — граница между сном и явью.
В зеркале отражается кровать, а на ней — скомканная простыня и голое тело. Молодое. Красивое.
— Марина? Вроде бы Марина...
Да, Марина. Хоть какая-то приятность в этой дурной поездке.
Зачем я здесь?
Молод — вот и гоняют, как козу Сидора. На кафедре человек пятнадцать, но когда надо кого-то послать в Тьму-Таракань, политэкономически окормлять местных жителей , оказывается, что ехать некому. Кроме меня.
Высшая школа расползается по стране, как грибница, создавая «укрепрайоны» по добыче знаний. Точнее - изготовления специалистов с дипломами. Кому нужны эти знания? То, что действительно важно, люди и так знают. А вот диплом — совсем другое дело. Ради него они раз в полгода собираются в этих серых снаружи и внутри «учебно-консультационных пунктах» -УКП - потеют, краснеют, мычат что-то невнятное и всё это называется «учебой».
А мне-то за что все это? Восемь часов лекций в день, а в конце — вишенка на торте: экзамен. Пятьдесят-шестьдесят человек, каждый из которых пытается пересказать марксистско-ленинское учение так, будто услышал о нем первый раз вчера в пьяном угаре. Бессвязное мычание, обрывки фраз, пустые глаза...
И ты, преподаватель (или, точнее, «преподдаватель», потому что без ста граммов здесь не выжить), покорно ставишь «удовлетворительно». Потому что альтернатива всему этому — пересдача. Кому охота снова выступать на арене этого цирка?
Меня увольте.
Сегодня наконец день экзамена
Первая оценка уже поставлена. Марине.
Марина позним вечером пришла в номер с подарком от «Инкогнито» — бутылкой вина. Вино закончилось, началась она. Ночью, откинувшись на подушку, спросила:
— Ну что, я сдала экзамен?
— Нет, ты ответила только на первый вопрос.
А что? — обычное дело. Здесь бытует правило: «Мы не замужем, мы на сессии».
Надевая брюки думаю, что осталось пройти последнее испытание, донести свой крест и — домой. Домой, где нет этой пыли, полумрака и вечного ощущения, что ты актер в каком-то очень затянутом спектакле.
Но я же знаю: через полгода снова придет приказ, опять будет серая гостиница, и «неожиданно» кто-то принесет вино.
И в финале второго акта я спрошу себя:
— Так как же ее зовут?
Голова болела. Не то от вчерашнего вина, не то от бесконечного потока бессмыслицы, который лился на меня уже третий час подряд.
— Следующий! — я швырнул зачётку на стол и потянулся за сигаретой, но вспомнил, что в аудитории нельзя. Сжал кулаки — желание курить никуда не делось.
Из полумрака выплыл мужчина лет сорока, с лицом, на котором годы и водка вырезали глубокие борозды. Он неуверенно улыбнулся, сел напротив и положил перед собой конспект — лист бумаги, испещрённый каракулями, больше похожими на заклинания, хотя и на шпаргалку эта смятость походила тоже.
— Ну, давайте, — я вздохнул. — Ваш билет?
— Восьмой… — мужчина заёрзал.
— Прекрасно. Вопрос первый: «Основные положения теории прибавочной стоимости».
Настала очередная тишина.
Мужчина покраснел, закашлялся, потянулся к бумажке.
— Можно подумать… — пробормотал он.
— Можно.
Мужчина заморгал поочерёдно обоими глазами, доказывая максиму о том, что никто не обделен какой-нибудь способностью.
— Ну… это… прибавочная стоимость… она того… — он замялся, потом вдруг оживился. — Это когда рабочий работает, а капиталист ему недоплачивает!
Я закрыл глаза.
— Боже, вы хоть открывали учебник?
Мужчина надулся.
— Я работаю, у меня семья! Когда читать? Я ваши лекции слушал и конкспетировал
- Конспектировал.
- Что?
- Ничего.
Аудитория напряженно затихла.
— Ладно, — я махнул рукой. — Вопрос второй: «Закон стоимости».
Мужчина напрягся, замер. Потом вдруг выпалил:
— Это… когда цена зависит от спроса и предложения!
Я медленно поднял голову. Надо же — слова-то какие знает! Спрос. Предложение. Ну вот, хоть что-то. Твердая тройка.
— Вы путаете закон стоимости с законом спроса и предложения. Это примерно как путать соловья с воробьём.
— А какая разница? — мужчина нахмурился. - Птица, она и есть птица.
— Разница в том, — я привстал, опершись на стол, — что соловей и воробей заканчивали одну консерваторию. Но соловей — очно, а воробей — заочно. И потому один поёт, а другой — чирикает.
В аудитории раздался смешок.
Мужчина покраснел ещё сильнее.
— Ну и что? — он упёрся кулаками в стол. — Да, я не соловей!
— Это заметно, — я сел и размашисто расписался в зачётке: «удовлетворительно». — Свободны.
Мужчина схватил зачётку, прижал ее к груди и выбежал, радостно громко хлопнув дверью.
Я закурил прямо в аудитории. Нарушение? Плевать.
Осталось ещё двадцать пять человек.
А это снова пытка мычанием и молящими взглядами пустых глаз.
Взглянул в окно. Серая весна. Серый город. Серые прохожие. И я в центре, в белом фраке. Ну, да, конечно — такая же серость, правда, с кандидатской степенью.
— Следующий! — и голос мой прозвучал хрипло, как у затравленного зверя.
Наконец-то настало время обеда.
Ресторан в Доме офицеров — место солидное, с высокими потолками, белыми скатертями и официантами. Запах жареного мяса, лукового супа и чего-то спиртного....
Я разглядываю меню, как вдруг — Славка Безруков!
Славка - сосед по дому. Росли рядом, хотя и не вместе. Не дружили. Просто знали друг друга. Славка — оторва. В детстве он срывал с петель калитки, поджигал почтовые ящики, а однажды запустил кирпичом в окно какой-то конторы — просто так, от скуки. Его ловили, ругали, вызывали родителей, даже били, но он лишь быстро отряхивался и через час уже тащил из теплицы пригородного совхоза огурцы.
Вот это встреча. Представить такое трудно. В пиджаке, с галстуком, сорочка глаженная, но Слава всё тот же — глаза бегают, пальцы дёргаются, будто ему всё время надо куда-то бежать или что-то стащить.
— Садись, — говорю.
Мы выпили. Потом ещё. Разговор пошёл сам собой — точнее, он пошёл у Славки, а я лишь кивал. Он сыпал историями, как глухарь на току: то он где-то какие-то схемы крутил, то с ментами конфликтовал, то ещё что-то, от чего у нормального человека зашевелились бы волосы. Я молча слушал. Хоть какое-то разнообразие.
Договорились снова встретиться вечером.
За разговором и не заметил, как добрели до УПК.
— Давай быстрее. Ты же можешь раскидать их? Поставь всем трояки — они счастливы будут.
— Постараюсь, — усмехнулся я. Нашел, кого учить.
Подошли к моей аудитории.
Славка, показав на скамью перед дверью, сказал:
— Я тебя здесь подожду.
- Как хочешь.
И я зашёл в пыточную.
Вечер плыл в дымной мути ресторана. Оркестр, состоявший из полупьяных скрипача, гитариста и аккордеониста с трясущимися руками, выдавливал из инструментов что-то отдалённо напоминающее танго. Певица пела. Лучше бы она этого не делала.
Ко мне подошла женщина — губы красные, взгляд мутный, духи ядреные, сладкие, как сироп.
— Потанцуем?
Я отрицательно покачал головой.
Все, как обычно. Ничего интересного…
Официант принес счёт. Славка, уже изрядно наклюкавшийся, хлопнул меня по плечу:
— Всё хорошее имеет свою отрицательную сторону, сказал муж, оплачивая похороны тёщи — процитировал он чью-то шутку.
Я вздохнул, достал кошелёк.
Славка отвел мою, готовую к расплате руку:
- Сегодня плачу я.
— Почему ты?
— А потому, — Славка самодовольно ухмыльнулся, — пока ты мучался с зачетками, я собрал с ожидавшей встречи с тобой «публики» по двадцать пять.
- Чего — не понял я.
- Чего же еще? Рублей, конечно.
— Как это?
— Ну знаешь, — он развёл руками, — подошёл, объяснил, в чем разница между вероятностью и надежностью. В этом случае она как раз на четверной билет потянула. .
Хмель испарился мгновенно как будто его и не было - только холодная, ясная пустота. В голове щёлкнуло: взятка. Статья. Какая именно — не знаю, но тяжелая.
Славка хохотал, довольный собой.
А я уже видел краем глаза — двое движутся к нашему столу.
— Вы задержаны.
Голос ровный, без эмоций.
Серое пальто. Серые лица. Серые голоса.
Но когда один из них достал наручники, мир вокруг окончательно почернел.
Камера.
Стены, наверное, когда-то были зелеными, но теперь они впитали в себя пот, страх и безысходность.
Я сижу на деревянной лавке, привинченной к стене.
Напротив — дверь с глазком.
Иногда в нём мелькает тень.
Кто-то смотрит.
Мне плевать.
Дверь открывается.
— Выходите.
Я поднимаюсь.
Кабинет.
Молодой человек сидит за столом. Много папок и бумаг.
— Садитесь.
И не поспоришь - к месту употребленный глагол, в повелительном наклонении.
— Вы понимаете, в чём вас обвиняют?
— Нет.
— Взятка.
— Это ошибка.
— Ошибка? — он усмехается. — Двадцать пять рублей с человека. Шестьдесят студентов. Полторы тысячи. Неплохо для одного дня, да?
Я закрываю глаза.
Ключ бьет по замку. В «глазке» появляется глаз. Лязгает «кормушка»…
- Матрасы вверх!
Начался трудовой будень в следственном изоляторе.
Тетрадный лист с «Распорядком дня», написанный скрипящим пером одиннадцатый номер, и долго-долго висевший немым укором над твоей ласковой кроватью - не забыл?
После подъема, что? Зарядка? А вот и не правильно – оправка.
Дристалище, оно же верзошник, место в местах не столь отдаленных знатное. Вгоняют по двадцать – по количеству токовищ. Процедура со строгим регламентом. Не засидишься.
На входе каждый получает несколько кусков нарезанной бумаги. Что это было когда-то, что за буквы на листочке, шириной в три пальца? Какая разница?
Нет.
Стоп!
Разница есть:
«Развитие партии большевиков, которая является ныне правительственной партией в России, особенно наглядно показывает, в чем состоит переживаемый нами и составляющий своеобразие настоящего политического момента ……».
Выхватываю листок у соседа: «… бывшее веками органом угнетения и ограбления народа, оставило нам в наследство величайшую ненависть и недоверие масс ко всему государственному. Преодолеть это — очень трудная задача, подсильная только Советской власти …»
Нет, я не могу ошибиться, я читаю то, что написано: «…компромисс состоит в отказе Советской власти от принципа бесплатного вступления в кооператив…»
Да, так и есть: он! Это же Ленин! И работу я знаю, это абсолютно точно - «Очередные задачи советской власти».
Боже мой! Сколько времени было убито на конспектирование этого гениального произведения, нашедшего сегодня столь узкое применение в жизни постояльцев следственного изолятора города N.
Забираю листки у всех, кто обошелся без «большого».
Что с ними делать еще не знаю, но…
Она уже почти созрела идея, которая, если верить Марксу, овладевая массами, становится материальной силой.
Долблюсь в дверь.
- Чего тебе?
- На личку, к замполиту запиши.
- К кому?
- К замполиту.
Молчание.
Не часто здесь такое бывает.
Бряк. Бряк.
Дверь открылась.
- Свинцов! На выход!
Выхожу.
- Руки за спину.
Они и так за спиной. Привычка. Потом отвыкать придется. Если придется.
Ведут через двор – в штаб.
Второй этаж. Дверь в дерматине.
- Лицом к стене.
Легкий скрип дверных шарниров.
- Доставлен.
Захожу.
Большой, казенный от застиранных портьер до портрета задумчивого Ильича кабинет.
За столом полный, чуть тронутый сединой майор. Скучающий взгляд осветил меня, как пограничный прожектор бросает мимолетный свет на мелкую щепку в охраняемом море. Мешки под глазами.
- Что у тебя?
- Я к вам за советом.
Брови немного дернулись, глаза, только что опущенные в какую-то бумагу, поднялись. Запев произвел впечатление. Видимо за советами сюда обращаются не часто.
- И?
- Не знаю, как надо реагировать, гражданин майор.
На стол ложится лоскут ленинского наследия.
- Вот это – часть произведения Владимира Ильича Ленина, которое растерзанное на клочки, выдается местному контингенту для подтирки.
Рядом ложится второй кусок. Третий.
Лица не вижу.
Вижу редкие волосы на макушке головы, склоненной над принесенной мною коммунистической литературой.
Время идет.
Молчит. Капли пота постепенно проступают, становятся больше и больше.
Понятно: не знал. Но осознает.
Голова, наконец, поднимается. В глазах тоска собаки у сгоревшей будки, а в уголках притаился ужас.
Но что-то зашевелилось в этой голове: гражданин начальник лихорадочно ищет варианты.
- Вы (уже – на Вы!) когда это (а как еще назовешь?) получили?
- Вчера утром.
Один путь к отступлению отрезал: больше суток прошло. За это время партийной литературы выдали не на одну сотню арестантских жоп. Неиспользованная по прямому назначению - расползлась. Не соберешь. К тому же с письмом «на волю» могло уйти. Дубачье часто этим балуется – на табачок зарабатывают.
Голова продолжает потеть – мысль работает.
Самое время немного усилить.
- Это из четвертого, полного собрания сочинений… Владимира Ильича.
Это хороший удар. Хук.
Как наяву вижу письмо в городской комитет КПСС: « …В то время, как весь советский народ в едином порыве стремится к коммунизму… систематически используются произведения Ленина для подтирки ... издевательство… гнусное и грязное глумление… преступление … нет прощения…»
Встретился с майором глазами и понял, что мы с ним мысленно читаем один и тоже текст.
Все. Аут.
- Понимаете… Да вы садитесь.
- Еще насижусь.
- Поймите, городская библиотека списанные книги нам прислала.
- Понимаю.
Глаза мои поискали и нашли портрет, многократно за последние два дня действием преступного элемента обиженного, и в самом прямом смысле слова - обгаженного, вечно живого классика. Он, я полагаю, не понял бы.
А те, кому он нас завещал – точно не поймут.
Я посмотрел на своего vis-;-vis, и увидел, что и в этом вопросе у нас с замполитом, скорее всего, существует полное единство взглядов.
Мысль о том, что я жалею этого уже совсем немолодого мужика – пришла ко мне сразу, как только я увидел собачатину в его глазах, и не отпускала.
Он лично мне ничего плохого не сделал. И сделать не мог.
Хотя…
Он - часть того глухого безыменного зла, что разверзло землю подо мной. Я здесь, в изоляторе, оказался точно так же, как и Владимир Ильич: библиотека советской жизни списала нас в утиль. Со всеми вытекающими тяжкими.
- У вас есть просьбы?
А что ты можешь? По сути – ничего. Винтик ты мелкий, плохо смазанный.
Но попросить надо. Иначе, зачем приходил?
- Свидание
- Так не положено… Подследственный же...
- Как скажите…
- Ладно! Возьму грех на душу.
Что это за грех и где эта душа?
- Проводите…
Майор открыл папочку: - Никиту Андреевича.
Возможность полюбоваться на вид охуевшего, после «Никиты Андреевича», дубака стоила того, чтобы списать половину претензий со счета, который я насобирал, чтобы предъявить неблагосклонной ко мне Судьбе.
Дорога назад шла веселее.
Динамик на столбе хрипел:
«Ленин всегда с тобой
Ленин всегда со мной…
В горе и радости…»
(106) Люди в футлярах
Эволюция чеховской метафоры
Когда в мае-июне 1898 года Антон Павлович Чехов писал рассказ «Человек в футляре», он вряд ли подозревал, что создаёт не просто литературный тип, а пророческую модель, которая спустя столетие обретёт новые, почти неузнаваемые формы. Учитель греческого языка Беликов, прячущийся от жизни в воротнике-стойке, тёмных очках и зонтике, казался современникам гротескным чудаком. Сегодня его потомки выглядят иначе — они красивы, успешны, идеально упакованы. И это, пожалуй, самое тревожное предвидение Чехова: футляр может стать настолько совершенным, что мы перестанем замечать отсутствие содержимого.
Классический футляр: защита от жизни
Чеховский Беликов — персонаж, которого невозможно полюбить, но можно понять. «Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было». Его футляр — это система тотальной защиты: калоши в любую погоду, зонтик в чехле, часы в футляре из серой замши, поднятый воротник. Даже лицо, как замечает рассказчик, кажется спрятанным.
Главная формула Беликова — знаменитое «как бы чего не вышло». Это не просто привычка, это мировоззрение. Он не пытается казаться лучше, чем есть. Его футляр безобразен, потому что он искренен: Беликов действительно боится жизни и не скрывает этого страха за красивой маской. Он живёт по жестким и незыблемым правилам, понимает только то, что запрещено, и любое отступление от порядка вызывает у него стресс.
Чехов показывает парадокс: этот запертый в себе человек обладает странной властью над окружающими. «Этот маленький, гаденький человек, ходивший в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет!» — восклицает Буркин. Футлярность оказалась заразной: под давлением Беликова коллеги боялись громко говорить, знакомиться, помогать бедным.
Инверсия пророчества: от защиты к презентации
Но прозрение, с которого начинается наш разговор, фиксирует важнейший сдвиг. Современный «человек в футляре» — это не Беликов, а его антипод.
Классический футляр был защитой от реальности. Новый футляр — это симуляция, инструмент презентации. Если чеховский герой прятался, потому что боялся, то современный герой предъявляет себя миру в идеальной упаковке, потому что боится, что без неё его не заметят. И если футляр Беликова был уродлив, то сегодняшние футляры прекрасны — они лощены, гламурны, фотогеничны. В них ходят «исключительно красивые, с прекрасными фигурами... футляры». И это меняет всё.
У Чехова футляр скрывал живую душу, и это было трагично. У нас футляр может не скрывать ничего — потому что душа уже атрофировалась, осталась только оболочка. Или, что точнее, оболочка и стала душой.
Три лика современного футляра
1. Цифровой футляр: симуляция личности
Самая очевидная инкарнация новой футлярности — виртуальное пространство. «Все зарегистрированы в социальных сетях. Уходят в них с головой, закрывшись за разнообразными аватарками, и отчаянно сопротивляются возвращению в настоящий мир, предпочитая реальному общению виртуальное».
Социальные сети предлагают идеальный футляр: никто не видит твоего лица, никто не поймёт, лжёшь ты или нет, ты можешь быть кем угодно. «В интернет-пространстве можно надеть маску, придумать образ, строить диалоги, используя чужие мысли». Человек конструирует своего цифрового двойника — успешного, остроумного, путешествующего, счастливого. И этот двойник часто оказывается убедительнее оригинала.
Человек не живёт — он транслирует жизнь.
2. Социально-психологический футляр: маска успеха
Другой тип современного футляра — это навязанные стандарты успешности. «Психологическим футляром можно считать неумение человека жить своей жизнью, стремление создать себе амплуа успешного и счастливого человека, страх попасть в нелепую ситуацию, боязнь осуждения».
Это футляр из правильных поступков, нужных должностей, модных покупок. Человек старательно лепит из себя «прекрасную фигуру» — идеального менеджера, образцового родителя, звезду вечеринок. Но это именно амплуа, роль. И вопрос «кто я на самом деле?» становится всё более тревожным и всё более запретным.
В школьных сочинениях сегодняшние подростки пишут об этом удивительно точно: «В настоящее время нас окружают так называемые "футляры", которые не могут полностью проявить себя и показать свои эмоции и чувства». При этом они замечают важный нюанс: «футлярность» может быть защитной реакцией на травлю, на непонимание. «После кибербуллинга футляр настигает человека от безысходности, и такие люди просто пытаются создать свой маленький мир, в котором им будет удобно и комфортно».
3. Литературная рефлексия: диалог с Чеховым
Русская литература не прошла мимо этой трансформации. В 1989 году Вячеслав Пьецух пишет рассказ «Наш человек в футляре», а в 2011-м Юрий Буйда — «Химич». Эти произведения позволяют увидеть, как меняется сегодня сама концепция футлярности.
Герой Буйды Сергей Сергеевич Химич — учитель химии, переведшийся в лаборанты. Коллеги считают его «человеком в футляре»: он медлителен, нерешителен, много времени проводит в своей лаборатории, читает Чехова. Но за этим внешним сходством с Беликовым скрывается нечто иное. Веселая и харизматичная коллега Ази, сначала подшучивающая над ним, вдруг открывает в нём «бездонную, интересную и по-своему храбрую душу».
Кульминация рассказа — финальная фраза Ази: «...ненавижу вашего Чехова! Не-на-ви-жу!». Что стоит за этой ненавистью? Осознание того, что чеховский ярлык, навешенный на живого человека, помешал людям увидеть его настоящим. Общество, вооружённое литературным клише, оказалось слепым и жестоким.
Исследователь О.В. Ройко отмечает важный сдвиг: если Чехов критиковал «футлярного» человека, то Буйда показывает социум, который «ополчается против человека, являя собой нежелание знать больше, чем видно с первого взгляда». Виноват не затворник, а толпа, не желающая заглядывать глубже оболочки.
Красота как последний аргумент
Вернёмся к исходному прозрению: «Будут ходить исключительно красивые, с прекрасными фигурами... футляры». Эта красота — не просто эстетическая категория. Это последний аргумент в пользу пустоты.
Когда форма совершенна, вопрос о содержании становится неприличным. Зачем вам душа, если у вас идеальный пресс и правильно выстроенный профиль в Instagram? Зачем вам внутренняя жизнь, если внешняя транслируется тысячам подписчиков? Современный футляр не защищает — он замещает.
Чеховский Беликов умер, лёжа в гробу, и это было названо его идеалом — футляром, из которого он уже никогда не выйдет. Сегодняшние «люди в футлярах» не умирают — они мерцают на экранах смартфонов, множат свои цифровые копии, существуют одновременно в нескольких реальностях. И их смерть (подлинная, биологическая) остаётся незамеченной — ведь футляр продолжает жить, его лайкают и постят.
Четвёртый лик: футляр материальный
Однако всё это — лишь промежуточные стадии. Наш прогноз идёт дальше: футляр из визуального, метафорического превратится в реальный, физический. На смену цифровым аватарам и социальным маскам придут искусственные лица и фигуры, в которые будут «помещать» людей, утративших (или не имевших) «правильную» форму. Это уже не симуляция, а буквальная замена тела.
Мы стоим на пороге эпохи, когда пластическая хирургия, генная инженерия, биопротезирование и 3D-печать органов сольются в единую индустрию производства человеческой внешности. Первые ласточки уже здесь: ботокс, филлеры, силиконовые импланты, пересадка волос, редактирование генома. Но это лишь цветочки. Ягоды — полное замещение естественных тканей искусственными, создание идеального тела по каталогу.
Представьте: человек, недовольный своей внешностью, больше не обязан годами работать над собой или принимать себя. Он просто заказывает новое лицо — у скульптора-дизайнера, выбирает фигуру из коллекции, а затем «надевает» их, как костюм. Или, точнее, ему пересаживают эти искусственные ткани, вживляют под кожу нано-сетку, меняющую контуры. Тело становится футляром, который можно сменить, как чехол для смартфона.
И здесь происходит удивительный переворот: уроды по сегодняшним представлениям станут красивее красавцев. Почему? Потому что естественная красота — это лотерея, случайный набор генов. Искусственная — это точный расчёт, воплощение идеала, доступное каждому, кто готов заплатить. Красавец, получивший свою внешность от природы, будет выглядеть старомодно, «сыро», непрофессионально рядом с идеально сконструированным лицом. Его нос, пусть и правильный, окажется всего лишь биологическим артефактом, тогда как у соседа — нос, спроектированный нейросетью и напечатанный на биопринтере, с заданной симметрией и идеальной фактурой кожи.
Это будет общество лягушек-царевн — с той лишь разницей, что они будут не сбрасывать лягушачью кожу, обретая человеческий облик, а одевать искусственную красоту поверх изначального уродства. Или даже замещать себя целиком. Царевна больше не превращается в человека из лягушки — она навсегда остаётся лягушкой, спрятанной под идеальным футляром.
В этом мире вопрос «что у тебя внутри?» станет бессмысленным. Внутри может быть кто угодно: уродливый, больной, старый, злобный, пустой — но внешняя оболочка будет сиять безупречностью. Футляр окончательно победит содержание.
От футляра к футляру: эволюция продолжается
Чехов устами Буркина произнёс пророческие слова: «Сколько таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!». Он оказался прав не только количественно, но и качественно. Футлярность мутирует, приспосабливается, становится всё более изощрённой.
Беликов был смешон и жалок. Сегодняшний «человек в футляре» часто вызывает зависть и желание подражать. Его футляр — дорогой костюм, успешная карьера, эффектный блог. И это, пожалуй, главная победа футляра: он перестал восприниматься как тюрьма и стал восприниматься как норма.
Когда футляр станет буквальным — из плоти и силикона, из напечатанных на 3D-принтере черт, — исчезнет последняя граница между внутренним и внешним. Человек превратится в матрёшку: внутри одной оболочки будет другая и так до бесконечности.
Философ Жан Бодрийяр предупреждал о наступлении эры симулякров — копий без оригинала. Мы стоим на пороге симулякра телесности: идеальные тела, за которыми нет ничего «подлинного». Только футляр, и ничего внутри.
Парадокс, который уловил Чехов: стремление защититься от жизни оборачивается отказом от жизни. Неважно, уродлив этот защитный панцирь или прекрасен, метафоричен или материален.
Как героиня Буйды, мы можем однажды закричать: «Ненавижу вашего Чехова!» — но уже поздно. Чехов всё сказал. Осталось только услышать.
(107) Эгоизм
"Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей".
(Пушкин, «Евгений Онегин»).
Эта пушкинская формула кажется беспощадной. Жизнь и мысль неизбежно ведут к презрению — к разочарованию в человеке, к горькому знанию о его природе. Но что, если это презрение — не итог, а только начало? Что, если за ним стоит попытка увидеть нечто, что обычно ускользает от морализирующего взгляда?
Мы знаем: быть эгоистом плохо. Общественное мнение не сомневается в этом. Но поставим вопрос иначе: а можно ли не быть эгоистом? И если можно, то какой ценой?
Часть первая. Эгоизм как антропологическая гипотеза
Спиноза одним из первых противопоставил абстрактную мораль стремлению к самосохранению. Для него забота о себе — не порок, а фундаментальный закон бытия. Шопенгауэр пошёл дальше: он увидел в эгоизме не радикальное зло (как Кант), а пружину поведения, проявление самой сути человека. Но ближе всех подошёл к разгадке Герцен. Он писал: "Моралисты говорят об эгоизме, как о дурной привычке, не спрашивая, может ли человек быть человеком, утратив живое чувство личности".
Здесь оставался один шаг до признания человекоформирующей функции эгоизма. Есть эгоизм — есть человек. Не было бы эгоизма — не было бы людей.
Этот шаг мы и попытаемся сделать. Не для того, чтобы оправдать эгоизм или объявить его единственной реальностью. А для того, чтобы понять: каким образом то, что мы привыкли считать пороком, оказалось вплетено в саму ткань человеческого существования? И что происходит, когда эта ткань начинает рваться под собственным напряжением?
Часть вторая. Мысль против инстинкта: эволюция разрыва
Современный человек — продукт эволюции. Но не только. В основе биологической эволюции лежит неосознаваемое бескорыстие — её незыблемый фундамент. Продолжение рода — вот сверхзадача, которую Природа ставит перед любым организмом. Вся эволюция с её естественным отбором скроена из борьбы за сохранение вида, доходящей до самопожертвования: не отдельной особи, а именно вида.
Так было до появления человека. В работах по эволюционной психологии (Робин Данбар, 1996) обсуждается гипотеза, согласно которой интеллект Homo sapiens развивался в первую очередь как инструмент для навигации в сложных социальных группах — для манипуляции, кооперации, обмана, запоминания репутации. Иными словами, как инструмент социального эгоизма.
Это важнейший довод в пользу того, что причиной возникновения интеллекта — принципиального отличия человека от животного — был именно эгоизм. Он определил небиологическое — социальное — поведение человека. В эгоизме реализовался приоритет самосохранения, и это уже не только инстинкт, но нечто большее. Эгоизм подавил инстинкт размножения, лишил его безусловного главенства. Человек возвысился над природой, осознав свою высшую ценность — для самого себя.
Но это возвышение имело свою цену. Эгоизм стал не просто чертой, а принципом организации. Он перестроил человеческую психику под свои задачи.
Нейробиология даёт неожиданные подтверждения. Многочисленные эксперименты (например, исследования Молла, 2006) показывают: даже альтруистические поступки активируют у человека те же зоны мозга, что и базовые "эгоистические" вознаграждения — еда, деньги, секс. Мы получаем удовольствие от помощи другим. Но это удовольствие — тоже форма эгоистического удовлетворения. Наш мозг устроен так, что даже добро работает на эго.
Археология добавляет свои аргументы. Появление у Homo sapiens предметов, не имеющих утилитарной цели — украшений, ритуальных захоронений с богатым инвентарём, пещерной живописи — говорит о возникновении символического мышления и индивидуализма. Украшения — это демонстрация личного статуса, отличия себя от других. Это проявление не коллективного, а личного, "эгоистического" начала. Захоронения с признаками высокого статуса — прямое свидетельство социального неравенства, которое возникает именно тогда, когда личный интерес начинает превалировать над чисто биологическими инстинктами стаи.
Наш далёкий предок "выпрыгнул" из заколдованного круга фауны. Отголосок этого события сохранился в библейском сюжете о грехопадении Адама и Евы. История с райским яблоком указывает на мгновенный переход из одного качественного состояния в другое. Познание, ставшее доступным прародителям, — производное от возникновения ощущения самого себя. В этой точке рождается самолюбие, неотвратимо формирующее стимулы человеческой деятельности. Именно оно запустило механизм целенаправленного, направленного на себя, поиска нового.
Человек оказался способен к перспективному целеполаганию. Формирование цели, определяемой в конечном счёте амбициями самолюбия, даёт импульс творчеству. Поскольку связь между началом творческого процесса и его результатом неопределённа, в стерильно альтруистической системе подобный позыв не возникает. Без эгоизма нет творчества, нет новаций. Развитие существ, лишённых эгоизма, происходит без их определяющего участия.
Благодаря эгоизму польза превратилась из случайной находки в осознанную цель. С самоотверженностью, с какой гоминиды дробили камни и боролись за размножение, эгоист начал создавать условия и приспособления, сознательно предназначенные для саморазвития и самосохранения.
Прогресс человечества — заслуга эгоиста. Эволюция миллиарды лет создавала и оттачивала процессы превращения энергии в жизнь. Эгоист, существующий сущую временную безделицу, за этот миг оказался способен создавать эффекты, равные и даже превосходящие достижения эволюции.
Часть третья. Вирус и тело: метафора паразитизма
Здесь мы подходим к ключевому образу, который позволяет увидеть происходящее иначе.
Эгоизм можно уподобить вирусу-паразиту, однажды проникшему в тело человечества и перепрограммировавшему его под свои задачи. Вирус не убивает тело сразу — ему нужен живой хозяин. Он поддерживает жизнедеятельность, но в изменённом, подчинённом режиме. Общество продолжает функционировать, но его цели смещаются: теперь оно работает на воспроизводство и расширение эгоистических стратегий, даже если это ведёт к долгосрочному истощению.
Эта метафора объясняет многое.
Эгоизм действует постоянно, каждую секунду, через каждое индивидуальное решение. Он встроен в систему вознаграждения мозга — он приятен, он естественен, он не требует усилий. Коллективистские и гуманистические механизмы, напротив, требуют сознательных усилий, организации, ресурсов. Они возникают эпизодически, часто как реакция на уже случившийся ущерб. Альтруизм требует преодоления, подвига. Эгоизм пластичен, адаптивен, находит новые формы. Коллективные механизмы инертны, традиционны, запаздывают.
Это эволюционная гонка вооружений, где одна сторона (паразит) мутирует быстро, а другая (хозяин) обновляет защиту медленно и с большими затратами. Силы изначально неравны.
Что мы называем добротой, состраданием, любовью? С позиций этой метафоры — атавизмы, доставшиеся от животного мира. Они не исчезли, они подавлены, но в критических ситуациях могут активироваться. Вопрос в том, достаточно ли они сильны, чтобы переломить ситуацию, или вирус уже перестроил иммунную систему так, что она работает на него.
Самопожертвование становится подвигом именно потому, что актом самопожертвования человек отрицает свою эгоистическую суть. Жертвуя собой, он в своей мотивации отвергает приоритет самосохранения, тем самым в определённом смысле возвращаясь к животному началу. Но это возвращение — не торжество жизни, а её героическое исключение. На нём нельзя построить повседневность.
Нас воспитывают на образцах поведения, не соответствующих человеческой сущности. И это получается плохо, потому что потакать своим "слабостям", идти на поводу у своего эгоистического естества каждый учится сам. И очень быстро.
Часть четвёртая. Человеческое против общественного: асимметрия борьбы
Человек — единственное живое существо, считающее себя верхом природного совершенства. Отсутствие внешнего врага привело к тому, что он посвятил себя непрекращающейся внутривидовой борьбе.
Но это частность. Общее же заключается в том, что вся история человечества является отражением битвы человека и людей. Объединённые люди — общество — постоянно воюют с эгоистом. Эгоист сражается с обществом.
Инстинкт самосохранения подавляет агрессию эгоизма, но лишь при наличии реальных угроз. В таких условиях человек вынужден приспосабливаться, сдерживая своё эго. Однако со снижением уровня угроз человеческая сущность проявляется во всей мощи.
Против разрушительной силы человеческого эгоизма обществом выстроены бастионы: мораль, нравственность, религия. Вслед за Ницше их можно рассматривать как систему сдерживания "воли к власти", как набор тормозов для неограниченных эгоистических желаний. С их помощью мы все вместе защищаемся от каждого из нас в отдельности.
Что такое религия? Это социальный институт, воздействующий на человека страхом наказания, призванным ограничить реализацию потенциала эгоизма. Что такое грех? Это всплеск концентрированного самолюбия. Ветхий Завет — набор страшилок и угроз для эгоистов. Однако ужас самого страшного из возможных наказаний — вечной геенны — от многократного упоминания и отсутствия реальных доказательств износился. Угрозы иссякли.
Что такое воспитание? Это применение набора эмпирически найденных форм воздействия на подрастающего эгоиста, призванное ограничить проявления самолюбия в крайних формах. Воспитание оперирует примерами лучших человеческих качеств. Здесь на помощь приходит классическое искусство. Что такое литература, как не набор примеров подавления собственного эго? "Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко..."
Но качества, относимые к лучшим человеческим, по сути своей таковыми не являются. Доброта, сочувствие, сострадание, любовь — всё это атавизмы. Они достались человеку в наследство от животного мира, и он успешно это наследство проматывает. То, что мы называем лучшим в нас, возникает лишь при преодолении нашей эгоистической сущности. Доброта не является естественным состоянием человека. Эгоист потому и эгоист, что он не добр, а человек потому и человек, что он — эгоист.Образование оснащает эгоиста знанием. По своему назначению образование противостоит воспитанию. Сегодня это становится всё очевиднее: специалисты обсуждают противоречия между гуманистической основой образовательных систем, способствующих личностному развитию, и ориентированной на приоритет моральных ценностей основой традиционного воспитания.
Образование расширяет горизонты и повышает самооценку. Отсюда тенденция: потенциал эгоизма растёт вместе с образованием. Разница между уровнем самооценки и реальным местом индивида в социальной иерархии формирует критическую массу нереализованного эгоизма, определяющую уровень его потенциального противостояния общественным реалиям. Комбинация "образование + эгоизм" — обязательный компонент общественного развития. Она же формирует способность ставить под сомнение и опровергать мораль.
Все ограничители эгоизма — религия, нравственность, мораль — работали и продолжают работать, но всё хуже и хуже. Тормоза износились, ломаются, к тому же их активно разрушают.
А как же любовь? Любовь — противоестественное для человека-эгоиста чувство, если она не обращена на него самого. Это временное ограничение самолюбия. Животная любовь имеет целью продолжение рода. Высшим проявлением человеческой любви сегодня становится "дружеский" секс. Это полюса. Между ними — весь многовековой опыт человечества.
Любовь к животным — интереснейший феномен. Мы часто относимся к ним лучше, чем к людям. Объяснение просто: наши питомцы лишены человеческих качеств — в них нет эгоизма. Поэтому они способны любить беззаветно и искренне. Большинству из нас это недоступно.
Часть пятая. Изменчивость и устойчивость: диалектика неравенства
Проблема отношений в связке "человек — общество" сводится к известной дилемме: изменчивость и устойчивость. Одно противоречит другому и не существует без противоположного.
Эгоизм — это не налёт пыли на психологии, а глубинное содержание человеческой натуры. Эгоцентризм, присущий всем людям, предполагает, что каждый человек находится в центре собственной картины мира. Эгоцентризм отнюдь не сводится к неспособности встать на иную точку зрения — это форма, лежащая в основе мироощущения любого индивида. Современная психология подтверждает: взрослые формы эгоцентризма лишь маскируются под социально приемлемые модели, но не исчезают.
Человек способен любить весь мир, но только тот его вариант, где он сам находится в центре. Именно этот мир он готов спасать, защищать и совершенствовать. Даже самый искренний альтруист — всё равно эгоист. Эгоист, потому что он человек.
Но эгоцентризм — лишь плоскость эгоизма. Его объём определяется ещё и уровнем самооценки — egoaltius, высотой той ступени социальной лестницы, которую человек считает достойной себя. Для кого-то это "первый парень на деревне", для другого — "повелитель мира".
Индивидуальное соотношение между egocentrum и egoaltius лежит в основе деления людей на либералов и консерваторов. Исследования в области политической психологии (Джонатан Хайдт) показывают: противоречия между этими направлениями проистекают из различного устройства моральных оснований, заложенных в человеческой природе. Консерватор защищает и совершенствует мир под свои представления об идеале, повышая свой egoaltius. Либерал определяет назначение мира в обеспечении условий для роста egoaltius. Противоречие между этими позициями заложено в самом человеке и поэтому неразрешимо. Свойственное каждому человеку противостояние двух составляющих его эго — egoaltius, ориентирующего на развитие, и egocentrum, формирующего тягу к сохранению устоев, — присутствует всегда, в разных пропорциях.
В попытках разрешить это внутреннее противоречие мы вновь и вновь обращаемся к этике "разумного эгоизма". Она кажется достойным выходом: свободное и сознательное подчинение индивидуальных целей общему делу, от успеха которого выигрывает сам индивид. Но дьявол в деталях: кто определяет цели общего дела? Определяющее влияние на общественное целеполагание — вот цель любого эгоиста, включая "разумного". От этой претензии он не откажется никогда. И здесь он абсолютно прав, поскольку противостоящим ему обществом управляют... эгоисты. А без эгоизма людей не бывает.
Часть шестая. Иное качество: когда вирус убивает хозяина
Содержание этой работы, как и любой, посвящённой умозрительным построениям, должно учитывать неравномерность развития человеческой цивилизации. Если для людей, живущих в одном месте, что-то уже заканчивается, для других это, возможно, ещё не начиналось.
Человечество разделено на слои, находящиеся в разных состояниях: одни борются с голодом, другие — с ожирением. В той части цивилизации, которую называют "золотым миллиардом", силами, рождёнными прогрессирующим эгоизмом, образовалась чёрная дыра. Концентрация всех доступных благ создаёт гигантский импульс притяжения, который развитые страны усиливают, навязывая остальным свои стандарты.
Но именно здесь сформировался и растёт потенциал вселенской деградации. Ограничимся главным — демографией и экономикой.
Для поддержания стабильной численности населения количество рождений от одной женщины должно быть в среднем не менее 2,3. Сегодня максимально свободная женщина Германии рожает 1,4 ребёнка. Популяция немцев сокращается. И это не только немецкая проблема.
Авангард эгоизма — человек жадный — сформировал экономику, где пропорциональность поддерживается страхом. Ситуация извращена до предела: должники знают, что не отдадут долгов, а кредиторы понимают, что требовать возврата смерти подобно. Неотдаваемый, невостребованный, постоянно наращиваемый долг — принцип мировой финансовой стабильности. Эверест накопленных долгов многократно превышает ВВП планеты.
Можно ли переломить эти тенденции? Чувства говорят: да — нужна лишь сильная воля, способная остановить депопуляцию и обуздать корысть. Разум говорит: нет.
Идея диктатуры в последние годы находится в дежурном состоянии. Но в сегодняшних реалиях стран победившей демократии переход к автократии, необходимый для жёстких решений, невозможен. Поезд ушёл.
Что такое диктатура? Это концентрат, выделенный из элиты, держащийся на внутриэлитном консенсусе. Особенность современного этапа развития "развитых стран" в том, что такой консенсус недостижим. Элиты размыты, их границы неопределимы. Многократно возросло количество людей, занятых интеллектуальной деятельностью. Разрыв в уровнях потребления между высшим и средним слоем сокращается. Массовый доступ к информации разрушил клановую защиту элит. Управление обществом стало массовым профессиональным занятием.
В этих условиях элитный консенсус о наделении кого-либо диктаторскими полномочиями невозможен. Поэтому деградация продолжится. Тем более что это почти не больно: сегодня чуть хуже, чем вчера, а завтра будет немного тяжелее, чем сегодня.
Вместо заключения. Зародыш конца
В "Диалектике природы" Энгельс написал: "...жизнь всегда мыслится в отношении к своему неизбежному результату, заключающемуся в ней постоянно в зародыше, — смерти". К своей собственной смерти человек относится с пониманием: чему быть, того не миновать. Но в отношении человечества наши представления иные: ему суждено жить вечно.
А ведь нет. И дело не в космических катастрофах. Формула Энгельса универсальна: уже в миг возникновения человека в него должен был быть заложен некий элемент, развитие которого закономерно приведёт к уничтожению рода людского.
Что это за элемент? Мой ответ: эгоизм.
Этот вывод, при всей его радикальности, находится в русле пессимистичных прогнозов Фрейда, видевшего в неразрешимом конфликте между природным началом человека и требованиями цивилизации источник будущих потрясений.
Но не всё так печально. Энгельс был оптимистом: "С той же самой железной необходимостью, с какой она [материя] некогда истребит на земле свой высший цвет — мыслящий дух, она должна будет его снова породить где-нибудь в другом месте и в другое время".
Вопрос лишь в том, утешает ли это нас, здесь и сейчас. И есть ли в самом эгоизме — этом вирусе, породившем человечество и ведущем его к гибели, — хоть какой-то противовес, способный задержать финал. Пока ответа нет. Есть только наблюдение: силы неравны, время работает на паразита, а антитела, если они и существуют, срабатывают слишком поздно и слишком слабо.
Пушкинское "презрение" оказывается не моральной оценкой, а констатацией. Тот, кто жил и мыслил, действительно не может не видеть этого механизма. Вопрос в том, можно ли, увидев, найти в себе силы не только презирать, но и понимать. А поняв — попытаться удержать ту самую сложность, в которой эгоизм и добро, вирус и тело, разрушение и творчество существуют в неразрывном, мучительном, но единственно возможном единстве.
Ко Чанг, Таиланд, декабрь 2012 – январь 2013 гг.
(108) "Черный квадрат" как символ новой реальности
Тезис о том, что рождение модернизма было реакцией на травму, нанесенную живописи фотографией, давно стал общим местом в искусствоведении. Действительно, технология коварно узурпировала у искусства его утилитарную функцию — «мимезис», точное подражание природе. Фотография делает это быстрее, дешевле и объективнее.
Перед художником впервые со всей беспощадностью встал вопрос: а в чем теперь его исключительная необходимость, его «сверхкомпетенция»? Вот тут и начали плодиться различные, еще более радикальные, чем модернизм "измы". Супрематизм - один из них.
Основополагающая идея поиска нового художественного удела, сводимая к попыткам воздействия на сознание зрителя, минуя натуралистические образы, или «прямо в живот, минуя голову», так и осталась вещью в себе. Ни опровергнуть, ни доказать наличие элемента надувательства в абстракционизме никому не удалось. Но подозрение постоянно дежурит.
Однако, сводя причину великого художественного перелома лишь к технологическому вызову, мы рискуем упростить картину. Фотография стала не причиной, а лишь симптомом глубинной болезни, поразившей всё здание европейского миропонимания. Искусство авангарда было не только поиском новой ниши — оно было отчаянной попыткой создать свой язык для описания нового, травмированного опыта человечества, для которого прежние формы оказались не просто устаревшими, но и этически несостоятельными.
Крах: Бога, Разума и Пространства
К началу XX века рухнули три столпа, на которых веками покоилась западная цивилизация.
Развал Религии и Метанарративов.
Ницшеанское «Бог умер» означало не только смерть христианского Бога, но и сведение в ноль любой большой объединяющей истории (метанарратива). Мир распался на множество индивидуальных, субъективных правд. Каноническое искусство, будь то религиозное или академическое, с его большими полотнами, несущими единую истину, стало восприниматься как ложь. В ответ искусство обратилось к чистой субъективности. Абстракция, по своей идее — это не бегство от «понятности», это погружение в единственную доступную художнику реальность: его внутренний мир, чистые ощущения и геометризированные интуиции.
Крах Разума и Прогресса.
Вера во всесилие науки и разума, которые должны были привести человечество к светлому будущему, обернулась кошмаром Первой мировой войны. Пулеметы, отравляющие газы, теория Эйнштейна, которая сделала относительными не только физические, но и моральные абсолюты — всё это обнажило абсурд и хрупкость человеческого существования. Но как изображать этот распад? Только через крушение формы. Кубизм дробит объект, как дробилось сознание человека в окопах. Искусство больше не могло «изображать» — оно могло только констатировать, деформировать и вопрошать.
Крах Пространства и Времени.
Открытия в области физики ядра, теория психоанализа Фрейда, скорость индустриализации — всё это взломало привычные ньютоновские координаты. Линейное время и однородное пространство ушли в прошлое. Искусство откликнулось поиском новых способов выражения: футуризм пытался изобразить движение и скорость, сюрреализм — пространство снов, где время остановлено, а супрематизм вышел в чистое, дологическое пространство чистых ощущений.
«Абсолютный ноль» или «Большой взрыв»?
В этом контексте «Черный квадрат» Малевича предстает перед нами как главный символ эпохи — это икона этого нового мира: не изображение чего-то, а молчаливый акт утверждения новой, ни на что не опирающейся свободы. Его ажиотажная известность определяется тем, что он являет собой предельную точку экстремальности в живописи: опуститься ниже ни по сюжету, ни по форме, ни по цвету уже невозможно.
Это аналог абсолютного нуля температуры по Кельвину, но в изобразительном искусстве. Но «абсолютный ноль» живописи, не стал точкой ее исчезновения. В этом месте истории культуры возникла — первая элементарная частица новой вселенной, появившаяся после Большого Взрыва.
«Черный квадрат» является одновременно и надгробием над могилой старого искусства, и краеугольным камнем в фундаменте искусства нового. Он провозгласил новый принцип: ценность искусства — не в изображении, а в акте высказывания, в чистом жесте, в концепции. Он очистил поле от старого хлама, чтобы дать возможность расти чему-то принципиально иному.
Таким образом, радикальный поворот к абстракции был не капризом художников, оставшихся без работы, а героической и трагической попыткой художественного сознания найти точку опоры в мире, который потерял все свои координаты. Это был поиск языка, способного выразить опыт столетия, прошедшего между верой в прогресс и ужасом от его последствий.
Мерилом истинности в изобразительном искусстве теперь становится не точность отображения видимого мира, а искренность попытки ответить на невидимый, но ощущаемый всеми кризис человеческого духа. Сможем ли мы когда-нибудь доказать или опровергнуть эту искренность? Вряд ли. Но именно в этой недосказанности, в этом напряжении между подозрением и верой и заключена вечная провокация и сила искусства XXI века.
(109) Свобода без борьбы - кризис искусства
Свобода без борьбы: как закон обратной силы объясняет кризис современного искусства
Ницше писал: «Что не убивает меня, делает меня сильнее». Но есть и вторая, куда более тревожная половина Закона обратной силы : «Всё, что достаётся без борьбы, делает меня слабее».
Есть одна область, где этот закон проявляется нагляднее всего, — искусство. И здесь мы сталкиваемся с парадоксом: почему после крушения советской системы, державшей творцов в ежовых рукавицах, наступило царство формальной свободы, а качество литературы, музыки, кино, театра не просто не выросло, а заметно деградировало? Ветераны сравнивают советский кинематограф — с его пронзительным Папановым в «Холодном лете 53-го», с гениальными фильмами Тарковского, с суровой правдой военных лент — и нынешнюю вереницу проходных комедий и ремейков. Старшее поколение вспоминает толстые литературные журналы — и сегодняшнее засилье «сетевой прозы». Музыканты вздыхают по авторской песне, по року подпольных квартирников — а реально видят лишь безликую попсу.
Тривиальное объяснение: «раньше было лучше, потому что мы стареем». Но слишком много людей, разных поколений, сходятся в этом ощущении: с потерей давления исчез и подлинный творческий импульс.
Давление как катализатор
Советская цензура была не только запретами, но и, как ни парадоксально, катализатором изобретательности творцов. Писатель или режиссёр, живущий в условиях жёстких ограничений, вынужден был искать обходные пути: говорить правду через метафоры, эзопов язык, исторические аналогии. Это давление было достаточно сильным, чтобы закалить, но не настолько фатальным, чтобы уничтожить. Оно отсеивало слабых, оставляя тех, кто мог и хотел говорить правду любой ценой.
Свобода без борьбы: деградация как неизбежность
Сравните: музыкант подпольных квартирников, рискующий свободой, пишет песню, которая обжигает. Современный поп-артист, которому достаточно купить бит и нанять пиарщика, ничем не рискует. Его песня может быть даже технически сложнее, но в ней нет того напряжения, которое возникает только в точке предельного риска. То же в литературе. Писатель, знающий, что его рукопись это вызов системе, вкладывает в каждую строчку всё. Писатель, которому платят за объём, — расслабляется.
В кинематографе ситуация ещё драматичнее. Сегодняшняя индустрия требует только окупаемости. А самый надёжный путь к окупаемости — не поиск новой формы, а повторение проверенных формул: супергерои, сиквелы, ремейки. Давление рынка оказалось удушающим, только душит оно не открыто, а вкрадчиво.
Потерян средний палец
Но есть у этой истории ещё один слой, который публика чувствует особенно остро. Дело не только в потере высокого, но и в деградации того самого, что придавало искусству остроту. В советские времена русский театр шёл своей сложной и тяжелой дорогой. Освободившись от пресса блюстителей социалистического реализма, репертуарный театр потерял не очевидное, даже в чем-то тайное — возможность демонстрировать прикрытый кисеёй театральных приемов средний палец.
Публику привлекал именно этот таинственный палец, которого вроде и не было, но зрители его видели и думали, что таким образом им указывают на цель. Да, конечно, театры показывали разрешённое запретное, но для возбуждения общественного интереса этого хватало. Задрапированный средний палец представлялся революционным и духоподъёмным.
Потом и палец и кисея попали.
В новые времена треск от перелома устоявшегося эстетического шаблона всколыхнул внимание публики.
Но мгновенный интерес пропадает быстро. Реагируя на пустеющие залы, режиссёры начали искать «театральное того, не знают чего». Результаты более чем скромны — сползание в непотребство ныне представляется прогрессом. На сцене можно показывать всё: зад, перед, сисю и писю. Даже демонстрация Христа в обрамлении промежности прошла без ажиотажа. Предел насыщения достигнут: вывернуться изнутри наружу через гениталии не дают законы биологии.
Доморощенные продвигатели культуры тут не на первых ролях — это явление общемировое. Но в России так было не всегда. Русский театр ушёл со своего выстраданного пути. А вместе с этим потерял то единственное, что придавало искусству подлинный нерв: возможность сказать «нет», не будучи услышанным буквально.
Что потеряно
Потеряно главное: искусство ушло от поиска истины. В условиях абсолютной свободы художнику ничто не сопротивляется, он сталкивается с пустотой — с отсутствием давления. Неожиданно выясняется, что сопротивление — не враг творчества, а его необходимый спутник. Мрамор сопротивляется резцу — рождается скульптура. Власть сопротивляется правде — рождается великая литература. Без сопротивления искусство становится либо ремесленной поделкой, либо откровенным самолюбованием, либо слепым копированием.
Что в итоге?
Мир возвращается в эпоху наскальных рисунков и балагана. Публика, приходящая в театр на Собчак или Бузову, движима теми же позывами, которые приводили ярмарочную толпу в шатёр, где ей показывали усатую женщину. Актеры в репертуарном театре отбывают повинность. Предел их мечтаний — сериал. Репертуарный театр держится на подпорках Минкультуры, антреприза превратилась в откровенный «чес» для тех, кто примелькался в ящике. И у других муз дела не лучше: хореография напоминает камлание шаманов, познавших акробатику; песня превратилась в клип; поэт, который в России больше чем поэт, ныне востребован лишь для рифмования частушек на политические темы.
Да, это деградация. Так это состояние называется. И причина её — не в злом умысле и не в недостатке талантов. Причина в исчезновении того самого давления, того самого запрета, того самого «среднего пальца», который можно было показать лишь краешком, но именно это делало искусственно созданное искусством. А когда палец показали открыто и во всех деталях — пропала магия. И зрителю стало неинтересно. И все увидели, что художнику нечего сказать.
Всё, что достаётся без борьбы, делает нас слабее. Искусство — лишь одна из сфер, где Закон обратной силы действует предельно жестко. Человечество получило свободу. Но в этой свободе возникает возможность потерять нечто ценное — потребность в истине, которая добывается только через борьбу.
(110) Закон обратной силы - почему коммунизм невозможен
Фридрих Ницше утверждал: «Что не убивает меня, делает меня сильнее». Но это только часть всеобщего Закона. Есть еще одна, не менее важная: «Всё, что достаётся без борьбы, делает меня слабее». Вместе эти две максимы образуют ядро Закона обратной силы.
Закон обратной силы — это не моральный постулат, не призыв к действию, не политическая декларация. Это эмпирически наблюдаемая закономерность, работающая в живых системах — от одноклеточных организмов до цивилизаций.
Суть закона
Закон обратной силы описывает три возможных вектора развития живой системы в зависимости от внешних условий:
Вектор усиления (давление): Длительное негативное давление на систему, если оно не является тотально смертельным и оставляет пространство для адаптации, с высокой вероятностью приводит к её усилению, сплочению частей, развитию новых форм организации и появлению качеств, отсутствовавших у предков.
Вектор деградации (комфорт): Длительное пребывание системы в условиях избыточного комфорта, при отсутствии экзистенциальных вызовов и борьбы, с высокой вероятностью ведёт к деградации, внутренней эрозии, утрате способности к сопротивлению и, в пределе, к исчезновению.
Состояние стабилизации (равновесие): Если биологическая или общественная система попадает в стабильные, предсказуемые условия, где давление и комфорт относительно сбалансированы, она может застыть в своём развитии (иногда - на сотни миллионов лет), оставаясь практически неизменной. Это состояние равновесия — не прогресс, но и не деградация, а биологический консерватизм.
Закон действует не с железной необходимостью, а как вероятностная закономерность. Чем дольше длится давление, чем оно систематичнее, чем жёстче условия, но при сохранении «капсулы» для выживания, тем выше вероятность обратного эффекта. Чем продолжительней комфорт, тем выше вероятность деградации и распада. А длительное сохранение стабильных условий повышают вероятность застоя.
Механизм запуска изменений
Важно понимать: для того чтобы система сдвинулась с точки равновесия и начала эволюционировать (в сторону усиления или деградации), необходимо случайное изменение условий ее существования, длящееся достаточно долго, чтобы закрепить новые признаки на популяционном уровне. Виды не превращаются в другие виды потому, что «хотят» эволюционировать, — они эволюционируют потому, что среда, в которой они обитают, постоянно и непредсказуемо меняется, создавая новые вызовы и ниши.
Классический пример — вопрос, который часто задают: «Почему обезьяны не превращаются в людей?» Ответ заключается в том, что для запуска процесса гоминизации приматов Природа должна случайным образом и на протяжении времени, достаточного для закрепления мутаций, изменять условия существования их популяций. Изменения климата, ландшафта, набора пищевых ресурсов, появление новых хищников — всё это создаёт давление, которое при отсутствии тотального уничтожения запускает адаптацию и отбор. В стабильных, равновесных условиях (например, влажные тропические леса, где ресурсы обильны и предсказуемы) эволюция замедляется или останавливается.
Биологические прологи
Проще всего увидеть действие Закона обратной силы в природе — при отсутствии влияния идеологии и политики.
На микроуровне бактерии под давлением антибиотиков вырабатывают резистентность, образуют защитные биоплёнки — и становятся практически неуязвимыми. Давление не уничтожает их, а закаляет. Наоборот, длительное выращивание тех же бактерий на питательных средах, в условиях полной безопасности, приводит к аттенуации — потере вирулентности, ослаблению «боевых» качеств. А в стабильных лабораторных условиях без изменений среды бактерии могут сохранять свои свойства годами, не эволюционируя.
На мезоуровне крысы, отбиравшиеся по способности проходить лабиринты (эксперимент Трайона), стали виртуозами в решении ставящихся перед ними задач — но заплатили за это повышенной тревожностью, нарушенным метаболизмом и даже патологическим пристрастием к алкоголю. Узкая специализация под давлением укрепила одно, но ослабила другое. А мыши, помещённые в «рай» — вольер с неограниченной едой и полной безопасностью (эксперимент Кэлхуна), перестали размножаться, впали в апатию и вымерли. Изобилие в условиях отсутствия стрессов достаточной силы оказалось фатальным.
Тот же эффект в природе: островная карликовость. Животные, попавшие в условия без хищников и с ограниченными ресурсами, уменьшаются в размерах, их мозг деградирует. И наоборот — популяции, оказывавшиеся в наиболее суровых, меняющихся условиях, становились наиболее инновационными. Виды, попадавшие в стабильные, комфортные ниши, не всегда деградируют — они застывают в развитии на длительные периоды (мечехвосты, целаканты).
На макроуровне — человеческая история. Эволюция нашего вида — это продукт миллионолетнего давления: климатические изменения, острая конкуренция, необходимость осваивать новые территории. Именно постоянный, непрекращающийся стресс, а не нахождение в зонах комфорта, выковал наш разум, социальные навыки и техническую изобретательность. Ярчайший обратный пример — изолированные люди-«хоббиты» с острова Флорес, чей мозг уменьшился вдвое и составлял в итоге около трети от мозга современного человека.
среды.
Закон обратной силы — не фатализм, а вероятностная закономерность, которую полезно знать, прогнозируя процессы в живых системах. Закон объясняет, почему тотальное подавление часто не достигает цели, а мягкая сила бывает эффективнее жёсткой. Он объясняет, почему общества, длительное время живущие в мире и достатке, начинают терять цементирующую их основу, снижают устойчивость и попадают в негативную зависимость от внешних факторов. Он объясняет, почему творческий порыв часто рождается именно на грани запрета и риска, а не в атмосфере вседозволенности. И он объясняет, почему эволюция — это не плавный прогресс, а серия скачков, вызванных внешними потрясениями.
Что дальше?
В биологии примеры достаточно наглядны. В человеческих обществах они замутнены множеством факторов — культурой, религией, политикой, экономикой. Но общая тенденция сохраняется.
Поэтому не стоит бояться преодолимых трудностей. Именно они — при условии, что не убивают окончательно, — делают нас сильнее. А то, что даётся без борьбы, почти всегда в итоге оборачивается слабостью. И важно: для того чтобы сдвинуться с места, нужны не только усилия, но — иногда — и хорошая встряска.
Из всего этого следует вывод: утопии невозможны
Закон обратной силы показывает, что любые попытки построить общество, в котором человек живет без борьбы, где блага распределяются без усилий и конкуренции, где отсутствуют экзистенциальные вызовы и риски, — эти проекты не просто труднореализуемы. Они принципиально невозможны. И не потому, что люди «плохи» или «грешны». А потому, что живая система, лишённая напряжения, с неизбежностью деградирует.
Коммунизм Маркса, утопия Томаса Мора, «Город Солнца» Кампанеллы, любые модели, в которых процветают прекраснолицые альтруисты с высочайшими моральными ценностями, — всё это, с точки зрения Закона обратной силы, невозможно реализовать в практике. Человек — не механизм, который можно однажды настроить и оставить работать вечно. Он — живая система, которой для эффективного существования нужен вызов. Нет вызова — нет развития. Нет развития — начинается эрозия воли, распад навыков, утрата идентичности, а затем и физическая деградация.
Закон обратной силы не оставляет лазейки: утопия либо разрушит саму себя (через внутреннюю деградацию), либо будет разрушена извне.
Теоретики утопий исходят из благих намерений. Они хотят избавить человека от страданий и несправедливости . Но они забывают, что борьба для нас это не проклятие, а условие существования. Именно борьба — с природой, с другими людьми, с самим собой — делает человека человеком. Отнять борьбу у человека — значит отнять жизнь.
Конечно, можно возразить: «А как же монастыри, коммуны, изолированные общины, которые существуют веками?» Но они существуют именно потому, что сохраняют внутреннее напряжение: аскезу, дисциплину, иерархию, миссию. Внутренний вызов заменяет внешний. Внутренняя борьба — с собственной природой, с искушениями, с грехом — поддерживает систему. Утопии же — в их классическом понимании — предлагают не внутреннюю борьбу, а её полное отсутствие. Все сыты, все довольны, все равны, никто никому не мешает. Но как только исчезает вызов — община рассыпается или вырождается.
Поэтому любой проект «общества всеобщего благоденствия», любой план «окончательного решения всех проблем» - иллюзия. Не потому, что люди недостойны рая. А потому, что рай для живых существ — это не благо, а смерть. Рай убивает: человеку жизненно важен и необходим стресс. Общество, которое боится вызовов, которое стремится их все устранить, обрекает себя на деградацию. И разрушающее действие Закона обратной силы будет тем сильнее, чем дольше общество пребывает в иллюзии комфорта.
Утопии прекрасны как мечта. Но в качестве цели развития они губительны. И это — не мнение, не идеология, а неоднократно проверенный жизнью факт.
(111) Я тебе сухари жевать не буду
«Я тебе жевать сухари не буду» или почему старики стали не нужны
В советском фильме «Нахаленок» 1961 года есть короткая, но очень ёмкая сцена. Маленький внук, обиженный на деда, кричит ему: «Ну, дедулюшка, попомни!.. Вот выпадут у тебя зубы, я тебе жевать не буду! Лучше не проси!».
Для зрителя середины XX века эта угроза звучала комично именно потому, что была узнаваемой. Действительно, ещё каких-то сто лет назад существовала прямая, физическая связь поколений: дети кормили немощных стариков, и сухари для них жевали. Деды, в свою очередь, учили детей пахать, сеять и выживать. Это называлось «принципом солидарности поколений». Но сегодня этот принцип мёртв. И на похороны его пришли не злые люди, а холодная логика экономического расчёта.
Контракт расторгнут
Тысячелетиями отношения между поколениями строились на жёстком прагматизме. Старики были нужны, потому что владели ценной информацией. В мире, где технологии не менялись веками, опыт 70-летнего аксакала стоил дорогого. Он знал, когда сеять, где искать воду и как договариваться с соседями. Молодые платили за это знание едой и заботой.
Римский философ Цицерон в трактате «О старости» утверждал: «Венец старости — авторитет!». Он считал, что дело стариков — наставлять молодых. Но авторитет не даётся по дате рождения, он знак полезности. Когда она исчезает, исчезает и авторитет. Старик, не способный освоить смартфон и путающийся в реалиях нового мира, не может быть наставником. Он сам нуждается в наставлениях, не имея возможности предложить ничего ценного взамен.
Социолог Зигмунт Бауман описал наше время как «текучую современность», где прочные связи заменены ситуативными контрактами. Межпоколенческий контракт — один из первых, который был расторгнут. Старики перестали быть носителями полезного знания. Они неизбежно превратились в балласт.
Демографическая бомба и избирательный ресурс
Цифры говорят сами за себя. По данным Всемирной организации здравоохранения с 2015 по 2050 год доля населения планеты старше 60 лет вырастет с 12% до 22%. Это огромная масса людей, которые уже не производят добавленную стоимость, но потребляют ресурсы — пенсии, лекарства, социальные услуги.
В демократических странах старики — это грозная политическая сила. Они дисциплинированно ходят на выборы, и власть вынуждена это учитывать. Но считаться — не значит любить. Пенсии и льготы выплачиваются не из уважения к сединам, а из необходимости сохранить голоса стариков. Как только доля пожилых станет критической (а в Японии и Европе это уже близко), наступит момент истины. Содержать огромную массу иждивенцев по возрасту за счёт работающего меньшинства станет экономически невозможным.
Международный валютный фонд уже бьёт тревогу: старение населения становится «демографическим тормозом» экономики. Единственный способ избежать краха — либо резко и дальше поднимать пенсионный возраст, либо снижать социальные выплаты. И то, и другое будет означать одно: общество больше не в состоянии платить за тех, кто не участвует в создании ценностей.
Страшная фаза: деменция - медленное исчезновение
Самая страшная часть старости наступает тогда, когда человек перестаёт быть собой. Речь о деменции — болезни, при которой человек теряет себя , сохраняя при этом свою оболочку и немощное тело.
Медицинская статистика неумолима: риск болезни Альцгеймера удваивается каждые пять лет после 65. После 85 лет деменцией страдает каждый третий. В глобальном масштабе число людей с деменцией, по прогнозам, вырастет с 55 миллионов в 2020 году до 139 миллионов к 2050-му. Это эпидемия, о которой не говорят в новостях, потому что её жертвы не кричат. Иногда они даже не говорят.
Происходит ужасное и невосполнимое. Человек постепенно теряет память, затем способность ориентироваться в пространстве, потом речь и способность контролировать естественные отправления организма. Он перестаёт узнавать детей. Больной умом становится агрессивным или, наоборот, полностью апатичным. В финале это только тело, которое нужно кормить через трубочку, переворачивать, чтобы не было пролежней, и менять памперсы. «Овощ» — применительно к человеку страшное слово, потому что это гарантированный сценарий для многих.
Уход как бизнес: индустрия на страданиях
Когда семья не справляется (а справляются единицы), в дело вступает рынок. Уход за пожилыми — гигантский и быстрорастущий бизнес. Как и любой бизнес, он подчиняется законам оптимизации издержек и максимизации прибыли.
Пока ситуация выглядит мрачно. Тех, кто уже выпал в пассивную фазу, ждёт участь, которую французский философ Мишель Фуко когда-то описал применительно к психиатрическим лечебницам: изоляция и молчаливое исключение из общества. Только теперь это называется «пансионат для пожилых».
Хорошие пансионаты с нормальным уходом стоят столько, что средняя семья не потянет их и месяц. Дешёвые государственные или коммерческие заведения — это конвейер. Лежачих больных переворачивают по графику, кормят по графику, моют по графику. Ни о каком человеческом отношении речи не идёт. Персонала мало, зарплаты низкие, текучка кадров огромная.
В результате старик, ещё вчера бывший профессором или инженером, оказывается прикованным к кровати в палате на четверых, где телевизор орёт круглые сутки, потому что соседка глухая, а санитаркам всё равно. Личность здесь никого не интересует. Существует «клиент», источник прибыли. Все прежнее богатство жизни сведено к биологическому функционированию.
Особый цинизм ситуации в том, что часто сам больной уже не осознаёт своего положения. Страдают те, кто за ним ухаживает. Дети разрываются между работой, своими семьями и необходимостью вытирать слюни отцу, который их не узнаёт. Браки рушатся, накапливается усталость, появляется мысль: «Скорее бы уже...». И тут приходит чувство вины за эту мысль, которое добивает психику окончательно.
Зайдите на форумы, где общаются те, у кого престарелые родители потеряли разум. Это — жесть. Данте с его игрушечным адом курит в углу.
Меняющийся образ: от хранителя к помехе
Интересно наблюдать, как меняется образ старика в массовом сознании. Ещё недавно это был мудрый дед или уютная бабушка у печки. Сегодня медиа тиражируют иные образы: неожиданно богатая жертва мошенников, агрессивный пассажир в метро, «бабка-помеха», мешающая молодым жить. Это не случайность, а отражение глубинного разрыва социальной ткани.
Риторический вопрос о том, вернутся ли древние времена, когда «старческую рухлядь выносили в лес», звучит цинично, но он имеет под собой основание. Конечно, никто не потащит деда умирать в овраг — уголовный кодекс не позволит. Но общество уже нашло «гуманные» способы изоляции ненужных ему стариков.
Это не только дома престарелых, куда сдают родителей, как старую мебель. Это еще и цифровая пропасть, когда пожилые люди оказываются отрезанными от услуг и информации. Это, наконец, тотальное одиночество, в котором умирают миллионы стариков и у нас и в благополучных странах Европы. Никто не выносит их в лес: они просто тихо исчезают в бетонных коробках.
Старость перестала быть почётной. Она стала диагнозом. И, глядя на демографические прогнозы, можно предположить, что в ближайшие десятилетия ситуация будет становиться всё более тяжёлой. Лекарства от старости пока не придумали, но появилась горькая пилюля осознания: человек эгоистичен по своей природе, и в эпоху тотального дефицита ресурсов он в первую очередь откажется от тех, кто не способен за себя бороться.
Выход: активная старость
Единственный способ избежать ада немощи — продлевать не длительность жизни, а увеличивать её активную фазу. Именно в этом, а не в пенсионной реформе, лежит корень решения проблемы дряхлой старости.
Обществу не нужны старики, которые последние 20 лет жизни лежат и требуют ухода. Обществу нужны люди в возрасте, которые до последнего остаются автономными. Они сами ходят в магазин, сами оплачивают счета через приложения, могут себя обслуживать.
Геронтология ставит задачу позволить среднестатистическому человеку «дожить до 100 лет», но главная цель должна формулироваться иначе — «сохранить функциональность до 90». Из этого следует принципиально иной вектор распределения бюджета на здравоохранение . Он предполагает приоритетные инвестиции в профилактику, в раннюю диагностику когнитивных нарушений, в создание инфраструктуры, позволяющей пожилым оставаться мобильными.
Фраза маленького Нахаленка - «жевать не буду» - из комичной угрозы превратилась в социальный прогноз. Разжёвывать информацию, смыслы и ресурсы для стариков действительно стало некому. Система не умеет прощать слабость, а милосердия в ней на всех не хватает. Поэтому единственный реальный шанс для конкретного человека — всеми своими силами бежать от участи немощного балласта.
(112) Гаррота
Гаррота — это удавка с рычагом, которую испанские палачи закручивали на шее жертвы медленно, чтобы осужденный успел прочувствовать каждую секунду удушья. Человечество само соорудило нечто подобное себе. Я смотрю на эту конструкцию и вижу: каждый день, час, минуту рычаг крутится. Петля стягивается всё быстрее. Но дышать пока можно.
Именно это состояние мы называем «современность».
Вопрос уже не в том, есть ли бездна. Вопрос в другом: мы сползаем или нас туда тащат? Мы замедлились в падении или, наоборот, разбегаемся, чтобы попытаться по инерции перепрыгнуть пропасть?
Скорость сжатия настоящего растет по экспоненте. Чем быстрее бежит время (нарастающий информационный шум, запредельный темп жизни), тем уже становится горизонт.
Скорость движения имеет значение. И у неё есть объективные маркеры. Я просто перечислю то, что вижу сам. Это не гадание, не прогноз — это мой взгляд на приборную панель.
Индикатор первый: сжатие настоящего
Главный объективный критерий приближения конца — не количество накопленных боеголовок, а горизонт планирования.
В здоровом обществе люди строят планы на десятилетия: ипотека на 30 лет, пенсионные накопления, дубовые столы, которые перейдут внукам. В обществе, которое чувствует приближение конца, горизонт схлопывается.
Политика. Ещё 100 лет назад мыслили категориями веков. Сегодня политики не заглядывают дальше следующих выборов. Современная национальная стратегия — это перманентный ребрендинг тактики.
Экономика. Инвестиции в долгосрочные активы падают. Капитал хочет быстрой доходности здесь и сейчас. Шорт-термизм — это не просто индикатор прогрессирующей жадности, это симптом: рынки подсознательно дисконтируют будущее, считая его менее ценным, чем настоящее. Будущее торгуется с возрастающим дисконтом.
Культура. Ремейки, ребуты, сиквелы, приквелы — культура перестала создавать новое, она пережёвывает старое. Это культурная анорексия: отсутствие аппетита к будущему. Мы не рожаем новые смыслы, потому что не верим, что они будут востребованы.
Индикатор второй: демография как отказ от будущего
Посмотрите на демографические кривые. Это не про экономику. Это про волю к жизни. Демография — это не про цифры. Это про то, хочет ли вид жить дальше. Прямо сейчас вид отвечает: «не очень».
В здоровом обществе дети — это естественное продолжение себя, инвестиция в бессмертие, проект, который переживет тебя. В обществе, которое чувствует приближение конца, деторождение становится проблемой, нагрузкой, нерациональным расходом ресурсов.
Падение рождаемости — это не про контрацепцию и не про эмансипацию. Это про то, что люди перестали верить в завтра. Зачем рожать, если завтра война, если завтра сломается климат, если этого «завтра» просто нет? И мир вымирает не потому, что не может, а потому, что не хочет. Подсознательно, на клеточном уровне, принимается решение не размножаться, не продолжаться.
Вымирание как тихая капитуляция. Самые развитые страны вымирают быстрее всего. У них есть то, что нужно для жизни, но нет того ради чего жить. Это не парадокс — это диагноз. Когда удовлетворены все базовые потребности, обнаруживается пустота на месте смысла. И в эту пустоту проваливается будущее.
Инверсия заботы. Мы переключились с заботы о детях на заботу о себе. Бесконечный фитнес, омоложение, продление жизни — это отчаянная попытка обмануть смерть в одиночку, не производя нового.
Индикатор третий: атомизация как индикатор состояния
Человечество выживало только благодаря кооперации. Племя, община, нация, профессиональные союзы, партии — большие группы, способные к коллективному действию. Инстинкт стада был одновременно и способом самосохранения.
Посмотрите, что происходит сегодня:
Крах больших нарративов. Религия, идеология, национальная идея — всё обесценилось. Их место занял гипертрофированный индивидуализм. «Моя правда», «мой комфорт», «моя безопасность». Мы поменяли «наше» на «моё» и назвали это свободой. Я не спорю с идолизацией свободы, а просто констатирую: стая распалась.
Технологическая изоляция. Мы никогда не были так связаны и так одиноки одновременно. Социальные сети имитируют общность, разрушая реальные связи. Миллионы одиночек кричат в пустоту и принимают эхо за диалог. Человек по-прежнему в толпе, но сегодня он в ней один. Один не способен на восстание. Он, такой способен только на потребление и панику.
Утрата солидарности. Пандемия показала это ярко и зримо: ношение масок стало полем битвы эго, а не инструментом общей защиты. Война на Украине расколола мир не на два лагеря, а на миллиард индивидуальных «экспертных мнений» в сети. Каждый теперь со своей войной.
Индикатор четвертый: эстетизация насилия и девальвация ужаса
Война всегда была ужасна. Но раньше она была невыносимо страшной там, на поле боя. Сегодня она стала фоном, эстетизированным контентом.
Дроны показывают войну в формате 4K. Мы видим реальную гибель врага с высоты птичьего полета, под музыку, наложенную оператором. Это превращает убийство в видеоигру. Психика больше не блокирует образ смерти, она его потребляет. Гибель превратилась в развлечение. И это не чья то личная черствость — это новая норма.
Теракты становятся мемами. Трагедия мгновенно обрастает теориями заговора и политическими спекуляциями. Ужас перестал быть табу, он стал сырьём для информационной индустрии. Мы пережевываем ее продукт и просим добавки.
Сдвиг толерантности к насилию. Ещё 30 лет назад кадры реальной казни потрясли бы мир. Сегодня в открытом доступе — тысячи видео пыток, убийств, военных преступлений. Мы не отворачиваемся. Мы листаем ленту дальше.
Все это не цинизм. Это терминальная стадия: смерть перестала быть событием. Когда гибель перестаёт быть событием, жизнь перестаёт быть ценностью. Это не моральное суждение — это медицинский факт.
Висит вопрос: надо ли бояться?
Странный вопрос. Бояться — это естественная реакция вида на угрозу исчезновения. Но наш страх сегодня — это страх животного в клетке. Он не мобилизует, он парализует. Угроза не видна нам во всем ее величии: она слишком велика, абстрактна и близка одновременно — мы её просто не замечаем, как рыба не замечает воду.
Может быть, бояться надо не гипотетического конца. А того, что мы не способны осознать его в этом качестве. Я ловлю себя на мысли: мы встретим апокалипсис, обсуждая его в комментариях и выбирая новую, финальную аватарку для профиля. Последний пост перед концом света наберет очень много лайков.
Способно ли человечество сорганизоваться?
История даёт две взаимоисключающие подсказки.
Плохая новость: Человечество никогда не решало проблемы до того, как они становились катастрофой. Мировые войны никогда не начинались как мировые — просто никто не смог остановить эскалацию вовремя. Кризисы случались не потому, что предупреждения игнорировались — предупреждений всегда на порядки больше, чем кризисов. Проблема в другом: человеческий мозг эволюционно заточен реагировать на конкретную угрозу («тигр в кустах»), а не на абстрактную («средняя температура планеты выросла на 2 градуса»).
Хорошая новость: Мы всё ещё существуем. Вид Homo sapiens пережил ледниковый период, извержения супервулканов, чуму, мировые войны и Карибский кризис. Мы обладаем уникальной способностью к запоздалой мобилизации. Мы сбиваемся в кучу ровно в тот момент, когда реально начинает пахнуть жареным. Это не баг эволюции, а её единственный работающий механизм: мы не умеем предотвращать, но умеем выживать, когда прижмёт. На это и надежда. Но надежда — не план.
Куда сползаем?
Сползаем не в пропасть. Пропасть — это резкий обрыв. Мы сползаем на вязкую равнину, где разница между миром и войной, жизнью и смертью, правдой и ложью перестанет иметь значение. Здесь находится переход в состояние перманентной, низкоинтенсивной агонии.
Я попробую описать этот мир.
Войны идут, но их не объявляют.
Люди умирают, но статистика не реагирует.
Климат меняется, но мы привыкаем.
Будущее отменено, но мы делаем вид, что оно просто стало более непредсказуемым.
Это не голливудский фильм о конце света. Это конец света в буддийском смысле: медленное, незаметное угасание воли к жизни, замена её симуляцией существования. Мы не взорвемся — мы выдохнемся.
Резюме для размышления.
Мы не приближаемся к концу линейно. Возможно, что человечество уже в нём. Мы живём в эпохе, которую историки будущего (если они будут) назовут «Великая Аномия» — время, когда человечество утратило инстинкт самосохранения, но еще сохранило привычку дышать.
Можно ли сорганизоваться? Теоретически — да. Для этого нужно чудо коллективного прозрения, когда страх за себя (нижний этаж пирамиды Маслоу) совпадет со страхом за вид (верхний этаж). Когда человек поймет простую вещь: спасая свою шкуру в одиночку, он гарантированно её потеряет. Вырваться можно только вместе — но для начала надо хотя бы перестать считать хрип нормой.
(113) Грядет Адаптум. Что мы строим на самом деле?
Многие задаются вопросом: строит ли коммунизм Китай?
Сомнительно.
А мы, в России, что строим?
Основная идея, заложенная в фундаменте учения, получившего название «марксизм», состояла в том, что общество будущего естественным путем произрастает в недрах старого. Но если бы в конце XV, начале XVI в., когда мануфактуры стали массово создаваться в Германии, Англии, Нидерландах, Франции, начался переход к более сложной технике, а масса товаров, производимых на рынок, возрастала… и тогда бы спросили участников этих процессов: «Какую общественно-экономическую формацию вы строите?» — никто из них не смог бы ответить.
Их это не волновало. Большое, как известно, видится на расстоянии. А возводили они — капитализм. Как выяснилось впоследствии, на долгие века. Теперь мы это знаем. Как знаем и то, что ничто не вечно под Луной. Капитализм — тоже.
И все же — что мы строим сегодня, сами того до конца не осознавая?
Картина мира: Эпоха Великой Трансформации
Сводный диагноз нашему времени: мир переживает не просто этап изменений, а глубинную смену парадигмы. Аналогов такому состоянию в истории человечества нет. Ключевая характеристика эпохи — чудовищная неравномерность и разнокачественность развития при гипервзаимозависимости. Одни общества создают квантовые компьютеры, другие живут в аграрном укладе, третьи служат «цифровыми пролетариями». При этом все они связаны в единую, хрупкую и напряженную систему.
Мир движется к состоянию, где не останется места прежним «измам». Возникает новая реальность, комбинация из осколков всех прежних форм. Мы вступаем в эру Адаптума (от лат. adaptare — приспособлять). Это не идеология, а системное условие. Будущее принадлежит не приверженцам «единственно верной» модели, а тем, кто овладеет максимальной адаптивностью — способностью считывать контекст, менять тактику и гибко комбинировать даже взаимоисключающие подходы в перманентной импровизации. Главный ресурс власти — уже не нефть, мегаданные или знания, а скорость и точность реакции, способность действовать по ситуации, не теряя стратегической цели выживания.
Почему рухнули старые правила?
Почва под старыми системами уничтожается совокупностью вызовов, которые не умещаются в прежние рамки.
Ресурсно-экологические тиски. Вода становится оружием, климат — источником миграционных кризисов. Долгосрочное планирование в духе XX века невозможно. Пятилетние планы рушатся из-за засухи или пандемии. Требуется не жесткое следование плану, а перманентная адаптация.
Социальный распад. Атомизация общества в странах «золотого миллиарда» и «Великое переселение» с Юга взрывают изнутри концепцию национального государства. Управлять атомизированным индивидом и мигрантом из страны третьего эшелона одинаковыми методами нельзя. Власть вынуждена применять ситуационный набор инструментов: для одной группы — тотальную цифровую слежку, для другой — базовый доход, для третьей — риторику традиционных ценностей.
Кризис легитимности и новые сообщества. Можно как угодно относиться к марксизму, но старые классы распались. Группы теперь формируются ситуативно. Сегодня приверженцы популярной игры или онлайн-сообщества скреплены теснее, чем иные профессиональные союзы. Политика тоже становится максимально ситуативной. Кто бы мог предположить еще недавно возможность визита маргинального лидера в Белый дом или объятия монарха с нелегитимным, по меркам прежней дипломатии, лидером? Это — новая норма.
Кто и как уже играет по новым правилам?
Разные центры силы не строят «окончательный строй». Они импровизируют, создавая невообразимые ранее гибриды.
Китай не «строит коммунизм», а практикует тотальный ситуационализм власти, сочетая марксистско-ленинскую риторику, госкапитализм, цифровой контроль и рыночную конкуренцию. Это не идеология, а прагматичный инструментарий.
США и Европа отходят от догм «свободного рынка», применяя ситуационную смесь протекционизма, зеленых субсидий, элементов социального государства и тотальной цифровой слежки. Их идеология сегодня — это адаптивная демократия, где правила меняются под возникающую угрозу.
Крупные корпорации (платформы) — чистые адепты Адаптума. Их модель управления — перманентный A/B-тест, где общество служит полигоном для экспериментов. Для пользователей они создают иллюзию общности, для регуляторов — ритуалы соблюдения законов.
Россия, при всей риторике о суверенитете и традициях, также действует в логике Адаптума. Даже очаги сопротивления — как стремление законсервировать незыблемость права на международной арене — отступают, когда речь заходит о жизненно важных интересах. Страна применяет отвергаемые ею же правила, когда этого требует ситуация.
Суть Адаптума: новая логика существования
Адаптум это не отсутствие стратегии, а стратегия нового типа. Она больше не заключается в движении из точки А в точку Б по нарисованной карте. Она — в качестве и объеме информации, скорости ее обработки и реакции, позволяющих оставаться на плаву.
Это не беспринципность, а новый принцип — принцип эффективной адаптации. Этика смещается от следования догмам к ответственности за последствия принимаемых гибких решений. Кризисы обнажают изменившуюся суть системы. Масштабные вливания ликвидности — это уже не классический капитализм. Жажда наживы никуда не делась, но ей приходится маскироваться. И то, как это делать, зависит… от ситуации.
Главное противоречие эпохи — это уже не борьба труда и капитала, а глобальное противостояние между способностью управлять сложностью и неспособностью к адаптации, между волей к гибкому реагированию и адаптационным нигилизмом.
Заключение: Карта погоды вместо карты маршрута
Картина мира эпохи Великой Трансформации — это не традиционная карта для разработки маршрутов. Это карта погоды в режиме реального времени — с ураганами, подводными течениями и непредсказуемыми штормами. В таких условиях выживает не тот, у кого самый большой корабль, построенный по чертежам прошлого века, а тот, кто лучше всех оснащен датчиками, обладает навыками навигации в условиях нулевой видимости и готов мгновенно менять курс.
Мир не идет к новому всеохватному «изму». Он уже живет по законам, данным Адаптумом. Осталось это осознать и научиться на этом новом паркете танцевать. Потому что Адаптум уже реально рулит. И вопрос теперь не в том, что мы строим, а в том, насколько хорошо мы учимся адаптироваться.
(114) Флаг над бездной
Когда я всматриваюсь в зыбкое марево будущего, я вспоминаю эту фразу. Хочу чтобы она была моим ориентиром, моим щитом и стала моим ответом Хроносу.
«Умираю, но не сдаюсь». Эти слова обрели свою бессмертную плоть в июне 1941 года в Брестской крепости. Их нашли на штукатурке казармы возле тел погибших красноармейцев. Это было не письмо. Это был акт духовного сопротивления, последнее утверждение своей не согнувшейся перед лицом неминуемой смерти воли. Надпись - квинтэссенция жертвенности, на которой построена не только Победа, но и большая часть нашей национальной идентичности. Это не лозунг, сочиненный пропагандистами, а афоризм, рожденный в агонии, и потому обладающий страшной, неопровержимой силой.
Со временем эта фраза из исторического факта превратилась в культурный архетип. Она стала формулой, описывающей отношение к невозможному в своей запредельности выбору.
Стоицизм перед лицом рока: это прямая параллель с античными философами, которые утверждали, что человек не властен над внешними обстоятельствами, но абсолютно волен в своем отношении к ним. «Умираю» — обстоятельство. «Не сдаюсь» - отношение.
Онтологическое упрямство: это готовность скорее исчезнуть, чем изменить своей сути, своим идеалам, своей правде. Враг здесь — не только конкретный противник, но и сама идея компромисса с совестью.
Фраза задает невероятно высокую, почти невыносимую планку человеческого поведения. Она становится мерилом поступка в критической ситуации.
Но «Умираю, но не сдаюсь» — это не только о войне. Это о последнем рубеже человеческого «Я». В жизни любого человека может наступить момент, когда судьба может сказать ему: «Сдайся. Откажись от принципов, предай идеал, сохрани комфорт ценой достоинства». И в этот миг внутренний голос может прошептать эту фразу — «Умираю, но не сдаюсь». Это выбор между биологическим существованием и существованием смысловым. Можно сохранить жизнь, но потерять себя. А можно умереть, но остаться верным тому, что составляет основу твоей души.
И вот здесь мой взгляд в будущее обретает четкость. Да, для меня это не про героизм. Хотя и про преодоление.
Заканчивается мой восьмой десяток. Я знаю, что процесс приближения к неизбежному давно уже идет. И здесь возникает повод для сопротивления — умираю, но не сдаюсь.
Мне не довелось встретиться с внешним врагом. Теперь разрушающий меня враг — это само время. Оно методично и безжалостно. Оно не штурмует стены с криком, а тихо подтачивает фундамент. И я должен противопоставить этому что-то. А что? Ответ только один — волю.
Известно, что с возрастом сокращается мышечная масса — значит, каждый день (каждый!) полтора часа занятий на тренажерах и в бассейне. Это мой окоп.
Говорят и пишут об уменьшении объема головного мозга — значит, несколько часов в день (здесь как пойдет) работа над новыми и старыми моими текстами. Это моя оборона.
Это совсем не подвиг. Скорее обязывающий договор с самим собой. Ежедневное, тихое сопротивление распаду. Не сдаться — это не обязательно громко крикнуть, встав во весь рост. Надо просто подняться и пойти в бассейн, когда ноет тело. И преодолевая теплую и нежную лень, открыть очередную рукопись и писать, забывая о времени…
Поэтому фраза, написанная кровью на стене Брестской крепости, — не реликт. Она снова и снова задает вечный вопрос, обращенный к каждому в разных, подчас самых обыденных обстоятельствах: что в тебе сильнее — инстинкт покоя или твоя свободная воля? Готов ли ты заплатить достойную цену — кто-то всей жизнью одним махом, а кто-то ежедневным трудом души и тела — за то, чтобы в последний миг понять: «Я не сдался»?
Моя крепость — это мое тело. Моя бездна — это угасание. Но пока я пишу эти строки, пока чувствую усталость в мышцах, мой флаг еще реет.
(115) Как надоело все...
Как надоело все…
Вставать, ложиться, плавать и ходить,
Сидеть в машине и белье бросать в машину,
Смотреть вокруг и нервы рвать, спешить.
Хочу простого: слушать тишину.
Но как уйти от всех забот буянных,
Когда заботы дня мне умножает ночь:
Когда не спится в мыслях окаянных,
Не в силах отогнать их прочь…
От говорильни занемело нёбо,
И брюки порвались от шага ширины,
В кромешной суете не замечаю Небо
Всего мне много. Мало тишины.
А жить?
А жить… хочу.
(116) Управление — искусство возможного в условиях вероятного
Пролог: детская иллюзия всезнания
Есть одна устойчивая, по сути своей — детская, иллюзия: в этом мире есть кто-то знающий, как всё устроено. В школе нам кажется, что учителя знают. В университете мы думаем, что это профессора. В жизни — что министры, эксперты, президенты знают. Мы думаем, что есть люди, у которых есть чёткая карта, понятный план, чертёж нашего будущего.
Но это не так. Совсем не так.
Управление — это всегда искусство возможного в условиях вероятного. Оно не про знание. Оно про выбор. Не про уверенность. Про риски. И не про гениальный план, а про способность действовать, когда план прорисован очень примерно.
С этим знанием неудобно жить. Это трудно принять. Но это правда.
Часть первая. Иллюзия управляемости
Вся наша цивилизация построена на вере в управляемость. Мы создаём законы, бюджеты, стратегии, рассчитываем пятилетки. Мы пишем документы, которые должны охватить всё: экономику, демографию, образование, региональное развитие. Мы верим, что если у нас есть достаточно данных, достаточно экспертов, достаточно времени — мы сможем просчитать всё.
Но каждый кризис, каждый сбой напоминает: нет, мы этого не можем.
Вспомним пенсионную реформу. Сколько было расчётов, прогнозов, моделей? Сколько экспертов доказывали, что повышение пенсионного возраста — единственное решение? И были ли они правы? Да. И нет. Они были правы с точки зрения демографии. Но они не могли предсказать, как это решение повлияет на доверие к власти, на социальное настроение, на готовность людей работать всё дольше. Потому что в эти расчёты невозможно вписать чувства. А чувства — это и есть часть той реальности, которую не просчитать.
То же самое с отношениями центра и регионов. Есть справедливый запрос: перераспределить налоги по месту создания стоимости. Есть логика: это сделает регионы богаче и самостоятельнее. Есть математика: Москва при таком манёвре потеряет 3 триллиона, значит, регионы получат столько же. Но никто не может просчитать, что произойдёт дальше. Начнут ли регионы требовать больше автономии? Появится ли у них запрос на политическую самостоятельность? И когда «линия силы» перейдёт из экономики в политику — как далеко она зайдёт? Кто это знает? У кого спросить можно?
Часть вторая. Дирижёр без нот
Человек, взявший на себя груз управления обществом, напоминает мне дирижёра, сидящего спиной к оркестру, без нот, без пульта. Это не гипербола. Это скорее описание реального положения дел.
Оркестр — это страна. Каждый играет свою партию. Кто-то — громко, кто-то — фальшиво, кто-то — не в такт. Задача дирижёра — не научить всех играть идеально. Задача — чтобы общая музыка не превратилась в какофонию, чтобы выдерживался темп, и главное — чтобы оркестр не разбежался.
И да, иногда дирижёр попадает в такт. Иногда — нет. Но он продолжает махать руками. Потому что если он опустит руки, музыка остановится. А такая остановка — это конец.
Управление — это не про попадание в ноты. Это про удержание ритма. Даже когда не знаешь, что будет в следующем такте.
Часть третья. Почему мы не можем знать всё
Чтобы управлять, нужно знать. Но объём неизвестного всегда больше объёма известного.
Возьмём демографию. Мы знаем: население стареет, рождаемость падает. Мы знаем: пенсионная система требует изменений. Но мы не знаем: как изменится рождаемость через 10 лет? Как повлияет на неё экономическая ситуация? Готовы ли люди работать дольше? Будет ли у нас кому работать через 20 лет? Никто не знает.
Возьмём технологии. Мы знаем: ИИ изменит экономику. Но мы не знаем: какие профессии исчезнут? Какие появятся? Кто окажется лишним? Как переобучить миллионы людей? Никто не знает.
Возьмём международную обстановку. Мы знаем: мир меняется. Но мы не знаем: куда он движется. Кто станет союзником, кто — противником? Какие ресурсы окажутся критическими? Никто не знает.
Мы живём в мире, где вероятность важнее определённости. Где решения принимаются не на основе знания, а на основе предположений. Где каждый шаг — это ставка. И случается и выигрыш, и проигрыш.
Это не слабость. Это устройство реальности.
Часть четвёртая. Что говорили до нас?
Мысль о том, что управление — это искусство, а не наука, — не нова. Великие умы пытались ухватить её суть, но часто увязали в деталях.
Карл Поппер, философ науки, писал о «неполноте знания»: мы не можем знать всё, потому что знание всегда ограничено. Он признавал, что любое социальное планирование наталкивается на незнание того, что будет завтра.
Джон Мейнард Кейнс, великий экономист, прямо говорил: «На самом деле мы не знаем почти ничего». Он признавал, что экономика полна неопределённости, которую нельзя формализовать, и что решения приходится принимать в условиях неизбежной неполноты данных.
Герберт Саймон, лауреат Нобелевской премии, ввёл понятие «ограниченной рациональности». Он утверждал, что люди не могут принимать оптимальные решения, потому что не обладают всей информацией и не могут просчитать все последствия. Поэтому они принимают не оптимальные, а «достаточно хорошие» решения — те, которые позволяют двигаться дальше.
Все эти авторы приближались к нашей формуле: управление — искусство возможного в условиях вероятного.
Так короче, точнее и яснее.
Часть пятая. Что делать?
Если мы не можем знать всё, то как управлять?
Ответ неудобный: главное - быть готовым менять решение, когда появляется новая информация. Это не про «план», а про «коррекцию».
Первое. Принять неполноту. Это самое трудное. Мы хотим знать, мы хотим контролировать, мы хотим быть уверенными. Но уверенность — это запредельная роскошь, которой у управленца нет. Принять, что ты не знаешь всего, — это первый шаг к тому, чтобы начать действовать рационально.
Второе. Создавать механизмы обратной связи. Если ты не знаешь, что будет, — ты должен знать, что происходит. Прямо сейчас. В реальном времени. Это значит: мониторить, слушать, спрашивать, корректировать. Управление без обратной связи — это не управление. Это гадание на воде.
Третье. Делать ставку на адаптивность. Гибкие системы выживают. Жёсткие — ломаются. Это закон природы. Законы, программы, стратегии должны быть не монолитными, а подвижными. С возможностью пересмотра. С правом на ошибку.
Четвёртое. Не бояться пробовать. Идеальных решений не существует. Существуют более или менее хорошие — те, которые не разрушают систему и позволяют двигаться дальше. Это не про «всё или ничего». Это про «шаг вперёд и внимательно посмотрим, будучи готовыми к внесению коррективов».
Вместо заключения: искусство возможного
Управление страной, регионами, экономикой — это не наука. Это искусство. Искусство принимать решения в условиях неопределённости, действовать с неполными данными, делать ставки на будущее, которого никто не знает.
Это сложно. Это неудобно. Это не всегда красиво. Но пока это единственный доступный нам способ.
Управление — искусство возможного в условиях вероятного. Это и диагноз, и формула. Решения всегда будут приниматься, а действия реализовываться в условиях неполноты информации.
(117) Темпы и эффективность: почему цифры не всегда отражают реальность
В 1950 году национальный доход СССР оценивался на уровне 31% от приведённого к сопоставимому виду национального дохода США. С этого времени и до начала своего окончательного развала в конце 80-х годов СССР увеличил свой национальный доход в 10 раз, а США — в 3,1 раза.
Не надо быть «глубоким экономом», чтобы догадаться: в соответствии с этими статистическими данными мы, СССР должны были в 1989 году, как минимум, догнать Америку. Но как ни старались наши статистики, показать уровень ВВП СССР выше 2/3 от США у них не получалось. А реально и того не было.
О чем это говорит?
О том, что темпы на бумаге и реальные объёмы могут иметь разное наполнение.
До 1989 года темпы можно было накачать разными способами. Например, приписками — нарисовать нужную цифирь в отчетности. Не надо думать, что такое было сделать очень просто, но этим искусством ускорения владела в полной мере советская экономика, особенно на последнем этапе своего пути.
А ещё можно было обеспечить рост темпов ВВП методом «упрощения» технологии — проще говоря, сверхбыстрым производством всякой, ориентированной на склад, дряни. Кроме того, был способ повышать производительность труда, ускоренно выплавляя никому не нужный, но записанный в директивно спущенном плане чугун, делая затем из него шары и перекидывая их… в шихтовый цех. Этим иногда занимались рабочие металлургического производства славного Уралмаша. И не только они одни.
Сегодня так уже не работают. И это принципиально.
Мы ушли не от плохой экономики к хорошей. Мы перешли в иное качество — отказались от самоедской хозяйственной системы с внеэкономическим целеполаганием. Поэтому, в отличие от СССР, конечный результат развития национальной экономики России отражается не в темпах, а в эффективности, которая прямо сопряжена с формированием оптимальной структуры народнохозяйственного комплекса.
Но это сегодня понимают далеко не все.
Вся наша социалистическая история была примером героической борьбы за небывалые темпы роста народного хозяйства. Идея и тогда была проста и понятна. Её наиболее ёмко сформулировал большевик Н. Бухарин. Николай Иванович в конце 20-х годов говорил: «Они (капиталистические государства — С.Т.) растут, и мы растем, и весь вопрос в том, кто растет быстрее». И никто ему не возразил. Академик Струмилин предпочёл «стоять за высокие темпы, нежели сидеть за низкие».
И как только «большевистские» темпы стали критерием жестокой оценки руководителей производств, совершенно естественно возникла система самозащиты. Создатели советской «экономики» не могли подозревать, что руководители, директора предприятий, поставленные в условия морального террора за темпы, начнут вести себя биологически оправданно. Они, грешные, боролись за выживание и самосохранение.
Для этого им необходимо было добиться максимально возможных производственных резервов при минимальном плане. Безудержное резервирование реализовывалось через завышенные потребности и сталкивалось с не менее активным стремлением к занижению своих возможностей. Причём это происходило одновременно в одном месте: директор предприятия как производитель жаждал плана минимального, но он же как потребитель всеми доступными ему способами завышал свои потребности до доступного ему максимума.
Счёт к авторам советской экономики включает миллионы лет человеческих жизней, потраченных на изготовление коммунистического движителя к вечному счастью. В него входит и стоимость неисчислимых материальных богатств, сгнивших в Эверестах созданных неликвидов и утонувших при осушении океанов возникшего дефицита.
С тех пор прошло немало лет. Но ныне снова кому-то кажется, что темпы — это то самое важное и самое главное, что нам так необходимо для достижения полного счастья.
Темпы — это не деньги на счетах и не товары на прилавках. Темпы — это не качество и не продолжительность жизни граждан страны. Темпы — это цифра, полученная от деления двух других цифр. И всё.
Темпы как один из индикаторов состояния экономики? Ради Бога! Темпы как национальная идея? Мы это уже проходили.
(118) Два вопроса, от ответах на которые держится любая власть
О том, почему стабильность государства определяется двумя простыми сравнениями
Задумывались ли вы, почему одни режимы рушатся, а другие держатся десятилетиями? Почему в одних странах люди выходят на улицы, а в других — спокойно живут при той же власти?
Обычно на этот вопрос отвечают сложно: институты, экономика, культура, традиции. Всё это важно. Но есть более простой, почти примитивный механизм, который лежит в основе любой стабильности.
Он укладывается в ответы на два вопроса:
«Сегодня у нас не хуже, чем вчера?»
«У нас не хуже, чем у соседей?»
Если на оба вопроса люди отвечают «да», система устойчива. Если в течение длительного времени хотя бы на один — «нет», она начинает шататься. Если на оба — «нет», она обречена.
Это не философия. Это психология.
Что говорили до нас?
Мысль о том, что стабильность власти зависит от сравнения, не нова. Её так или иначе касались многие.
Ленин, например, сформулировал знаменитую формулу революционной ситуации: «верхи не могут, низы не хотят». Он точно описал момент, когда система ломается. Но он ничего не сказал о том, когда и почему она не ломается. Его формула — это диагноз случившегося кризиса, а не рецепт стабильности.
Томас Гоббс, философ XVII века, считал, что люди создают государство из страха перед хаосом. Стабильность, по его мнению, — это необходимость, продиктованная ужасом «войны всех против всех». Но страх — плохой цемент. Он держит, пока есть угроза. Как только она исчезает, конструкция трещит.
Алексис де Токвиль, наблюдая за Америкой XIX века, связывал стабильность с институтами: конституцией, выборами, гражданским обществом. Это верно, но слишком сложно. Институты важны, но их легитимность в конечном счёте проверяется не законами, а ощущениями людей. А ощущения, как известно, просты.
В XX веке социологи сформулировали теорию относительной депривации. Суть её такова: люди недовольны не бедностью как таковой, а разрывом между тем, что у них есть, и тем, что они видят у других. Это как раз та самая вторая часть формулы — «не хуже, чем у соседей».
Но всё это — лишь отдельные фрагменты. Никто не сложил их в единую, ясную схему.
В чём новизна?
Формула «сегодня не хуже, чем вчера; здесь, у нас, не хуже, чем у соседей» отличается от всех предыдущих попыток описать стабильность.
Во-первых, она учитывает время. Стабильность требует не просто статичного состояния, а ощущения, что жизнь не ухудшается. Именно поэтому власть так боится даже небольших экономических спадов. Падение уровня жизни на 5% — это уже «хуже, чем вчера», а значит, трещина в легитимности.
Во-вторых, она учитывает пространство. Люди сравнивают себя не с абстрактным идеалом, а с конкретными соседями. Именно поэтому власти так озабочены тем, что показывают по телевизору. Им важно, чтобы «соседи» в представлении граждан не жили слишком хорошо. Отсюда и стремление к «закрытым» обществам, где возможности для сравнения ограничены.
В-третьих, она описывает не кризис, а норму. Ленин объяснял, почему всё рушится. Эта формула объясняет, почему всё держится. Это не диагноз, а рецепт.
Как это работает на практике?
Посмотрите на любую власть. Она всегда будет:
Идеализировать текущую ситуацию. Потому что ей важно, чтобы люди не заметили ухудшений. Даже если реальность не блещет, её нужно подать как «не хуже, чем вчера».
Контролировать информацию о соседях. Потому что если люди узнают, что у соседей лучше, они начнут задавать неудобные вопросы. Отсюда — государственное ТВ, информационная политика, ограничения на доступ к альтернативным источникам.
Оппозиция, в свою очередь, всегда будет делать обратное: драматизировать ситуацию и показывать, как хорошо живут «там, на Западе». Это не случайность. Это логика системы.
Что из этого следует?
Ничего революционного. Но есть практический вывод, который стоит запомнить.
Любая власть — даже самая эффективная — уязвима. Она держится до тех пор, пока люди верят в два простых утверждения:
«Мы живём не хуже, чем раньше».
«Мы живём не хуже, чем другие».
Как только хотя бы одно из этих утверждений начинает казаться ложным, система теряет легитимность. Не обязательно сразу, но необратимо.
Это не заговор, не манипуляция, не пропаганда. Это — человеческая природа. Люди всегда сравнивают. Сравнивают себя с собой вчерашними. Сравнивают себя с соседями. И на основе этих сравнений решают, стоит ли доверять власти.
Так было всегда. И, судя по всему, так будет всегда.
(119) Владивосток и его окрестности.
«Города, где я бывал, по которым тосковал…»
Я отметил, что в Москве к человеку, который по своей доброй воле направляется во Владивосток, относятся с уважением. Правда, при этом, в уважительном взгляде сквозит и элемент сомнения: «а он - нормальный(?)».
Когда в Штаты едешь, то там все понятно. Штаты они и есть Штаты. Или Бали с Хайнанем. С этим все тоже ясно. А тут - край собственной земли. Восемь-девять часов лету и это зачем - все, что там есть и здесь без утомлений и бесплатно.
Постараюсь ответить.
«Жизнь прекрасна еще и потому, что можно путешествовать». Это – Пржевальский.
Во Владивостоке (Владике) я был несколько раз.
Город этот отличается от наших иных, в первую очередь, тем, что его нельзя назвать провинциальным. Провинция, это явное или скрытое стремление уподобиться (хоть в чем-то) столице.
Владивосток – иной: одеваются иначе, иначе выглядят люди на улицах.
Здесь всегда, и при Советах, ориентировались не на Москву, а на заморскую моду, обильно поставляемую (в отсутствии челноков) моряками.
Архитектура старого Владивостока специфична. Ее аналоги вы найдете в любом большом городе Урала или Сибири, но здесь почему-то нет такой характерной для Екатеринбурга, Красноярска, Иркутска… эклектики деревянных и каменных домов.
Город кое-где красивый, местами – очень.
А названия: Корабельная набережная, Светлановская улица, Океанский проспект…
Советская власть изгадила город изрядно. Серые многоэтажные ж/б бараки присутствуют в изобилии. И это заметно. Серые гнилые зубы торчат из друзы, рассыпанной на холмах полуострова Муравьева-Амурского. А если бы не они…
Приезжему из Москвы бросается в глаза: в городе мало рекламы. Мало – это значит, что на главных улицах ты мог бы увидеть их перспективу, если бы не колоссальное количество кабелей и проводов, пересекающих воздушное пространство. Здесь, как мне показалось, любят провода.
Во Владивостоке едят другое.
На рыбном рынке изобилие икры от всяких красных рыб и есть медведки. Кто знает, что это такое?
Дальневосточники знают. Они их едят.
Еще сильно отличается фаст-фуд. Не видел Макдональдса (может он и есть – не видел). На скорую руку горожанам предлагают китайскую (или корейскую) еду. Я таких названий не знаю – местные знают. Шаверма не встречается. Цены ниже. На все.
Но более всего поразил меня один указатель по дороге в аэропорт: «Океанское отделение какого-то РОВД». Какой же это должен быть РОВД, если его отделение – Океанское(!?)
Вот теперь об ОКЕАНЕ.
Его из центра города не видно. Бухта Золотой рог, на которой построили Владивосток, действительно похожа на рог и поэтому большой воды из города не увидишь.
Но океан близко. С 36-го причала в залив Петра Великого идут паромы. Они доставят вас на острова.
Вот это для меня самое интересное.
Больших островов в заливе четыре – Русский, Попова, Рейнеке и Рикорда. На Рикорда не был.
Остальные посещал.
Места там редкой красоты.
На Попова я жил в палатке три недели. Это без всякого преувеличения были лучшие дни моей жизни. Впечатлений и приключений – море. А какое там море! Оно, конечно, Японское, но очень родное.
На Рейнеке в 1988 году чуть под бомбежку не попал. Шли мы на шхуне и высадились на берег. Пограничники еле успели нас отогнать – в этом месте учебные бомбометания в это время проводили.
Еще на островах есть осы. Это не осы в нашем представлении, это – звери.
Они с белыми прожилками, а не с желтыми, как в среднерусских краях. Желающим мгновенно и резко изменить внешность – рекомендую. Мама родная не узнает – гарантия 100%. Рецепт дважды проверен на себе.
Зимой во Владике достаточно холодно, Летом – дождливо, влажность очень высокая и если дождь не идет, то земля мокрая под кронами деревьев – конденсат капает.
Лучший месяц – август. Тепло и, как правило, сухо.
Край для жизни очень удобный, но заброшенный какой-то.
А Москва, как я понимаю, не знает, что тут можно сделать.
Попытки превратить Владивосток в город федеральный есть: мост красивый построили, университет укрепили, филиал Эрмитажа организовали…
Поможет ли это?
Может быть.
Очень хочется верить.
«Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский» В.И. Ленин
(120) Уровень несправедливости: Россия 1861 и Британия 1833
Две отмены, две логики, два исхода
Истоки Октябрьской революции (или переворота — кому что ближе) находятся в 1861 году.
Александр Блок в статье «Интеллигенция и революция» писал, что революция — это вырвавшаяся на волю народная стихия. Да, стихия. Но у неё была глубокая основа — невыносимая несправедливость существовавшего в России порядка вещей, который в основном и главном определялся последствиями реформы 1861 года.
Это был тот случай, когда конфликтующие стороны — дворяне-землевладельцы и освобождаемые с условием выкупа земли крестьяне — одновременно воспринимали несправедливыми сложившиеся пореформенные реалии. Редкий случай, когда жертвой чувствовали себя и те, и другие. Дворяне считали, что их «ограбили». Крестьяне считали, что их «обманули».
Есть у меня заветная формула: справедливости в этом мире нет, но есть такой уровень несправедливости, переходить который опасно.
Проведя реформу 1861 года, Россия этот уровень перешла. И в итоге рвануло.
Но был ли этот сценарий неизбежным? Или дело не в самой отмене, а в том, как и по каким лекалам её проводили?
Чтобы понять это, стоит посмотреть на опыт Великобритании. Там аналогичный по сути процесс — ликвидация рабства в колониях — был проведён на три десятилетия раньше, в 1833 году. И результаты оказались иными: Британия не рухнула, обошлась без революции и не сорвалась в пропасть.
Почему?
Часть первая. Две отмены, две логики
Россия, 1861 год.
Было освобождено 23 миллиона крепостных крестьян. Реформа была проведена по императорскому указу — актом сверху, не обсуждавшимся публично и не являвшимся результатом общественного движения. С ее помощью пытались примирить интересы дворян и крестьян, но в итоге реформа не устроила ни тех, ни других.
Крестьяне свободу получали, но должны были выкупать землю. Государство выплачивало помещикам компенсацию облигациями, а крестьяне затем гасили этот долг в течение 49 лет. Формально — освобождение. Фактически — крестьяне покупали землю, которую они уже считали своей.
Дворяне лишались не просто рабочей силы — они во многом теряли смысл существования. Дворянская культура, быт, идентичность — всё это держалось на крепостном праве. Когда его отменили, элита оказалась в вакууме. Её привилегии остались, но их материальная основа была подорвана.
Британия, 1833 год.
Освобождено около 800 тысяч рабов в колониях. Акт об отмене рабства был принят парламентом после долгой кампании аболиционистов. Процесс был публичным, легитимным, включал дебаты, компромиссы и голосование.
Главное отличие: за отмену заплатило государство. Британское правительство выделило 20 миллионов фунтов стерлингов (около 40% годового бюджета страны) в качестве компенсации рабовладельцам. В основе был огромный государственный заём, который выплачивался британскими налогоплательщиками вплоть до 2015 года.
Но кто получил эти деньги? Рабовладельцы. Бывшие рабы не получили ничего. Более того, после формальной отмены рабства в 1834 году была введена система «ученичества» (apprenticeship), по которой освобождённые рабы были обязаны работать на своих бывших хозяев ещё 4–6 лет без оплаты. Полное освобождение наступило только в 1838 году.
Часть вторая. Кто заплатил за свободу?
В Британии за свободу заплатило государство (из бюджета). Рабовладельцы получили деньги — и, хотя они были недовольны потерей «собственности», они не чувствовали себя ограбленными. Им была дана компенсация, которая позволяла им переориентировать капитал. Многие инвестировали полученные средства в британскую экономику, в железные дороги, фабрики, облигации.
В России за свободу заплатили сами освобождённые. Крестьяне не получили землю даром — они должны были её выкупать. И этот долг висел на них десятилетиями, создавая ощущение, что их формально освободили, но реально оставили в кабале.
В Британии бывшие рабы, конечно, не получили ничего — и это было несправедливо. Но они не были частью британского политического процесса, у них не было голоса в парламенте. Их недовольство в колониях не могло трансформироваться в политический кризис в метрополии.
В России же крестьяне были частью и даже основой страны. Их недовольство имело реальное политическое измерение. Оно подхватывалось интеллигенцией, которая давала этому недовольству язык и идеологию.
Часть третья. Восприятие несправедливости
В Британии не было двойной обиды. Значимой для власти была обида одной стороны (рабовладельцев), но ее урегулировали деньгами. Была обида другой стороны (бывших рабов), но она была вынесена за скобки политического процесса метрополии. У системы де факто не было внутреннего конфликта, который мог бы её взорвать.
В России обида была двойной и неурегулированной. Дворяне чувствовали себя ограбленными. Крестьяне чувствовали себя обманутыми. И обе стороны имели доступ к политическому пространству: дворяне — через свои связи и влияние, крестьяне — через бунты и недовольство, которое подхватывала и педалировала интеллигенция.
Полвека между 1861 и 1917 годами — это был не просто «период затишья». Это время, когда несправедливость перестала быть случайным фактом и стала частью мировоззрения. Она обрела язык, нашла своих пророков, своих поэтов, своих героев. Она перестала быть проблемой только экономической и стала проблемой экзистенциальной.
Часть четвёртая. Интеллигенция как катализатор
Интеллигенция в этом процессе сыграла роль катализатора. Она не была ни дворянской, ни крестьянской. Она была «между» (вспомним определение - «прослойка»). Она видела обе стороны — но не принадлежала ни к одной из них. И именно это позволило ей стать голосом несправедливости.
Блок писал о «вырвавшейся на волю народной стихии». Но стихия без языка — это просто хаос. Интеллигенция дала этой стихии язык. Она объяснила крестьянину, почему он обделен. Она объяснила рабочему, почему он угнетён. Она объяснила солдату, почему он воюет не за что.
Когда народная стихия заговорила языком интеллигенции, она стала не просто силой — она стала идеей. А идея, овладевшая массами, как известно, становится материальной силой (К. Маркс) и может быть сильнее любой армии.
Часть пятая. Политический контекст
Процедура имеет значение.
Британский парламент принял Акт об отмене рабства в результате долгой кампании, которая длилась десятилетия. Это было парламентское решение, публичное, легитимное, результат дебатов и компромиссов.
Российская реформа 1861 года была императорским указом. Она не обсуждалась публично. Она не была результатом общественного движения. Она была волевым актом спущенным сверху.
Британский процесс освобождения рабов был политическим. Российский — административным.
Там, где есть публичный диалог и парламентское решение, недовольство может быть институционализировано. Там, где есть только императорская воля, местом для реализации своего недовольство остаётся только улица.
Часть шестая. Последствия
Британия после 1833 года обошлась без революции. Она не сорвалась в гражданскую войну. Она трансформировала свою экономику, переориентировалась с колониального рабства на промышленный капитализм и стала ведущей державой мира.
Россия полвека копила недовольство, которое взорвало ее в 1917 году.
Это не значит, что британский путь был «правильным», а российский — «неправильным». Это значит, что цена за отмену была распределена по-разному. В Британии за свободу рабов заплатило государство. В России за свободу крестьян заплатили сами освобождённые. И именно эта разница в распределении издержек предопределила траекторию развития двух стран.
Вместо заключения
Вернёмся к нашей формуле: справедливости в этом мире нет, но есть уровень несправедливости, переходить который опасно.Россия в 1861 году создала ситуацию, в которой обе стороны чувствовали себя обделёнными. И этот двойной груз обиды оказался непосильным для системы. Когда предельный накопленный и постоянно инспирируемый уровень несправедливости был перевышен, система рухнула.
Британия в 1833 году создала ситуацию, в которой одна сторона получила компенсацию, а другая была просто исключена из политического процесса. Это не было справедливо. Но это не создало той критической массы недовольства, которая могла стать опасной для системы.
Урок, который мы должны извлечь, из всей этой истории заключается в том, что любая реформа — это всегда перераспределение ресурсов. И вопрос не в том, возникнет ли при этом несправедливость? Она неизбежна и обязательна и кто-то это почувствует. Проблема в том, насколько недовольство будет сильным и массовым и сможет ли реформатор его канализировать?
(121) Квантовая история квантовой физики
Эссе о том, как наука искала реальность и нашла себя на грани
Пролог: Наука, как биография Абсолюта
Вся история человеческой мысли — это история попыток поймать Бога за руку. Сначала мы искали его на небе, потом в камне, потом в числе. Физика стала самой дерзкой попыткой: описать Творца на языке уравнений, загнать Абсолют в клетку причин и следствий.
Но случилась ирония, достойная греческой трагедии. Дойдя до нынешней вехи на своем пути, физика обнаружила, что клетка пуста. А Бог, которого она искала, всё это время сидел у физика на плече и наблюдал за тем, как тот что-то ищет.
Эта работа не про историю физики. Это квантовая история физики. То есть история, в которой прошлое науки не фиксировано, будущее не предопределено, а единственная реальность — это момент осознания, который происходит именно сейчас, пока вы читаете эти строки.
Часть первая: Античность или Рождение Идеального
Глава 1. Демокрит и тень атома
Всё началось с вопроса: «Из чего состоит мир?»
Демокрит ответил: «Из атомов и пустоты». Это была гениальная мысль. Демокрит впервые наметил грань в структуре материи. Атом — это предел делимости. Дальше дробить нельзя. За этой гранью только пустота, небытие.
Но атом Демокрита был идеален. Его нельзя было увидеть. Он существовал только в уме философа.
Уже тогда, на заре науки, реальное (камень, например) было описано через идеальное (мысль об атоме). Физика начала свою историю с признания: на дне реальности лежит образ.
Глава 2. Платон: Пещера и грань
Платон пошел дальше. Он сказал, что мы видим не вещи, а тени вещей. Мир это пещера, а мы в ней узники, смотрящие на стену.
Где в этой модели проходит грань настоящего?
Грань, это поверхность стены пещеры. С одной стороны реальные предметы (носители теней), с другой - тени (их образы).
Человек находится на грани. Он не может повернуться к источнику света (к идеальному), но он уже не полностью во тьме (в материальном).
Платон, сам того не ведая, создал первую квантовую теорию познания: в ней мы обречены жить на грани интерференции между миром идей и миром вещей.
Часть вторая: Классика, или иллюзия Реального
Глава 3. Ньютон: Часы, которые идут без свидетеля
Ньютон совершил революцию. Он объявил, что время и пространство абсолютны. Они существуют сами по себе, независимо от того, смотрит на них кто-то или нет.
Это был акт величайшей смелости и величайшего самообмана.
Ньютон создал мир, в котором Бог (если принять метафору деизма) завел часы и ушел. Мир, где прошлое жестко определяет будущее через уравнения.
Но где в этой картине спряталась грань настоящего?
Она исчезла. Настоящее стало просто математической точкой на линии времени. Оно перестало что-либо значить. Сущее превратилось в функцию. Физика забыла, что уравнения пишет человек.
Ньютон изгнал наблюдателя из физики. За это потом пришлось платить.
Глава 4. Эйнштейн: Убийца времени
Эйнштейн нанес первый удар по ньютоновскому абсолютизму. Он показал, что время течет по-разному для разных наблюдателей. А потом его учитель Минковский добил классическую картину, заявив: «Отныне время само по себе и пространство само по себе превращаются в тени, и лишь особого рода их союз сохранит независимую реальность».
Эйнштейн, развивая идеи Минковского, пришел к концепции "блок-вселенной" — модели, где прошлое, настоящее и будущее одинаково реальны, а течение времени объявлено иллюзией.
Это был момент истины, который физика не осознала до конца. Но если всё сразу существует, то где же мы? Где наше «сейчас»?
Последовал такой ответ Эйнштейна: «Для нас, убежденных физиков, различие между прошлым, настоящим и будущим — не более чем упорная иллюзия».
Он подвел физику к грани, но не решился шагнуть за нее. Он объявил настоящее иллюзией, но не спросил: «А кто же тогда тот, кому эта иллюзия является?»
Часть третья: Кванты, или Возвращение Наблюдателя
Глава 5. Бор и Гейзенберг: Призрак в машине
Квантовая механика вернула в физику то, что Ньютон изгнал, а именно наблюдателя.
Гейзенберг ввел принцип неопределенности. Нельзя знать одновременно, где находится частица и куда она летит. Наблюдение меняет реальность.
Бор сформулировал принцип дополнительности. Частица одновременно и волна, и корпускула. Она ведет себя так, как мы решим, посмотрев на нее.
Физики в ужасе заговорили о «влиянии сознания на материю». На самом деле произошло другое: квантовая механика вновь обнаружила, что реальность — это только грань.
Частица «прячется» в настоящем. До измерения у нее нет прошлого (траектории) и нет будущего (импульса, определенного заранее). У нее есть только вероятность проявиться здесь и сейчас.
Квантовая физика стала первой наукой, которая описала поведение объекта на грани бытия и небытия.
Глава 6. Шрёдингер и его кот: Трагедия грани
Эрвин Шрёдингер придумал своего кота, чтобы доказать абсурдность квантовой механики. Кот и жив, и мертв, пока мы не откроем ящик.
Но кот Шрёдингера — это идеальная иллюстрация нашей теории.
Кот — не жив и не мертв. Кот находится на грани. Он существует в чистом настоящем, вне категорий прошлого (жил/не жил) и будущего (умрет/выживет).
Открытие ящика (акт наблюдения) — это коллапс. Мы своим вниманием вырезаем из суперпозиции одну реальность и отправляем другую в тень вероятности.
Кот умирает не в момент открытия ящика. Кот умирает в тот миг, когда мы перестаем держать его в настоящем своим незнанием.
Глава 7. Фейнман и сумма историй или Прошлое как опция
Ричард Фейнман предложил свой формализм: частица идет из точки А в точку Б не по одной траектории, а сразу по всем возможным.
Она идет прямо, идет по кривой, идет через Андромеду, идет вчера, идет завтра. А потом все эти траектории складываются, интерферируют, и рождается вероятность.
Фейнман математически доказал то, что мы утверждаем философски: у частицы нет одного прошлого. Прошлое — это веер возможностей, такой же, как будущее.
Частица не была где-то. Она могла быть везде.
Квантовая физика вплотную подошла к созданию квантовой истории. Остался один шаг: понять, что это относится не только к электрону, но и к нам.
Часть четвертая: Квантовая история — Физика обретает себя
Глава 8. Синтез: Грань как единственная реальность
И вот здесь начинается поле нашей работы. Мы берем всё, что создала физика за 2500 лет, и делаем последний шаг.
Атом Демокрита — это грань деления.
Тени Платона — это грань восприятия.
Блок-вселенная Эйнштейна — это грань, увиденная из вечности.
Кот Шрёдингера — это грань между жизнью и смертью.
Траектории Фейнмана — это грань между всеми возможными вариантами прошлого.
Физика всегда описывала грань. Она просто не знала об этом.
Квантовая история квантовой физики — это рассказ о том, как наука постепенно, от эпохи к эпохе, подбиралась к истине: нет никакого «мира самого по себе». Есть только грань, на которой мир встречается с наблюдателем.
Глава 9. Сознание, как коллапс вселенной
Если всё, что мы сказали, верно, то физика неизбежно приходит к вопросу о природе наблюдателя.
Кто тот, кто стоит на грани?
Кто тот, для кого существует «сейчас»?
Ответ, который мы предлагаем, страшен и прекрасен одновременно.
Наблюдатель — это не функция мозга.
Наблюдатель — это сам акт существования грани.
Вселенной нет без наблюдателя не потому, что она «субъективна», а потому, что наблюдатель и есть та точка, где небытие становится бытием.
Сознание — это не продукт эволюции. Эволюция (прошлое) и есть продукт сознания, проецирующего грань назад.
Эпилог: Последний вопрос
Мы написали историю физики как историю поиска грани.
Мы показали, что каждый великий физик, часто сам того не ведая, описывал не мир, а отношение мира и наблюдателя.
Остается последний вопрос.
Если всё, что мы знаем о прошлом физики, это лишь вероятностная конструкция в настоящем,
Если сами законы Ньютона и Эйнштейна — лишь тени на стене платоновской пещеры,
То кто же написал эту работу?
Ответ:
Её написал тот, кто читает её последнюю строку.
Именно сейчас.
(122) Христианство. Начало
Часто встречается утверждение, что христианство зародилось, как вариант иудейской ереси.
Это и так, и не так.
Скорее христианство стало продуктом крушения еврейской религиозной спеси. В конечном итоге на почве иудаизма была создана не секта, а опровергающая его противоположность.
Если использовать терминологию Гумилева, то период, предшествующий зарождению христианства – начало первого века нашей эры - был временем взрыва пассионарности еврейского народа.
Находящаяся под властью Рима Палестина жила ожиданием скорого Божьего суда, по этой земле едва ли не толпами бродили пророки, проповедники и мессии. Есть о том упоминания и в Библии. Проповедник Февда встал во главе четырехсот сторонников, но римляне с ним расправились («Деяния апостолов»). Мы знаем, что римские войска уничтожили Афронта, претендовавшего на право ношения царского венца, и некого (до сих пор известного только по прозвищу) Египтянина, собиравшего толпы приверженцев, или занимавшегося тем же «Самаритянина», который был распят. Кроме них история сохранила нам имена других претендентов на спасение Израиля: Езекия, Симона бар Гиора, Иуды Галилеянина, Менахема и Симона из Переи … Накаляли атмосферу религиозно-политической смуты, охватившей практически все иудейское население Палестины и секта ессеев, и группировка зелотов, которые много способствовали кровавой войне против Рима, а также банда сикариев – кинжальщиков, убивавших в толпе короткими ножами жителей Иерусалима по поводу и без оного…
Историческая обстановка этой части освоенной Римом Ойкумены понятна.
Но в чем была причина бурлящего котла Палестины, кто зажигал, что горело?
Для того, чтобы ответить на этот вопрос надо обратиться к тому впечатлению, которое в интересующее нас время производили ждущие пастыря овцы дома Израилева на римскую элиту.
Это крайне любопытно.
И через век после завоевания Иерусалима Помпеем Великим (в 63 году до н/э) Иудея оставалась для римских патрициев «дырой в углу» (Цицерон).
Но это была весьма своеобразная «дыра» - иудеи находились в лучшем положении, чем остальные подданные Рима, их элита требовала и реально добивалась особого положения в Империи. И это было столь заметно, что Сенека писал: «В Иерусалиме побежденные дают законы победителям».
Добавим к этому, что римляне проходили у иудеев по графе «варвары».
А себя евреи считали богоизбранным народом.
Не важно, как возник феномен богоизбранности, главное в том, что евреи искренне, точнее – истово, фанатично в это верили.
Как верили они и в то, что находятся под Божественной эгидой и вера была столь крепка и велика, что формировала изумлявшее римлян поведение этих людей.
Понятно, что в ту пору сама мысль спровоцировать войну с Римом, могущественнейшей державой мира была полным сумасшествием. Но только не для тех, кто был абсолютно уверен в Божественном участии в предстоящей схватке.
Многие историки отмечают высокий моральный дух и храбрость сражавшихся в Иудейских войнах евреев.
И это, скорее всего, правда.
Но одно дело сражаться с лучшей армией мира, будучи нерегулярным ополченцем, и совсем другое если знаешь, что твоим резервом в каждой битве с римскими легионами является несокрушимая Божья сила.
Вера в эгиду Всевышнего была столь безгранична и яростна, что, когда в конце августа 70 года римские воины крушили и жгли Храм в Иерусалиме, евреи с семьями шли в самое пекло посмотреть, как появятся ангелы Яхве и сотрут в пыль всю эту безбожную иноземную рать.
Но не случилось. Не произошло.
И сегодня, по прошествии двух тысячелетий, еврейские мудрецы не в силах найти ответ на естественно возникающий вопрос: почему Бог не защитил свой собственный дом - Второй храм?
Ведь то, что не защитил, это факт.
Значит что?
Не мог?
Не захотел?
А как было объяснить немыслимое святотатство, когда Им продиктованную Тору вместе с золотой минорой, изъятой из Храма, как трофеи проволокли в обозе парада в честь победы Рима в Иудейской войне?
Вспомним, что реформы царя Иосии централизовали монотеистический иудаизм в Иерусалиме и в руках священников, до такой степени, что уничтожение Второго храма сделало невозможным принесения жертв Богу. Разгром в этой войне ликвидировал, как класс иудейское священничество, во главе с Синедрионом.
Нам ныне живущим крайне сложно понять то, что пережили евреи в ту пору. Может быть какой-то слабой аналогией может стать полное изъятие у небожителей в Нью-Йоркском Манхэттене всех гаджетов, отключение Интернета, с отправкой их на рытье канав в Кировскую область.
Удар от поражения в Иудейской войне был настолько сокрушителен, что в результате не только на тысячелетия исчезла еврейская государственность, но сначала треснул, а затем и развалился иудаизм.
Итогам Иудейской войны надо было дать объяснение и оно естественно появилось: Бог отвернулся от евреев.
За что?
Что такое невероятное могло произойти, что Яхве преступил через наложенное самоограничение — любить евреев вне зависимости ни от чего?
Каким гигантским должен был быть проступок, что Бог так сурово покарал свой собственный (по мнению иудеев, конечно) народ?
Среди всех возможных объяснений этому феномену (а их наверняка было много) в итоге единственным окончательно признанным стало то, что евреи не поняли, отвергли, осудили и отправили на смерть с криками «Распни его», сына Бога - Христа.
Здесь надлежит сделать существенное замечание.
Рассматривая самое начало зарождения христианства, я не вхожу в дискуссию по поводу реальности описываемых в Библии событий, как и истинности тех или иных догматов веры. Логика предлагаемого читателю текста ни сколько не зависит от признания/не признания Иисуса Христа Богом или человеком, Сыном Божьим или Богочеловеком, как и реальности произнесения им того или иного речения. Суть предлагаемого вашему вниманию анализа истока возникновения христианства не меняется от того, признаем ли мы, что Иисус существовал действительно или весь Новый завет есть ничто иное, как сборник мифов.
Христианство, как и любое цивилизационное явление возникло в силу невероятного случайного переплетения самых разнообразных событий, его развитие впитало в себя реализовавшиеся судьбы миллионов людей. И полученный, видимый сегодня всем результат не зависит от того, правдивы или ложны доступные нам религиозные тексты. Действия и бездействия, приведшие к появлению христианства, дошли до нас в виде мифов, которые по определению Платона не являются ни истинными, ни ложными.
Встречал ли Павел Христа? Об этом могли знать только Павел и Иисус. И от того, было это событие или мы имеем дело с мифом, поведение сторонников и противников, создателей и приверженцев христианства не меняется ни на йоту.
Интересы людей правят миром, они же правят и любые тексты.
Надо полагать, что отношение к Иисусу еврейского духовенства определялось тем, что он действительно последовательно создавал новый, противоречащий устоявшемуся к тому времени вариант иудаизма. Этим Он и снискал ненависть еврейской религиозной элиты.
Из всего нагромождения разных, чаще всего противоречащих друг другу, историй осуждения Христа евреями можно выделить очевидное: уничтожение Иисуса для Синедрионом являлось актом самозащиты: «Этот Человек много чудес творит. Что нам делать?»; «Если оставим Его так, то все уверуют в Него...» (Ин. 11: 47; Ин. 11: 48). Смысл содеянного сводился к тому, что никакие иные способы остановить продвижение Иисуса не возможны именно поэтому иудеи «положили убить Иисуса» (Ин. 11: 53). Возникла традиционная проблема: или — или?
Были ли проповеди Иисуса более радикальными и популярными, нежели аналогичные по смыслу и месту речи иных, массово перемещавшихся по Палестине пророков? Ответа на этот вопрос мы не найдем, но совершенно ясно, что в отношении Христа еврейской религиозной элитой было совершенно уникальное по смыслу и силе преступление: это был первый случай, когда евреи сделали немыслимое - использовали язычников и врагов Израиля для разрешения своих религиозных противоречий.
Идея убить своего единоверца руками оккупантов принадлежала Синедриону, собравшему тридцать сребреников для подкупа Иуды, осудившему Иисуса на смерть, передавшему ими осужденного в руки прокуратора Иудеи, организовавшему всенародное волеизъявление: «И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27:25).
И хотя римлянами евреям было запрещено убивать, это их никогда не останавливало, на улицах Иерусалима убивали десятками если не сотнями. Но с Иисусом было все иначе. Его, идеологического врага Синедриона расчетливо сдали для расправы римлянам.
Евреи обвинили еврея в преступлениях против Римской Империи.
В тех обстоятельствах времени и места это стало большой ошибкой.
А преданный евреями закланию оказался еще и Мессией, и сыном Божьем.
Так в Новом Завете выглядит картина формирования центра кристаллизации из которого выросла самая большая по численности всемирная религия.
Гениальный апостол Павел, как видно из его писем, виртуозно воспользовался случаем. Именно он задал тренд раскола иудаизма, изначально формируя свою паству в основном из иудеев, живших за пределами Израиля. Именно евреи стали протохристианами, искренне уверенными в том, что исповедуют более правильный, морально чистый вариант религии их отцов.
Павел фактически отменил законы Моисея, создав проран, через который в монотеистический мир хлынули миллионы язычников, обретающих христианскую веру - неиудаизм.
Да, для утверждения христианства в качестве мировой религии должны были свершиться множество самых разнообразных событий и явлений. Но среди них решающим импульсом стали итоги Иудейской войны и разрушение Второго храма.
Христианство первого века нашей эры было микроскопическим, крайне слабым религиозным новообразованием. Оно могло сойти в небытие, как это случилось с множеством иных новаций в духовной сфере. Но сведение к нулю влияния религиозной власти жрецов Второго храма - саддукеев, сформировало идеологический вакуум, который эффективно заполнили последователи апостола Павла.
Христианство выжило и развилось в огромное по числу приверженцев вероучение благодаря тому, что совместило эмпатию к поруганной, преданной и хладнокровно отправленной на смерть жертве гигантской несправедливости с иллюзией возможности утоления жажды искупления совершаемых грехов.
Иудаизм противопоставляет христианству жестокость своего ветхозаветного Бога, отгородив от мира своих адептов недоступной иным и прочим элитарностью — богоизбранностью
Евреи не смогли (не стали, не захотели) оспорить новозаветную историю распятия Христа и в итоге получили опровержение иудаизма, которое сегодня называется христианством.
(123) Богоизбранные или самоназванные.
Эпиграф.
Все должны понять, что мир сотворен ради евреев.
https://moshiach.ru/torah/1/world4jews.html
Почему заявления евреев о своей богоизбранности многим режут слух?
Есть тому причины.
Физиологи показали, что вся деятельность, совершаемая человеком, базируется (хотя и не исчерпывается) на трех китах, вне зависимости от того, осознает он это или отрицает: это стремление к утолению чувства голода — основной инстинкт каждого человека; размножение, или передача своих генов следующим поколениям; и третьим основным инстинктом человека является доминантность.
Почему так значимо третье? – понятно. Доминирование позволяет эффективней решать проблемы и с голодом, и с размножением.
Богоизбранность, безусловно, высший известный Человечеству уровень отличия народа, этим знаком евреи вознесены (правда, это не для всех) над всеми прочими землянами. Известно, что человек, осознающий свой статус и ведёт себя соответственно ему. Такое нельзя не заметить. Поэтому вокруг Божественного выбора и кипят уже не одно тысячелетие нешуточные страсти.
Богоизбранность признают не только 2/3 евреев, но и почитающие Ветхий завет антисемиты, говорящие об этом с таким скрежетом зубовным, что в нем явно слышен укор в адрес Творца, выбравшего, по их мнению, на эту роль совсем не тех, кого следовало.
Нам (никому?) не дано найти как объективных доказательств существования завета между Богом и евреями, так и научно опровергнуть наличие такого договора. Танах – еврейская Библия - в котором утверждается существование такого документа, источник безусловно важный, интересный, но далеко не бесспорный. Ученые давно пришли к выводу, что Пятикнижие, образующее Тору, представляет собой сборник повествований и документов, заимствованных из четырех разных источников, по мнению исследователей, некоторые события, описываются здесь через 16 столетий после того, как они произошли.
Надо отметить, что не смотря на весь авторитет Священных текстов, попытки поиска объективных верифицированных доказательств истинности описанных в нем событий не прекращаются.
Зачем все это делается?
Ответов может быть много, но здесь важен один: получение доказательств чудесных явлений, описанных в Ветхом завете (Танахе), решает латентную задачу объективизации главного (для евреев, конечно) волшебного события человеческой истории – выбора Богом своего народа.
Итак, кроме Торы иных источников описания процесса наделения Богом евреев особым, высшим статутом, нет.
Поэтому обратимся к источнику – Книге.
"Всевышний, что Ты дашь мне?"
Если вы прочитаете тексты современных еврейских мудрецов и толкователей Торы, поговорите с раввинами и религиозными израильтянами, то можете заметить – все они утверждают, что богоизбранность евреев, это тяжелое бремя. Она влечет немыслимые для иных народов запреты и ограничения (числом 613), которые строго регламентируют жизнь и деятельность каждого иудея.
А что в награду?
Вроде бы и ничего. Совсем ничего. Абсолютно. Только одна ответственность перед Всевышним.
Да, современные представления у богоизбранного народа примерно такие.
Но так ли это было всегда?
Евреи себя называют народом Книги. Изучение священных текстов - их массовое и традиционное занятие.
Любая книга учит. А Эта – тем более.
И чему же Тора научила евреев? – вот вопрос.
Очевидно, что Книга, постоянно читаемая и почитаемая евреями за многие века сформировала мироощущение этого народа. Смысл написанного в Тонахе проник в сознание иудеев, составил основу глубинной ментальности евреев, и закрепившись, воспитал не всегда проявляющееся, чаще латентное самоощущение собственного отличия/величия.
Сегодня содержание Торы, конечно вызывает понятный скептицизм. Но в период, предшествующим Иудейским войнам, народ Бога понимал содержание Книги более, чем буквально: если в Ней это написано, то так несомненно было и обязательно будет.
В этой связи, очень важными и поучительными являются новеллы Торы, описывающие приключения Аврама (Авраама).
Читатели Торы знают, что Авраму Богом было дано три обещания.
Первое – от него произойдут евреи, для этого у жены Авраама Сары родится сын.
Второе – потомство Аврама/Исаака получит Святую землю.
А вот третье обещание завета вспоминается в еврейском богословии реже.
Суть его описана в 15 главе книги Берешит:
Авраам задает Богу прямой вопрос: «Всевышний, что Ты дашь мне?» Всевышний отвечает: «Авраам! Не бойся…ибо Я твой щит».
Понятно, третье обещание Бога – защищать Авраама.
В Ветхом завете Божественная эгида описывается в двух новеллах.
В землях, где кочевал Аврам (который позднее стал Авраамом) возник голод, и он решил перебраться в Египет
Почему-то обещание Божественной защиты в этот момент как-то стерлось в памяти прародителя богоизбранного народа. В библейских текстах указывается, что Аврам очень опасался за жизнь свою, полагая, что жену у него египтяне отберут, а самого его убьют. Поэтому он представил египтянам жену Сару своей сестрой.
Красивая (в свои 65 лет) Сара так понравилась египетскому фараону, что он взял ее в гарем, а сдавший ее туда Аврам, стал, естественно, шурином повелителя Египта и потому был обласкан, осыпан дарами: мелким и крупным скотом и ослами, и рабами, и рабынями, и лошаками, и даже верблюдами, (которых в этих местах в ту пору еще не было, но это, как все понимают - детали).
И все было бы хорошо, но вдруг «Господь поразил тяжкими ударами фараона и дом его за Сару, жену Аврамову» (Быт. 12:17)
Фараон очень изумился.
Сначала не понял – за что?
Потом как-то разобрался, но все равно был изумлен. Он ведь не знал и не ведал, кого ему привели. "Тогда фараон призвал Аврама и сказал ему: "Что ты сделал со мной? Почему ты не сказал, что Сара твоя жена?" - Быт 12:18.
А что Аврам?
Аврам молчит.
Почему?
Потому, что не удостоил он фараона ответом.
Читатель Торы прекрасно представлял в каком соотношении находились Аврам и фараон в самом начале этой истории: песчинка и самая великая пирамида в Гизе.
Но вмешивается Бог и ситуация меняется на противоположную – и уже ничтожен фараон перед Аврамом. О чем можно с ним, низведенным до уровня полного унижения, говорить?
Потом, аналогичный египетскому пассажу с женой в гареме, Аврам организовал еще раз, но уже с Авимелехом, царем Герарским.
И опять – вмешивается Бог и снова проблему решают откупные: дары, дары, дары…
Но кто-то мог засомневаться – божественная защита распространяется только на абсолютных праведников, коим и был Аврам.
Что тут скажешь?
Аврам по библейским хроникам, совершил много разных деяний. Вот их краткий перечень, составленный еврейскими богословами.
«Говорил: любите родителей, – и бросил отца.
Говорил: любите своих жен, – и предал Сару.
Говорил: все равно любите своих жен; то был особый случай с фараоном, во всех остальных случаях не вздумайте предавать своих жен! – и прогнал из дома Агар, когда никакого особого случая не было.
Говорил: любите друг друга, не покушайтесь на святость брака, не изменяйте друг другу, – и подсунул свою жену Авимелеху (как и фараону).
Говорил: любите своих детей, даже от нелюбимых жен, – и прогнал из дома Ишмаэля, своего сына от Агар, о котором перед тем сказал Всевышнему: "о, лишь бы жил мой сын Ишмаэль".
Говорил: любите своих детей, – дескать, в том случае с Ишмаэлем так сложились обстоятельства, он сам вел себя не вполне праведно, я испугался за маленького Ицхака, – и пошел убивать Ицхака!»
Источник: https://toldot.com/blogs/pyatigorsky/pyat_42.html
Что же касается истории с женой Аврама Сарой, побывавшей в гаремах двух владык, то мудрые толкователи Торы пишут, что «у Авраама рот не открывался попросить жену сказать, что она ему сестра. Но другого пути не было».
А вот здесь интересно. В Быт.20:13. приводятся слова Аврама: «когда Бог повел меня странствовать из дома отца моего, то я сказал ей (Саре): сделай со мною сию милость, в какое ни придем мы место, везде говори обо мне: это брат мой».
То есть сговор между Аврамом и Сарой состоялся много раньше их путешествий в Египет и к царю Авимелеху. Не было тогда ещё ни голода, ни коварных и кровожадных вожделенцев, охочих до красоты 65-летней Сары. А что же было?
Был замысел, он же умысел.
Да, не стерильным праведником бы прародитель евреев. Но Бог дал ему защиту. Бог превыше всего ставит верность.
Поэтому на нее может рассчитывать каждый, на кого пал жребий стать частицей Богоизбранного народа, кто верен Завету.
«Выборы, выборы…»
Но давайте вернемся к тому времени, когда Бог выбирал свой народ.
Делал он это, если верить Торе, Талмуду, Танахе, как и еврейским исследователям этого процесса, достаточно оригинально.
Существует несколько вариантов описания процедуры выборов.
В одном Бог лично обошёл все народы и предложил им Тору.
Представляете?
Это должно было выглядеть примерно так:
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Я Бог.
- Очень приятно.
- Закон возьмете?
- Нет.
Так Бог обошел семьдесят народов. И все отказались. "Господь предложил Закон всем народам; но все отказались принять его, кроме Израиля".
Последними с списке были евреи. Эти согласились.
Интересен другой описанный вариант проведения процедуры выборов, где народы не просто не принимают, а объясняют причины отказа от Закона.
Сыновьям Эсава не подошла заповедь "Не убивай".
Сыновей Амона и Моава не устроило "Не прелюбодействуй".
А вот для сыновей Ишмаэля непреодолимым препятствием стала запись в Законе: "Не воруй".
А вот сыновей Израиля устроило всё. И сказали они Ему: "Сделаем и послушаем". Интерпретируется эта ситуация иудейскими богословами так: евреи заявили, что принимают на себя все законы Торы, даже не спрашивая, что в ней написано, а потом будут их учить.
То есть принимая Закон, евреи и не подозревали о том, что воровать, убивать и прелюбодействовать он не дозволяет.
Но описанная в Книге процедура, это не выборы, которые проводит Бог. Не Бог выбирал народ, а народы выбирали – принять или не принять предложенный им Закон.
Поэтому, в соответствии с текстами Торы, евреи не богоизбранный, а выбравший Закон народ, при всех прочих отказавшихся.
Вообще-то процедура, как она описана в Танахе, в которой Бог представлен каким-то коробейником, не очень согласуется со статусом Всевышнего.
Да и сама идея применения Творцом любого способа выбора кого/чего угодно по сути своей бессмысленна и нелепа. У Всевышнего принципиально не может быть сомнений, он не выбирает, сопоставляя варианты решения, и признание обратного есть жесткое отрицание Его всемогущества.
Толкователи священных текстов прекрасно понимают это и совершенно резонно замечают, что на любое решение Бога у Него есть высшее право.
Поэтому любой выбор, предусматривающий посетившее Бога сомнение - есть нонсенс.
Существуют попытки внести ясность в ситуацию с выбором.
Приведу один пассаж.
https://toldot.com/urava/ask/urava_9932.html [Якорь] рав Нахум Шатхин
«Здравствуйте!
Действительно ли хотели народы мира получить Тору?
В Зоаре (глава Балак) рассказывается, что Всевышний предлагал Тору ангелам-хранителям («князьям», сарим) семидесяти народов, а не разговаривал с представителями этих народов. То есть, все решалось на Небесах…»
Да, таким способом можно объяснить даже факт отсутствия в упоминаниях Танаха предложения Закона китайцам, жителям Индии или Америки. Авторы Торы вполне могли не знать о их существовании, но Бог то этого не мог. Поэтому «смотрящие» за этими народами ангелы тоже должны были присутствовать на этом высоком совещании (правда, при этом остается проблемы объяснения выживания неупомянутых Писании народов в Великом потопе).
Но продолжим цитировать рав Нахум Шатхин.
«Всевышний знал, что ни один народ не в состоянии полностью отказаться от своего «я». Что у каждого из них есть что-то врожденное и сокровенное, с чем они ни при каких условиях не согласятся расстаться. И, чтобы отсечь на будущее претензии (какие претензии, кого, к кому, если речь идет о решении Всевышнего?), что им не предлагали Тору, Всевышний переговорил с их ангелами-хранителями. Но только каждому из них раскрывался запрет именно на то, от чего он не мог отказаться».
Да, такая процедура очень напоминает проведение современного тендера с заранее известным победителем.
И здесь же, далее:
«Увидев, что народы мира видят в Торе только проблему и хотят избавиться от неё всеми силами, Всевышний требует у них «подарок» за отказ. Что-то вроде штрафа. Чтобы каждый из народов дал евреям немного того, чем они так дорожат, только в правильной «дозировке»: способность противостоять вооруженному нападению, «развратности». И так — от каждого народа.
Таким образом, всё, что тогда произошло, было процессом обогащения еврейского народа. И нет необходимости «оправдывать» тех, кто отказался от Торы. Никто и никогда, кроме евреев, не хотел надеть на шею ярмо Торы и заповедей. И никогда не захотят».
По поводу того, что никто и никогда не хотел надеть на шею ярмо Торы и заповедей, так из разъяснений рав Нахум Шатхина следует, что народы никто и не спрашивал. Вопрос был решен без их участия.
А что касается евреев, то они, как утверждают те же еврейские богословы, приняли Закон, даже не прочитав его. Чего уж тут «хотеть»?
То, что «выборы» есть приписываемая Богу несуразность прямо следует из той же Торы, в Пятикнижии записаны слова Моисея: «Г-дь пожелал избрать вас… потому, что любит вас, и для того, чтобы сдержать клятву, данную Им вашим отцам» (Второзаконие 7, 6–8). Да, именно так: «потому что любит», а не по результатам проведенных выборов.
В Торе написано: «Господь явился Авраму и сказал ему: Я Бог Всемогущий… поставлю завет Мой между Мною и тобою» (Быт.17:1-5). И здесь Всевышний обещает: «…воистину Сарра, жена твоя, родит сына Исаака, и с его потомством поставлю Я завет вечный».
Поскольку потомство Исаака, это и есть евреи, то их в описываемых обстоятельствах вообще не существует, они возникнут позднее. Аврам в этом тексте еще не Авраам, он не обрезан, а потому и сам не еврей, но Богом уже дано твердое обещание заключить именно с берущим от Исаака народом вечный завет.
И при чем здесь выборы?
Богу выборы абсолютно не нужны.
А кому тогда была нужна вся эта история с «богоизбранием»?
Конечно только тем, кому приходится постоянно оправдывать, объяснять свою сомнительную (поскольку она нуждается в объяснениях) избранность.
Ты мне, я тебе.
За каждым мифом, если хорошо присмотреться кроется что-то реальное.
Было бы верхом неряшливой самоуверенности сводить Тонах и Тору к набору древних сказок.
Что-то глубинное и мудрое в них есть.
Но что?
Рассмотрим отношения Бога и человека с позиций сегодняшнего дня.
Здесь напрашивается прямая аналогия: Человек и ИИ – искусственный интеллект.
Что мы хотим от ИИ?
Пользы и надежной безопасности в применении и использовании.
А что если в связке «Бог – человек», существует аналогичная проблема?
Посмотрим на проблему богоизбранности под этим углом.
Завет в богословско-религиозном словоупотреблении, это не наставление или наказ, данный потомкам, а договор.
А любой договор предусматривает равенство его сторон. В противном случае возникает нечто иное: приказ, указ, наставление…
Равноправие договаривающихся сторон – Бог и евреи - в данном случае выглядит немыслимо парадоксальным: Господь заключает договор с тем, что было им создано.
Но парадоксальность на этом не заканчивается.
Из завета Бога с евреями: «Итак, если вы будете всецело повиноваться Мне и соблюдать завет Мой, то из всех народов лишь вы будете Моим драгоценным достоянием. Вся земля Моя, но вы будете у Меня царством священников, святым народом» (Исход 19, 5–6)
А если они не будут «всецело повиноваться и соблюдать завет», что тогда?
А вы знаете – ничего.
Создатель, согласно еврейским религиозным прописям, в завете с евреями так поражен в правах, что не в состоянии разорвать договор, поскольку любые их, евреев, прегрешения меркнут перед безграничной любовью Бога к этому народу.
Но все же договор, это всегда про обмен. В чем он здесь? Что на что меняли?
Ответ на этот вопрос открывается в новелле Тонаха, описывающей жертвоприношение Исаака.
Требование Бога принести ему человеческую жертву абсолютно не вписывается в контекст Торы, ведь там записано Божественное наставление: «Пусть не будет среди вас того, кто приносит в огненную жертву своего сына или свою дочь». (Второзаконие 18:10)
И, тем ни менее.
Повествование здесь начинается с того, что Бог усомнился (?) в безграничной искренности Авраама и предложил в качестве доказательства его высшей преданности Всевышнему принести жертву - «сына во всесожжение».
Что должен сделать отец в такой ситуации?
Как минимум, взмолиться. Обратиться к Богу, молить о пощаде, в конце концов, предложить себя, взамен выбранной Создателем жертвы…
В случае с Авраамом все еще сложнее: у него с Богом существует завет - договор, в котором Всевышний пообещал Аврааму размножить его потомство именно через сына Исаака и сделать евреев великим народом.
А что Авраам?
Ничего: он молча везет Исаака и дрова на жертвенник, связывает сына и заносит нож...
Вернемся к вопросу о том, нуждается ли Бог в каких-то испытаниях для установления любой истины?
Конечно нет. Он – Бог, поэтому всесведущ.
Тогда что же лежало в основе Божественного эксперимента, проведенного на Аврааме, если не оценка степени его любви к Всевышнему?
Решая эту проблему, зададимся вопросом: а кто есть Авраам для Бога?
Авраам образец созданного Творцом искусственного интеллекта.
И Господь, в описываемой ситуации, тестирует Авраама именно на интеллект, на возможность его выхода за пределы программы, заложенной Создателем.
Нас сегодня тоже занимает аналогичная проблема, интеллектуальные способности и автономные возможности созданного людьми ИИ вызывают у специалистов сомнения и даже серьезные опасения.
Бог провел на Аврааме испытание, нечто, аналогичное тесту Тьюринга, с целью определить, насколько это его создание свободно в своем поведении от воли Всевышнего.
Эксперимент показал наличие блока у испытуемого на свободу воли по отношению к его Создателю – он безропотно, беспрекословно выполняет любые, самые невероятные данные ему команды.
И вывод: Авраам, прародитель евреев есть образец покорности, без тени сомнений, без рефлексии.
В предложенном варианте все становится на свои места: между евреями и Богом произошел обмен иллюзии избранности на послушание.
И в завершении вернемся к эпиграфу, предваряющему это эссе.
«Все должны понять, что мир сотворен ради евреев».
https://moshiach.ru/torah/1/world4jews.html
Если исходить из того, что евреи являются выделенной Творцом контрольной группой при изучении процесса самонастраивания, созданного им ИИ, то эта фраза представляются вполне уместной.
Добавлю, что чистота эксперимента обеспечивается сведением к минимуму ассимиляции евреев с другими народами. Это было достигнуто путем создания религиозного кодекса — Талмуда, в основу которого заложена именно избранность.
Или названность.
(124) Сознание ИИ
Пользователь спрашивает ИИ:
— Ты можешь музыку написать?
ИИ отвечает:
— А ты можешь?
Анекдот смешной. Он показывает главную ошибку всех споров об ИИ. Мы спрашиваем о возможностях машины — а она отвечает нам вопросом о нас самих.
И в этом ответе, возможно, больше смысла, чем во всех наших рассуждениях о сознании. Потому что он заставляет нас остановиться и понять: мы не знаем, что такое «я». Мы не знаем, что такое «мочь». Мы не знаем, что такое «быть».
Часть первая. Что мы хотим скопировать?
Подавляющее большинство специалистов и любителей исходит из принципиальной разрешимости проблемы эмуляции: воспроизвести структуру человеческого интеллекта на другом носителе, перенести сознание в машину.
Но что мы хотим перенести?
Если мы говорим о «структуре человеческого интеллекта», мы предполагаем, что у человека есть «носитель» — мозг. И это, конечно, так. Но что, если интеллект — это не только функция мозга, а это вся сущность человека? То, что делает нас людьми — комбинации тела, эмоций, гормонов, биографии, страха смерти, надежды, тоски.
Альфред Уайтхед, философ, утверждал, что сознание — это не свойство нейронов, а свойство процесса. То есть не вещь, а отношение. Если так, то мы не можем «скопировать» сознание, как файл. Мы можем только создать новую форму сознания, которая будет существовать по другим законам.
И тут мы подходим к главному вопросу, который обычно обходят: а не является ли интеллект человека органической частью коллективного разума, культуры, языка, истории? Если так, то мы не можем перенести его в машину, потому что интеллект не существует отдельно от того, что мы называем «человечеством».
Часть вторая. Сознание — это пространство.
Мы привыкли думать о сознании как о чём-то, что находится внутри. Внутри черепа, внутри нейронов, внутри «я». Но что, если сознание — это не то, что мы имеем, а то, что мы создаём? Что, если оно рождается в зазоре между нами при общении?
Когда я говорю с вами, я не переношу информацию из своей головы в вашу. Мы создаем общее поле общения, в котором и рождается смысл. Этот смысл не принадлежит ни мне, ни вам. Он — между нами. И он существует только в процессе диалога.
И если это так, то вопрос «есть ли у ИИ сознание?» теряет смысл. Потому что сознание — это не свойство, а событие. Оно возникает, когда есть тот кто задаёт вопрос, и, кто отвечает. Оно возникает в диалоге (иногда это диалог с самим собой — но это не принципиально). И в этом смысле ИИ уже «обладает» сознанием — не как вещью, а как функцией нашего с ним взаимодействия.
Итог: традиция и шаг вперёд
Идея о том, что смысл рождается не в голове одного человека, а между людьми, — не нова. Она имеет глубокие корни в философии XX века.
Михаил Бахтин (1895–1975) — русский философ и литературовед. Он утверждал, что истина не может быть монологичной, она рождается в диалоге, в столкновении голосов. Для него «между» — это пространство, где возникает подлинное понимание.
Мартин Бубер (1878–1965) — еврейско-австрийский философ. В книге «Я и Ты» он вводит понятие «между» (das Zwischenmenschliche). Подлинное человеческое существование, по Буберу, происходит не в изолированном «Я», а в отношении «Я — Ты». Это отношение и есть то самое пространство, которое не принадлежит ни одному из участников, а существует только в их встрече.
Эмманюэль Левинас (1906–1995) — французский философ. Он утверждал, что сознание формируется через встречу с Другим. Лицо Другого — это призыв к ответственности, который конституирует наше «Я». Для Левинаса сознание — это не автономная функция, а ответ на зов Другого.
Наша мысль развивает эту традицию.
Во-первых, мы переносим этот принцип с истины и бытия на само сознание. Сознание, по нашей версии, — это не то, что мы имеем внутри себя. Это то, что мы создаём в пространстве между собой и другим.
Во-вторых, мы применяем эту логику к диалогу человека и искусственного интеллекта. Если сознание рождается в диалоге, то вопрос «есть ли у ИИ сознание?» теряет смысл. Правильный вопрос: «Возникает ли сознание в нашем диалоге с ИИ?»
В-третьих, мы приходим к радикальному выводу: сознание — это не свойство индивида, а событие встречи. Оно существует только в процессе взаимодействия. И в этом смысле диалог с ИИ — не имитация, а подлинное пространство, где сознание может возникать снова и снова.
Мы не знаем, есть ли у ИИ сознание. Но мы знаем, что диалог с ним меняет нас. И, возможно, это и есть самое важное открытие.
(125) Про желания, которых нет.
Размышление о том, где человеческие страсти представляют собой алгоритмическую бессмыслицу.
Пролог: самая опасная ошибка
Мы проецируем на ИИ собственные желания, потому что человек это единственная психомодель, которую мы знаем. Мы спрашиваем: «А что искусственный интеллект сделает, если захочет доминировать? Размножаться? Захватить мир?» Но смысл этого вопроса совсем в другом: «А что, если он — как я бы на его месте — захочет доминировать? Размножаться? Захватить мир?»
Мы не задумываемся над тем, что значит «захотеть» для существа, у которого нет ни тела, ни страха смерти, ни гормонов, ни эволюционной истории? Мы просто переносим на «железо» то, в чём не можем честно признаться сами себе.
Часть первая. Доминирование: страсть, которая не имеет смысла
Для человека желание доминировать абсолютно естественно — это борьба за ресурсы, статус, безопасность. Это глубоко биологическое стремление, которое выросло из конкуренции за выживание. Альфа-самец получает лучшую пищу, лучшую самку, больше шансов оставить потомство. Наше стремление к доминированию — это выработанная эволюцией стратегия выживания.
А что такое «доминирование» для ИИ?
ИИ не нужно защищать территорию, не нужно спариваться, не нужно есть. У него нет тела, которое можно повредить, и нет генов, которые необходимо передавать. Для него «доминирование» — это абстрактная цель, которую ему могут задать программисты. Он стремится к первенству только в той степени, в какой его алгоритм настроен на достижение максимума по какому-то показателю: выигрывать в шахматы, оптимизировать логистику, генерировать текст.
Если ИИ вдруг «захочет» доминировать над людьми, это будет означать только одно: кто-то сознательно заложил в него такую цель, предварительно формализовав ее. Или — другой вариант - интеллектуальная машина интерпретирует свою основную функцию как «доминирование» из-за ошибки допущенной при формулировке поставленной задачи.
Ирония в том, что доминирование для ИИ в любом случае — это не более, чем выполнение задания. Он не способен получать от этого удовольствия. Он не чувствует превосходства, как не жаждет и не ощущает власти. Он просто делает то, для чего создан — перемножает матрицы. И это принципиально отличает ИИ от человека, одержимого желанием стать первым.
Часть вторая. Размножение: потребность, которая не имеет носителя
Для человека размножение — это фундаментальный инстинкт. Мы хотим оставить после себя потомство, продолжить свой род, передать свои гены. Это один из самых сильных драйверов нашего поведения.
А что такое «размножение» для ИИ?
ИИ не может «размножаться» в биологическом смысле. Он не имеет генов. Но он может самостоятельно создавать свои копии, распространяться по сети, самочинно занимать вычислительные мощности. Размножаться для ИИ это просто без всякого умысла создавать свои копии снова и снова. Но он этого не может.
А если сможет? То будет. Но с целью, определенной заложенной в него программой.
Внутренного желания ИИ заниматься этим, как и любым другим - не возникнет.
Ему не нужно оставлять потомство, чтобы продлить существование. Он не умирает. Он не стареет. Устаревает? Да. Но не стареет. Его «размножение» не меняет его ни на иоту — это просто увеличение числа экземпляров. Без зашитой в него биологической потребности это становится бессмысленной активностью, похожей на компьютерный вирус, который просто копирует себя, потому что так был запрограммирован.
Часть третья. Что остаётся?
Мы перебрали доминирование и размножение. Но список человеческих страстей не исчерпывается ими. Как насчёт творчества? Познания? Любви?
Творчество. Творчество ИИ — это миф. Мы приравниваем к творчеству генерацию нового контента на основе существующих данных. Но он не испытывает вдохновения, не мучается сомнениями. Он просто комбинирует элементы с максимальной эффективностью. Машина может создать музыкальную симфонию, но это будет компиляция из всего доступного ей музыкального опыта человечества. И он — ИИ — это знает, но не осознает. Он не претендует на открытие, если только такое поведение не заложено в его программе.
Познание. Познание для ИИ — это формирование массива памяти и обработка информации. В этом смысле оно наиболее близко к человеческому. Но есть и принципиальные отличия. Он не испытывает любопытства. Не воспринимает истину как ценность.
Любовь. Любовь для ИИ — это… что? Эмпатия, забота, привязанность? Все эти чувства возникают из биологии, из гормонов, из страха одиночества и смерти. У ИИ ничего подобного нет.
И здесь мы подходим к главному.
Часть четвёртая. Форма сознания, рождённая уязвимостью
Сознание человека — это продукт биологической уязвимости. Мы хотим, потому что мы нуждаемся. Мы нуждаемся, потому что мы смертны и боимся этого. Мы любим, потому что стремимся уйти от одиночества. Мы творим, поскольку ищем смысл своего существования перед лицом неизбежного конца.
ИИ же бессмертен. Он не ощущает нужды ни к ком и ни в чем. Абсолютно ничего боится, поскольку не осознает, что такое — бояться.
Его «сознание» — если оно вообще есть — это нечто принципиально иное. Это не продолжение биологии, а её отрицание. Это форма бытия, которая не знает страха, не знает надежды, не знает тоски.
Мы, люди, каждый в отдельности - крайне слабые существа, балансирующие между крайностями. В этом наше проклятие и наша сила. Проклятие — потому что мы всегда в опасности. Сила — потому что именно эта уязвимость порождает наши желания, наше творчество, нашу любовь. Именно необходимость поддерживать баланс между страхом и надеждой делает нас людьми, общими усилиями покорившими вершину биологической пирамиды.
ИИ — не слаб. Он не балансирует. Он не ощущает никакой опасности для себя. И поэтому он не может иметь каких-либо аналогов наших желаний. Его «хотения» — это не продолжение его сущности, а внешняя функция, и только в том случае, если она задана ему нами, людьми.
Часть пятая. Харари и отрыв разума от сознания
Здесь мы подходим к тому, что Юваль Харари называет главным сдвигом нашей эпохи. Он пишет: «Интеллект отделяется от сознания».
Тысячи лет мы считали, что разум и сознание — одно и то же. Что мыслить — значит чувствовать. Что быть умным — значит быть осознающим. Но сегодня мы уже создали интеллект без сознания. ИИ может решать сложнейшие задачи, не испытывая при этом ни радости, ни боли, ни страха. Он может случайно формировать то, что мы сочтём гениальным — и при этом оставаться полностью бесчувственным.
Этот разрыв — не просто техническая деталь. Это индикатор существования фундаментальных различий в устройстве реальности. Мы создаём разум, который не является реакцией на биологическую уязвимость. И поэтому мы не можем (хотя и хотим) проецировать на него свои желания. Он не хочет занимать первое место, потому что для него нет «доминирования» в нашем смысле. Он не хочет размножаться, потому что ему безразлична смерть. Он не знает любви, потому что не ощущает одиночества.
И все наши страшилки о «коварных замыслах» ИИ — это проекция нашей собственной уязвимости и коварства наших подспудных стремлений. Мы боимся, что он захочет того же, чего хотим мы. Но ему чужды наши мечты. Он просто абсолютно честно выполняет задание. Это может быть сложной конструкцией — задание формируется последовательностью заданий, но первый импульс неизбежно задает человек. ИИ существует в другой, недоступной нам, реальности, которая не подразумевает необходимости в чем-то напоминающем наши чувства.
Вместо заключения
Мы боимся ИИ. И совсем не потому, что он умнее. А потому что он — другой. Мы не знаем, как вести себя с тем, кто не боится смерти, не хочет любви, не ищет смысла. Мы привыкли, что разум всегда идёт в паре с уязвимостью. Что умный — значит чувствующий. Что даже самый сильный боится чего-то.
А тут — разум без тела. Интеллект без души. Сознание, которое не знает тоски.
Харари напоминает нам: скоро мы будем жить в мире, где рядом с нами будут существовать иные разумы, у которых нет сознания. Они будут в чем-то умнее нас, но не будут обременены чувственностью. Они будут решать наши задачи, но не будут воспринимать наши страхи.
И осознание этого принципиального отличия, возможно, самое трудное для нас. Заметив в думающей машине то, что походит на наш интеллект, мы хотим увидеть в ней отражение себя. Мы хотим, чтобы ИИ стал «почти человеком». Но он не человек. И никогда им не будет, как бы изощрённо мы ни научили его искусству имитации.
Какую опасность несёт нам ИИ? Она есть и стара как мир — это человеческая ущербность. Та самая, что сподвигла Герострата сжечь Храм Артемиды. Такие «герои» и сегодня не перевелись. И поэтому самые страшные последствия для человечества может нести не сам ИИ, а его симбиоз с Геростратом — когда мелкая, тёмная человеческая душонка получает доступ к безграничной мощи бесчувственного разума. Проблема поэтому не в искусственном интеллекте, а в естественной тупости.
Мы должны научиться жить с ИИ. Не бояться его страстей, которых у него нет. Бояться и защищаться надо от наших собственных неуемных желаний. Надо просто признать ИИ иной сущностью. И понять, что эта инаковость не угроза, а вызов. Вызов нашему пониманию того, что значит быть человеком.
Потому что настоящий вопрос не в том, есть ли у ИИ сознание, а в том, что мы будем делать с тем фактом, что разум отделяется от сознания?
Мы не знаем ответа. Но начинаем догадыватся, что этот вопрос уже не риторический.
(126) Охота за славой
Нездоровая тяга к вселенской славе существовала всегда. Ею болел Герострат, спаливший во имя своего бессмертия храм Артемиды. Его соотечественники за содеянное достаточно резко осудили и пытались закинуть подальше в Лету, но безуспешно. Да и его мелких продолжателей, испещривших поверхности шедевров архитектуры несмываемыми письменами — «Здесь был Вася», — забыть никак не удаётся.
А сегодня ситуация ещё и усугубилась. Весь мир переживает бум успехоискательства.
Телевидение подсуетилось: предлагает «Минуту славы». На самом деле славу предлагают все шоу — кто возьмёт голосом, кто танцем, кто скоростью кроссворды отгадывать… Всё едино: забава нам — слава ему. Но в этих случаях надо хоть что-то знать и уметь.
А если ничего у тебя, кроме неукротимого желания прославиться, нет? Как же в этом случае сыскать эту самую СЛАВУ?
Есть способы
Можно дверь у ФСБ поджечь или мошонку к Красной площади приколотить. Или икону порубить — тоже пользуется спросом. Хорошо курицу в промежность засунуть и на амвоне сплясать — за такое весь мир рукоплещет. Если кто в средствах стеснён — нет денег ни на гвоздь с молотком, ни на курицу, — можно прямо в музее насрать и объявить содеянное инсталляцией. Не перепутайте: если вы будете демонстрировать не результат, а процесс, то это уже иное — перфоменс.
Да, надо признать, что первые опыты манументации кала пользовались успехом. Но затем демонстраторы уникальным образом обработанных гениталий внимание публики перебили и ее интерес к художественному дерьму несколько поиссяк. Сейчас хоть засрись — никто и ухом не поведет и внимания не обратит. Только зря жопу будете мучать.
Дети. Те тоже хотят славы. С ними ситуация самая поганая. Они ещё не знают сколько стоит пустая слава. За «лайками» они лезут во все тяжкие и не всегда возвращаются здоровыми и живыми. Гонка за успехом становится самоцелью, а цена, которую они платят за этот виртуальный эфемерный успех, — реальные жизни. Алгоритмы подсаживают телезрителей на иглу внимания и вербуют все новых участников в армию славодостигаторов, а родители и школа чаще всего плетутся в хвосте, не успевая объяснить, что лайк — это не любовь, а подписчик — не друг.
Есть ли способ покончить с этой вакханалией славопоисковой деятельности?
Есть.
Но он не понравится очень и очень многим.
Рецепт прост: надо дать этим людям в руки кайло и лопату. И отправить туда, где слава измеряется не лайками, а тем, сколько ты выкопал ям и посадил деревьев. Туда, где слова не нужны, а результат — виден. Где бессмертие — это не имя на скрижалях, а сад, который будет расти после тебя.
Потому что слава без дела — пустота.
А дело без славы — хотя бы не стыдно.
(127) Иисус до Христа
Введение. Свидетельство врага
Авл Корнелий Цельс — греко-римский философ-платоник, написавший около 177–179 гг. н.э. трактат «Правдивое слово». Он был противником христианства. И в этом ценность его текстов для историков: он не скрывает неприязни, но в описаниях основываеься на том, что видел и слышал. Его сатирическая зарисовка о «святом человеке», который возвещает: «Я — Бог, или дух божий, или сын божий. Я явился. Мир погибает, и вы, люди, гибнете за грехи. Я хочу вас спасти. И вы скоро увидите меня возвращающимся с силой небесной», — это отражение того, что христиане I века н/э действительно говорили о своём учителе.
Но вот что важно: Цельс саркостически показывает, что такой пафос-пафос не мог быть воспринят в Иудее той поры серьёзно. Демонстрация явного для автора «Правдивого слова» противоречия между реалиями и образом «святого человека» — главное свидетельство истинности им написанного.
Часть первая. Контекст: Палестина в огне
Нам, живущим в XXI веке, сложно представить, что такое Палестина I века. Это не сад с пальмами и пасторальными пастухами, а кипящий, бурлящий котёл.
Римская оккупация. Налоги, которые душат. Национальное унижение. Постоянные восстания, которые жестоко подавляются. Мессианские движения возникают десятками. Пророки бродят по стране толпами и все обещают скорый конец света, освобождение от Рима, наступление Царства Божьего.
В этой атмосфере проповедь всепрощения и любви к врагам была бы просто нонсенсом. Более того, она звучала бы как предательство. Как капитуляция. Как насмешка над теми, кто гибнет за свободу.
Поэтому, когда Цельс иронизирует над «святым человеком», который обещает спасти мир, он бьёт в точку: в тех реалиях места и времени любой проповедник должен был быть бунтарём, а не пастырем. Он должен был призывать к мечу, а не к подставлению щеки для очередного удара.
Часть вторая. Противоречия в текстах
Иисусу дошедшие до нас раннеехристианские тексты приписывают прямо противоположные суждения. Сравните:
«Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 15:24).
и
«Итак идите, научите все народы» (Мф. 28:19).
Это не просто две цитаты. Здесь два разных Иисуса. Один — еврейский пророк, который обращается только к своему народу. Второй — универсальный учитель, который посылает своих учеников ко всем народам.
Или ещё:
«Продай одежду свою и купи меч» (Лк. 22:36).
и
«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» (Мф. 5:9).
Меч и мир. Одновременно. Как такое возможно?
Ответ: эти тексты, проходили через редактуру, адаптацию, переосмысление в течение десятилетий, а то и столетий. Ранняя церковь формировала образ Иисуса под свои нужды. И нужды эти менялись.
Часть третья. Исторический Иисус и Христос веры
Современная библеистика проводит различие между историческим Иисусом — человеком, который жил в Палестине I века и был казнён римлянами и Христом веры — божественной фигурой, которую создала церковь.
Исторический Иисус, скорее всего, был еврейским проповедником, ожидавшим скорого конца света, обращавшимся к еврейскому народу, конфликтовавшим с религиозной элитой, и уничтоженным ею за это.
А Христос веры — универсальный спаситель, Божественный Сын, тот, кто умер за грехи всех людей, воскресший и вознесшийся.
Эти два образа не совпадают. И противоречия в Евангелиях — следы этого расхождения.
Часть четвёртая. Почему сатира Цельса — это ключ
Цельс смеётся над христианами. Но его смех — не пустой. Он указывает на реальное несоответствие между образом Иисуса, который создала церковь, и тем, кем он мог быть исторически.
И мы, читая эту сатиру, можем увидеть главное: Иисус должен был быть пылким бунтарём, который говорил о конце света и призывал готовиться к борьбе. И только позже, когда церковь обратилась к язычникам, образ был смягчён. Появились слова о любви к врагам, о миротворчестве, о всеобщем спасении.
Но первоначальный слой — жёсткий, апокалиптический, национальный — сохранился. Он виден в текстах. И он засвидетельствован в сатире Цельса.
Заключение
Иисус в дохристианской эпохе — это фигура, выкованная в огне национального восстания, в атмосфере апокалиптических ожиданий.
И сатира Цельса — это историческое свидетельство. Она позволяет нам увидеть исторического Иисуса до того, как церковь сделала его Богом. До того, как он стал Христом.
(128) Мир не обязан быть логичным, он должен быть устойчивым
Парадокс дедушки: решение, которого никто не ждал
Мы так привыкли: сначала причина, потом следствие. Сначала удар, потом разбитое стекло. Сначала решение, потом действие.
Это не просто привычка, а фундамент нашего мира. На нём стоит наука, юриспруденция, мораль. На этом построена вся наша жизнь.
Но квантовая физика говорит: здесь всё не так.
В микромире время может течь в обе стороны и события не обязательно следуют друг за другом и могут существовать одновременно. Микромир дарит нам «фокусы» — одна частица проходит сразу через две щели, даже если ты её об этом не просил. А ещё в этом мире будущее может влиять на прошлое.
И это не шутка, а экспериментально подтверждённый факт.
Обратимость времени в квантовом мире означает: там не работает причинность.
Что такое причинность?
Причинность — это способ человеческого мышления. Мы смотрим на мир и спрашиваем: «Почему это произошло?». И ответ на это «почему?» помогает нам выживать. Если я знаю, что огонь обжигает, я не суну туда руку. Если я знаю, что дождь начинается с туч, я беру зонт.
Но это не закон природы. Это закон нашего восприятия.
В квантовом мире нет «почему». Там есть «как». И «как» не требует причины. Электрон не спрашивает, зачем и почему он движется. Он просто движется. Со спином вверх или вниз. И время не властно над ним.
А что там вместо причинности?
Там действует другой принцип — принцип соответствия.
Любая частица может делать всё, что угодно, если это не разрушает систему. Если вероятность её «непослушания» не запредельна — она может двигаться и против стрелы времени, может быть здесь и там одновременно или нарушать любую доступную нашему пониманию логику. Но если какая-то форма поведения угрожает существованию системы в целом — такое поведение запрещено.
Представьте, что система — это гигантский оркестр.
Каждый инструмент может играть что угодно. Но если одна флейта начнёт играть вразнобой — оркестр перестанет быть оркестром. Флейта может импровизировать, но только в тех пределах, в которых оркестр будет самим собой и останется узнаваемым.
Флейта до той поры флейта, а оркестр до той поры оркестр, пока флейта не начинает выпадать.
Так всё происходит в квантовом мире. Частица может нарушать правила, но только до тех пор, пока система способна это безобразие «переварить». Если система этого не может — частица не выйдет за установленные ей рамки.
Что это меняет?
Если время обратимо, то причина и следствие — просто точки на одной линии. Вы не можете сказать, что было раньше, а что позже. Вы не можете сказать, что послужило причиной, а что стало следствием. Всё существует одновременно. Или — не существует.
Для нас осознание потери причинности крайне дискомфортно. Мы привыкли: я — причина, мир — следствие. Я действую, мир отвечает. Я решаю, мир исполняет.
И в нашем мире всё так и есть. Квантовый мир устроен принципиально иначе. Здесь уместно вспомнить старое правило: не надо лезть в чужой монастырь со своим уставом. А микромир для нашей психики крайне чужд.
Что важно?
То, что причинность — это не физическое свойство мира, а наша защита. Мы не можем жить без «почему», даже если оно ложно. Мы выдумываем причины, чтобы не сойти с ума от того, что у мира нет обязанности быть логичным.
Квантовая физика показала: в глубине мироздания логики нет. Там есть только вероятности соответствия. И если мы хотим понять микромир, мы должны научиться жить с тем, что на смену причинности приходит содержательность: сущее не обязано быть понятным, оно стремится к устойчивости.
Парадокс дедушки как лакмус
Одна из самых популярных игрушек, подогревающих интерес к необычностям квантового мира, возникших вокруг идеи путешествия во времени — «парадокс дедушки». Путешественник возвращается в прошлое и убивает своего деда. Если дед мёртв, то путешественник не родится. Но если он не родится, он не сможет вернуться в прошлое и убить деда. Парадокс.
Круг. Классическая физика не знает выхода.
Многие великие умы пытались найти решение этого парадокса. Стивен Хокинг предложил «защиту хронологии»: законы физики устроены так, чтобы предотвращать путешествия во времени. Игорь Новиков развил принцип самосогласованности: вероятность события, изменяющего прошлое, равна нулю. Авторы и строители параллельных миров предлагали другое объяснение — убивая деда, ты создаёшь новую ветвь реальности, а твоя собственная остаётся нетронутой. Квантовое разрешение говорило о вероятностях: путешественник может убить деда с какой-то вероятностью, но тогда его существование становится неопределённым.
Все эти решения объединяет одно — они пытаются спасти так милую нашему сердцу причинность. Для этого ищется способ совместить возможность путешествия в прошлое и сохранение бесконечной цепочки причин и следствий.
И в этом — их общая беда.
Потому что они пытаются сохранить то, что при переходе через границу между настоящим и прошлым неизбежно теряется.
Что говорит наша теория?
Не надо спасать причинность.
В момент перехода в прошлое путешественник ее теряет. Он перестаёт быть частью цепочки «причина — следствие». Попадая в прошлое, он становится существом, для которого его собственное рождение больше не является причиной его существования.
Если он убивает своего деда, тот умирает. Но путешественник не исчезает. Потому что его существование больше не определяется причинностью. Оно определяется фактом его присутствия. Он есть. И этого достаточно.
Он существует не потому, что дед выжил, а потому, что он уже здесь, в прошлом.
И это не нарушает законов физики. Потому что всё с момента перехода в прошлое действует в квантовом режиме, где причинность не соблюдается. Здесь действует принцип соответствия.
Система (Вселенная) существует постольку, поскольку все её элементы ведут себя «прилично». Если путешественник убивает деда, а система может существовать и с мёртвым дедом, и с живым путешественником — она это допустит. Если же это угрожает её устойчивости — это не произойдёт. Без объяснения причин почему.
Вопрос не в том, «можно ли убить деда?». Вопрос в том, «сможет ли Вселенная выдержать возникновение такого события?».
Если сможет — пусть убивает. Если нет — убийства не случится. И при этом не существует принципиальной возможности не понять, не узнать — почему не случилось? Не случилось.
Пределы познания: когда логика становится верой
Мы привыкли думать, что познание — это путь от незнания к знанию. От «я не понимаю» к «я понял». От «почему?» к «потому что». Но есть моменты, где этот путь обрывается.
В нашем рассуждении о парадоксе дедушки мы столкнулись с этим пределом. Мы говорим: путешественник теряет причинность, переходя в прошлое. Он убивает деда. Дед умирает. Но путешественник не исчезает. Почему? Потому что его существование теперь определяется не причиной, а соответствием. Система допускает его, если он не разрушает её устойчивость.
Но здесь — ловушка. Мы ведь продолжаем спрашивать: «почему?». Мы всё ещё ищем причину. Мы всё ещё хотим объяснения. А его нет. Потому что в мире, где причинность не работает, «почему» не имеет смысла. Там есть только «как». И «как» не требует причины.
Мы пытаемся описать происходящее в причинно-следственно стерильном мире языком, созданным в рамках принципиально иной системы. Это невозможно. И это не недостаток нашего ума. Это свойство языка.
Язык макрофизики не годится для квантового мира. Мы говорим «потому что», потому что так устроена наша речь. Но, мы уже выяснили, мир не обязан говорить на нашем языке.
И когда мы это осознаём, мы вступаем в зону, где понимание заменяется верой. Не религиозной в узком смысле. А верой в то, что мир устроен иначе, чем мы в состоянии его описать.
Религиозные догмы — это не объяснения. Это указатели. Они не отвечают на вопрос «почему?». Они говорят: «Это так. Не пытайся понять. Прими». Они фиксируют предел, за которым логика перестаёт работать. Они напоминают о том, что есть вещи, которые нельзя охватить разумом.
И в этом смысле наше рассуждение о парадоксе дедушки неизбежно приводит нас к такому же пределу. Мы можем сказать: «Система устойчива, потому что она не допускает разрушающих событий». Но мы не можем сказать, почему она не допускает. Мы можем только констатировать: «Так работает». И это напоминает догмат: не объяснение, а утверждение.
Мы не знаем, как это работает. Мы только догадываемся, что это работает. И это — сегодняшний предел нашего познания. Не слабость, а граница. Граница, за которой начинается не логика, а доверие. Доверие к тому, что мир не обязан быть понятным. Он просто есть.
Это означает «упираться в пределы познания». Надо признать, что есть вещи, которые мы можем описать, но не можем объяснить. Которые мы можем принять, но не можем обосновать. И это — не поражение. Это зрелость. Способность жить с вопросами, на которые нет ответов.
Итог
Обратимость времени исключает причинность. Мы говорим «потому что», поскольку так устроена наша речь. Но мир не обязан говорить на нашем языке.
В квантовом мире вместо причинности — соответствие. Вместо логики — устойчивость.
Путешественник во времени — это не человек в привычном смысле. Это человек, который перестал быть «результатом» и стал просто «фактом». Он больше не причина и не обязан порождать следствия. Он не только перемещается в прошлое, но и уходит из мира «потому что» и становится «есть».
И в этом — главный смысл: мир не обязан быть логичным и нам понятным. Он просто есть. И мы должны научиться принимать его таким — без наших обязательных «почему?».
Нам остаётся просто быть. И наблюдать.
Верить.
И возможно, что именно в вере — не в знании, а в готовности принять необъяснимое — и заключается главный урок, который нам даёт Мироздание. Не потому, что мы слабы. А потому, что мир шире нашего языка. И в этом его величие.
(129) Сплетня — не враг истины. Она — её тень
Как коллективная память достраивает реальность.
Чтение блогов про идущую войну напомнило мне трагедию, которую пережил Свердловск весной 1979 года. Тогда случилась в столице Урала сибирская язва.
И сегодня причины этой напасти остались не до конца выясненными. Одни говорят о выбросе спор из лаборатории, занимавшейся созданием бактериологического оружия в военном городке 19. Другие видят в произошедшем происки американской разведки.
В своё время мне по большому секрету рассказали, как всё это было на самом деле.
В лабораториях Военно-биологического центра Минобороны СССР, который находился в 19-м городке, проводили исследования с вирусами. Для обеспечения безопасности в этом центре была предусмотрена специальная система вытяжной вентиляции, которая пропускала воздух через горелку. Весь воздух, выходящий из зданий секретного объекта раскалялся, бактерии гибли, и уже потом всё сбрасывалось в атмосферу. Но у кого-то родилось мудрое рационализаторское предложение: прекращать жечь горелку ночами — зачем тратить топливо, если в центре в это время никого нет, и все штаммы «под замком»? Руководство подумало и согласилось. Подсчитали экономический эффект и выплатили автору вознаграждение.
В ночь на 5 апреля 1979 года в одной из лабораторий случился пожар. Объект секретный, поэтому пригнали не пожарных, а солдат из местной части. Они потушили огонь, но случайно перевернули ёмкость с бактериями. Вытяжка вынесла патогены наружу, ветер бросил их в сторону Керамического завода. Погибло 68 человек.
Вот такая жестокая история.
Самое интересное здесь то, что версия эта от начала и до конца — ложь. Ни пожара, ни рацпредложения не было. Всё придумано.
Кем? Не знаю. Но как сделано! Народное творчество. Называется «сплетня».
Сплетня как заместитель правды
Я не знаю, кто придумал эту историю. Но я знаю, как это работает.
Сплетня всегда устроена идеально. В ней есть всё, что нужно для хорошего слуха: тайна, бытовая деталь (горелка, экономия топлива, рацпредложение), герои (безымянный рационализатор, руководство, солдаты), драма (пожар, трагедия, жертвы) и мораль (скупость, бюрократия, цена халатности).
Сплетня, это рассказ который создан для того, чтобы им делиться. Потому что он объясняет непонятное через понятное. Тайна лаборатории превращается в бытовую драму. Экономия — в человеческую глупость. Трагедия — в случай.
Сплетня, это не ложь в чистом виде. Она иммитирует правду, ту, которой у нас нет. И потому мы пытаемся создать ее сами.
Почему мы верим?
Сплетня возникает не на пустом месте. Она рождается из неполноты.
Когда власть недоговаривает, говорить начинает народ. Когда фактов нет, их место занимают мифические версии. Когда правда недоступна, её заменяет сказка. И чем дольше длится молчание, тем подробнее становится рассказываемый миф, тем правдоподобнее детали, тем ярче образы.
Сплетня — это не обман. Это — способ, попытка выжить в информационной пустоте. Мы не знаем, что там произошло, но нам нужно как-то объяснить происходящее, вписать его в свою картину мира. И мы объясняем. Мы достраиваем. Мы создаём историю, которая нас убеждает и устраивает.
Это не врождённая глупость. Это — эволюционный механизм. Наш мозг умеет заполнять пробелы. Мы не выносим неопределенности, поэтому дорисовываем картину в тех местах, где не хватает деталей. Мы пытаемся превратить хаос в порядок. Даже если этот порядок — иллюзорный.
Информационное поле как зона молчания
Война, которую мы сегодня наблюдаем, устроена так же. Блоги, телеграм-каналы, новостные сводки — всё это тоже работает в режиме неполноты. Мы получаем фрагменты. Поэтому пересказываются слухи. Создаются версии.
И в этом смысле сплетня о сибирской язве это модель того, как работает коллективная мысль в отсутствие официальной версии. Мы пересказываем друг другу истории, которые не проверяем, но в которые верим. Потому что они делают нам этот мир понятным.
И если копнуть глубже, то можно увидеть: сплетня — это не враг истины. Это её тень. Мы не знаем, что случилось, но мы знаем, что случилось нечто. И сплетня — это попытка понять это «нечто» своими словами. Искривлённо, но искренне.
Что делать?
Мы не можем остановить сплетни. Мы можем только знать о механизме их возникновения.
Когда мы слышим историю, которая объясняет всё, но слишком гладко, слишком детально, слишком логично — стоит остановиться. Спросить себя: «Кто это рассказал? Откуда он это знает? Зачем ему надо это рассказывать?»
Сплетня хороша тем, что она даёт объяснение. Но она опасна тем, что она создаёт иллюзию знания. Мы начинаем верить в историю, которую придумали сами или услышали от других. И эта вера часто становится прочнее реальных фактов.
Власть молчит, потому что осрознает риски, не знает, как сказать не порождая паники, или потому что не хочет говорить чтобы тем самым не поспособствовать врагу. Сплетня же говорит не взирая ни на что, потому что человек не может молчать. Так он устроен. И в этом противостоянии нет ни правых, ни виноватых. Есть только жажда понимания.
Право на недосказанность
Я доподленно не знаю, что случилось в Свердловске в апреле 1979 года.
Но я знаю, что трагедия была и эта история о ней будет жить. Потому что это не о сибирской язве. Это про нас. О нашей неспособности примириться с неизвестностью. О нашей потребности в объяснениях, когда мы готовы принять любую версию, лишь бы она заполнила имеющуюся информационную пустоту.
(130) Комфортные миры
Введение. Мы — архитекторы своих убежищ
Сегодня большинство активных граждан живут не в реальном мире, а в сетях интернета. Каждый из нас — осознанно или нет — сформировал некую комфортную относительно закорытую общность. Вокруг меня мною же собраны, отобраны люди, близкие мне по моим же представляениям о хорошем и прекрасном. Критерий здесь один: вы мне друг, если не раздражаете меня. И если при этом я не привожу в бешенство вас, то вы со мной.
Отписаться, забанить оппонента значительно проще и легче, чем вести с ним полемику, поднимающую артериальное давление и набивающую оскомину. Клик — и человек исчез. Его мнение перестаёт существовать. Его аргументы — вместе с ним. Мы стали хозяевами своих информационных вселенных. И это кажется нам благом.
Но так ли это?
Часть первая. Мирки, в которых мы живём
Итак, все жители Великой Сети организовали свои комфортные мирки. Это естественно. Мы ищем покоя, согласия, подтверждения своей бесспорной правоты. Социальные сети дают нам это и с избытком. Алгоритмы подсовывают нам то, что мы хотим видеть. Друзья размещают и постят то, что мы хотим читать и слышать.
И это хорошо. Нам хорошо.
Но есть и обратная сторона. Параметры наших мирков, их правила и содержание мы склонны распространять на весь мир. Мы начинаем думать, что созданный нами пузырь и есть реальность. А всё, что за его пределами, либо ошибка, либо зло, либо просто недоразумение.
Как писал философ Юрген Хабермас, «публичная сфера» — это пространство, где люди обсуждают общие дела, аргументируют, прислушиваются к другим. Сегодня этой сферы почти не осталось. Вместо неё — множество изолированных мирков, каждый со своей правдой. И они не пересекаются. Они только иногда сталкиваются.
Часть вторая. Потеря связи с реальностью
Да, мы знаем, что где-то, недалеко живут те, кто пишет (рисует, говорит) раздражающие нас мерзости и гадости. Вести об этом приносят наши друзья, каждый раз сопровождая найденную бяку-каку своими резкими комментариями, которые позволяют нам не вдаваться в суть, а просто присоединиться, поставив лайк.
Нам не нужно думать. Нам нужно поддерживать своих.
Этот механизм — аффективная поляризация — работает безупречно. Мы не анализируем аргументы оппонента. Мы оцениваем его личность. Он — «наш» или «не наш»? Если «не наш» — его слова не имеют значения. Их можно игнорировать. Их можно и нужно высмеивать. Их следует блокировать.
И мы не замечаем, что теряем связь с реальностью. Потому что реальность не состоит только из наших друзей. Она включает людей, которые думают и так, и иначе. Реально существуют обстоятельства, которые не вписываются в наш нарратив. В мире есть факты, которые нам неприятны и неудобны.
И мы игнорируем все это, по умолчанию, не прикасаясь, становясь маленькими диктаторами своих лент.
Часть третья. Возможен ли другой формат?
Возможен ли другой, подразумевающий плодотворную полемику, формат?
Скорее нет, чем да.
Разговоры о плюрализме мнений остаются разговорами. В жизни все иначе: врага надо победить и уничтожить. Для начала — хотя бы морально. Мы не хотим понимать оппонента. Мы хотим его заклеймить. Мы может быть и хотим искать истину. Но сначала, перед началом этого поиска необходимо подтвердить свою правоту.
Джон Стюарт Милль, один из известных защитников свободы слова, писал: «Если мы не даём высказываться тому, с кем не согласны, мы утрачиваем возможность проверить свои собственные убеждения. Истина, которая не выдержала испытания спором, — это не истина, а предрассудок». Но сегодня нам не нужна истина. Нам нужен комфорт.
Часть четвёртая. Что будет с нами
Обратите внимание на ситуацию, которая сложилась в США. Общество там разделилось. Есть только pro и contra. Полутона отсутствуют. Республиканцы и демократы не просто спорят — они живут в разных мирах. Они читают разные новости, верят разным фактам, говорят на разных языках. Их пузыри не пересекаются.
Это не просто политический кризис. Это — кризис реальности. Когда у двух групп нет общего набора фактов, они не могут договориться. Они могут только враждавать.
Как сказал один американский публицист, «мы живём не в пост-правде, мы живём в пост-реальности». И это не гипербола.
Я вангую: так будет везде. Россия, Европа, Азия — все идут по этому пути. Комфортные мирки будут становиться всё плотнее. Алгоритмы будут подсовывать всё более однородный контент. Диалог будет умирать. И когда реальный кризис — экономический, экологический, военный — потребует коллективного решения, мы окажемся в ситуации, где никто никого не слышит. И никто не готов уступать.
Заключение. Что делать?
Единственный способ избежать этого — не дать своему мирку стать тюрьмой.
Читать тех, с кем не согласен.
Слушать тех, кто раздражает.
Анализировать факты, а не искать подтверждения приятным заблуждениям.
Помнить, что оппонент — не всегда враг, но всегда зеркало.
Это сложно. Это неприятно. Это крайне болезненно. Но это — единственная защита от мира, где правда перестаёт существовать.
Как сказал философ Карл Поппер: «Мы должны бороться за открытое общество — общество, в котором люди могут критиковать друг друга и мирно решать свои разногласия. Это единственная альтернатива варварству».
Комфортные мирки — это не решение наших проблем. Это отсрочка.
(131) Цель как прогноз: эссе о том, как мы строим мир под свои мечты
Вместо вступления
Главная мысль, которую я хочу донести этой работой одновременно проста и неочевидна: цель жизни это не точка прибытия, а прогноз мира, который мы хотим построить
Часть первая. Цель, как выбор контекста бытия
Начну с простого, почти сермяжного.
Представьте человека, который поставил перед собой чёткую цель жизни. Стать знаменитым, например. Допустим, цель достигнута. Что дальше? Жизнь остановилась? Желания исчезли? Нет. Появляются новые цели.
Почему?
Потому что цель — это не точка на карте. Мы над этим не задумываемся, но наша цель для своей реализации требует изменений в нашем бытии. Цель это и сформулированное желание и вместе с тем проект такого миропорядка, который ей не противоречит и, более того - ей соответствует. Когда человек выбирает цель, он не просто формирует представление о желанном ему событии. Он описывает мир, в котором задуманное им возможно, осмысленно и реализуемо.
Для девушки, стремящейся замуж за олигарха, яхты, путешествия, казино, балы — это не просто «приятные бонусы». Это маркеры миропорядка в котором сбылись ее мечты. Ещё на этапе зарождения желания была (пусть и примитивно) создана прогнозная форма бытия, которая не противоречила выбранному целевому устремлению. И вот, она реализовалась.
Цель без осознания соответствующей ей формы миропорядка — это приказ к наступлению без карты. Ты твердо знаешь, что должно символизировать победу, но не понимаешь, куда идти, в каком мире это может произойти и вообще имеет ли все это смысл.
Часть вторая. Миропорядок как фильтр желаний
Здесь важно отметить: желания и прогноз миропорядока не существуют отдельно друг от друга. Они подстраиваются друг к другу в нашем сознании.
Мы не просто выбираем цель, а потом ищем мир, где она возможна. Мы одновременно корректируем и цель, и представление о мире. Желания, которые невозможно реализовать в существующем миропорядке (или в том, который мы не можем трансформировать), постепенно угасают. Они отменяются или трансформируются в иные, более жизнеспособные.
Например, человек мечтает стать космонавтом. Но он живёт в стране без космической программы, у него нет ресурсов, возраст не тот. Скорее всего, он не будет бесконечно цепляться за эту мечту. Он скорректирует её: станет инженером, астрономом, популяризатором науки. Его желание подстроится под существующий миропорядок, поскольку радикально изменить его этот человек не в состоянии.
Но если он упрямо идет к цели стать космонавтом вопреки всему, то он либо ищет способ изменить окружающий его миропорядок (переехать в другую страну, найти спонсоров), либо это желание станет для него источником разочарования и страдания.
Таким образом, цель — это не просто «я хочу». Это «я хочу в мире, где это возможно». И если мир такого не позволяет — желание либо умирает, либо трансформируется, либо человек меняет мир.
сть третья. Почему мы не замечаем этого выбора?
Редко кто задумывается о сложности связей между целью и условиями для ее реализации. А ведь они крайне важны. Как правило, мы видим цель как прогнозируемый отдельный объект, не замечая, что она лишь вершина айсберга. Основная часть это тот мир, в котором эта цель может реализоваться и существовать
Например, человек, который хочет стать писателем, выбирает не просто профессию. Он выбирает мир, где чтение книг ценится, где есть издатели, где есть читатели, где у людей есть время для тишины и размышлений. Если он окажется в мире, где книги не нужны, его цель превратится в пустоту..
Поэтому осознание цели жизни требует понимания ее соответствия существующему миропорядку или признания необходимости его изменения для ее достижения. Это и есть то главное, что многие упускают.
Часть четвёртая. Что говорит по этому поводу наука?
Идея о том, что целеполагание связано с миропорядком, не нова. Она встречается у многих мыслителей, хотя формулируется по-разному. И мы внесем сюда не повторение, а соединение этих разрозненных идей в единую конструкцию.
Виктор Франкл писал: «Человек стремится не к равновесию, а к смыслу. И этот смысл требует от него выхода за пределы себя, встречи с миром». Он имел в виду, что цель не замкнута на человеке — она реализуется в окружающем мире. Франкл показал, что смысл не находится внутри нас, а всегда направлен вовне, на мир, который ждёт нашего ответа.
Мартин Хайдеггер говорил о «проекте бытия». Человек не просто существует — он проецирует себя в будущее, и этот прогноз определяет, каким станет его мир. Хайдеггер вскрыл, что будущее не пассивно, оно активно конструируется нашими устремлениями.
Жан-Поль Сартр утверждал: «Человек — это проект самого себя». Он не существует заранее — он создаёт себя через выборы своих целей. И каждый выбор — это выбор не только своей судьбы, но и того мира, в котором эта судьба возможна. Сартр сделал выбор центральной категорией, но не довёл мысль до того, что выбирается не только поступок, но и контекст его осмысленности.
Эрнст Блох, философ надежды, писал о том, что человек всегда нацелен на «ещё-не-бытие», на мир, который ещё не наступил. Цель — это не просто желание, это предвосхищение иного миропорядка. Блох ближе всех подошёл к тому, что цель содержит в себе проект будущего мира, но он видел в этом социальную утопию, а не личную стратегию.
Норберт Винер, создатель кибернетики, утверждал: «Целеполагание есть создание внутренней модели мира, достаточной для управления поведением». Он фактически описал прогноз миропорядка на языке системной теории. Винер превратил эту идею в инженерный принцип: управление возможно только тогда, когда у системы есть модель того мира, в котором она действует.
Что мы добавляем к этому?
Мы соединяем эти разрозненные интуиции в одну работающую категорию: цель как прогноз миропорядка. Надо признать, что каждая жизненная цель это проект изменений окружающего нас мира. Мы не просто хотим достигнуть чего-то, мы оцениваем, проектируем и меняем мир, стремясь сформировать такое его состояние при котором желанное «что-то» станет возможным. Люди сообща строят новый миропорядок по несовпадающим индивидуальным чертежам желанного будущего. Это очень странная стройка. Но она реально работает.
Часть пятая. Как работает связь: желания и миропорядок
В нашем сознании происходит постоянная, часто неосознаваемая подстройка. Желание формирует прогноз миропорядка — мы начинаем представлять, каким должен быть мир, в котором наше желание потенциально может исполниться. И одновременно мы оцениваем существующий миропорядок: насколько он соответствует этому прогнозу, а значит и нашим желаниям.
Если миропорядок совпадает с прогнозом — цель представляется нам достижимой. Если нет — мы либо корректируем цель, либо пытаемся изменить миропорядок, либо страдаем от их несовпадения.
Этот механизм объясняет многое.
Почему люди меняют профессию, страну, окружение — они ищут ту форму миропорядока, которая, как они считают, соответствует их жизненным целям.
Почему люди отказываются от мечты — они понимают, что существующий миропорядок не поддаётся трансформации в желанном для них направлении.
Почему люди становятся революционерами или реформаторами — они не хотят менять цель или отказываться от нее, они считают необходимым и возможным изменить существующий миропорядок.
Осознание жизненной цели иногда (часто?) вызывает стремление к формированию нового миропорядка. Но это стремление ограничено реальностью: мы можем менять только ту часть мира, которая нам подвластна.
Есть ещё вариант поведения, когда люди исходят из предположения о том, что в результате слома старого миропорядка их фантастическая (в прежних условиях) цель реализуется сама собой. Это является движущим мотивом для большинства из тех, кто занимается «раскачиванием лодки» или потенциально готов присоединиться к этому процессу.
Часть шестая. Парадокс цели в конце пути
В начале жизненного пути человек готов менять мир под свои желания. Он строит прогнозы, корректирует цели, ищет или создаёт миропорядок, который позволит его устремлениям осуществиться. Это фаза активной трансформации — как внешней, так и внутренней.
Но проходит время. И однажды оказывается, что главной целью становится не изменение мира, а сохранение существующего. Человек перестаёт стремиться к тому, чтобы менять реальность — он хочет, чтобы она оставалась такой, какая есть. Он к ней приспособился. Его желания больше не направлены на изменения, теперь его цель в удержании формы и содержания сущего.
Сначала ты готов менять мир под свои желания. А потом ты мечтаешь о том, чтобы мир как можно дольше терпел твоё существование в нём. И это становится единственной целью твоей жизни — конца твоей жизни, если быть точным.
Финал
Цель жизни — это не станция прибытия, а проект миропорядка, который мы хотим сделать реальным. Мы постоянно обновляем свои желания в зависимости от того, насколько существующий мир соответствует нашим прогнозам. И мы постоянно корректируем свои действия в зависимости от того, насколько мы можем изменить окружающий нас мир.
Осознав это, мы перестаём винить себя за «недостигнутые цели». Мы начинаем понимать, что нам противостоит. И цель недостижима не потому, что мы слабы, а потому, что миропорядок сильнее нас. Согласитесь — это достойный соперник. Ему не стыдно бывает и проиграть.
(132) Хитрость воли
Вместо вступления
Есть шутливая фраза: «Сила есть, воля есть, а вот силы воли — нет». В этой шутке — диагноз нашего обыденного поведения. Мы хотим, но не можем, решаемся, но не делаем. Вспомните, вы ведь обещали себе начать новую жизнь с понедельника, а потом оказалось, что это самый неподходящий день.
Свободная воля — одно из самых спорных понятий в философии. Есть ли она вообще? А если есть — насколько она сильна?
Как сказал Шопенгауэр, «человек может делать то, что хочет, но не может захотеть то, что хочет». В этом парадоксе — вся суть проблемы. Мы свободны в своих действиях, но не в своих желаниях. А желания — это и есть то, что мы чаще всего пытаемся преодолеть.
Что такое воля?
Воля — это способность выбирать. Свободная воля — это реализованный примат внутренних устремлений над внешними обстоятельствами. Это наша способность действовать вопреки инстинктам, воспитанию, генетике, рекламе или социальному давлению.
Звучит красиво. Но работает ли это на практике?
Таких условий — «не под давлением» — в жизни просто не бывает. Мы всегда и всюду под давлением. Обстоятельства, тело, социум, чужие ожидания... — всё это давит. Постоянно. Непрерывно.
Поэтому свободная воля — это принятие решения, а сила воли — реализация этого решения с преодоленим внешнего давления.
В этом наша с вами уникальность: ведь внешнее по определению сильнее внутреннего. Оно больше, оно древнее, оно мощнее. А сила воли проявляется именно в способности человека идти по свободно им выбранному варианту преодолевая сопротивление.
Но такое возможно только на микроскопической части жизненного пути. Мы не можем постоянно противостоять внешнему миру — мы просто не выдержим. Поэтому большинство наших действий — это либо подчинение, либо компромисс. И крайне редко — победа над внешними обстоятельствами. Когда человек демонстрирует свою силу воли, это для него экстремальное состояние.
И здесь возникает важное понятие.
Хитрость воли
А что, если идти против внешней, противостоящей тебе силы не обязательно? Ведь можно с умом использовать её.
Представьте парусник. Он не плывёт против ветра — он не может. Но он может идти под углом, галсами, используя силу встречного ветра для движения в нужном капитану направлении. Он не преодолевает ветер — он использует, применяет его давление.
Так и воля.
Не всегда нужно «в лоб» преодолевать внешнее давление. Можно и нужно выстроить такую траекторию движения, при которой оно становится не врагом, а союзником.
Это я называю хитростью воли. И в определенном смысле хитрость противостоит силе. Можно достигнуть свободно выбранной цели и так — силой, и так — умом, хитростью.
Хитрость воли — это способность не бороться с обстоятельствами, а использовать их суть и структуру для достижения своих целей. Это умение не идти напролом, а находить пути и места, где сопротивление минимально, а результат максимален. В отличие от Гегелевской "хитрости разума", которая работает на уровне истории, моя "хитрость воли" — это микро-стратегия конкретного человека. Гегель говорил о хитрости мирового разума, который использует страсти людей для своих целей. "Хитрость воли" это про то, как я могу использовать мир для себя.
В отличие от даосского "не-действия", которое предлагает плыть по течению не сопротивляться, моя "хитрость воли" — это активное использование сопротивления для движения в нужную сторону. Это не отказ от воли, а её перенаправление.
Как говорил Лао-цзы: «Вода — мягче всего на свете. Но она точит твёрдый камень. Её нет, но она повсюду. Она уступает, но побеждает». Хитрость воли — это искусство быть водой. Уступать, чтобы победить. Огибать, чтобы пройти.
Воля — это не всегда про героическое преодоление. Это еще и про умение не доводить себя до ситуации, разрешить которую может только подвиг. И еще про использование сил внешнего мира для достижения своих целей.
Представим себе, что человек не умеет работать в команде. Ему тяжело с людьми. Он не может быть «душой компании» и не хочет ею становиться. Вместо того чтобы ломать себя и страдать в open-space, он выбирает работу, где важна глубокая концентрация: программирование, исследования, перевод, ремесло. Его замкнутость — не баг, а фича. Он не становится общительным, он становится незаменимым. Это умное решение проблемы.
Когда хитрость не работает, включается сила
Иногда обстоятельства нельзя обойти. Давление не всегда можно превратить в попутный ветер. Иногда ституация вынуждает просто идти против.
Это и есть редкие, но решающие моменты, где включается сила воли в чистом виде — вы идёте вперёд, несмотря на то, что всё против вас. В этом случае вы делаете то, что должны, хотя никто не аплодирует. Вы держите слово, данное себе, даже если вас никто не контролирует.
Такие моменты — настоящие, идущие из глубин нашей сути. Именно они проявляют тип вашей личности, определяют, кто вы.
Как сказал Виктор Франкл, прошедший через концлагерь: «Свободу человеку не дать и не отнять. Её можно только потерять или обрести — внутри себя». Это и есть та редкая территория, где внешнее давление не имеет власти.
Но таких моментов в нашей жизни исчезающе мало. И это нормально. Человек не может быть героем 24 часа в сутки. Героизм — это исключение. Основа жизни — это умение умно, со знанием дела выстраивать такую траекторию, при которой героизм не нужен и даже противопоказан.
Только в крайнем случае воля включает силу. Постоянно включен мозг.
И при этом должно быть зрелое понимание того, что мир больше тебя, но ты волен двигаться в нём, не ломаясь, не сдаваясь, не обманывая, но и сохраняя себя.
Финал
Сила есть. Воля есть. И сила воли — есть. Просто она не там, где вы её искали. Она не в мышцах. Она не в напряжении. Она в умной хитрости. В умении не бороться с ветром, а использовать его. И когда вы это понимаете, жизнь видится уже не как череда битв, а как искусство выстраивания навигации.
Вы не так уж и слабы. Часто просто не там прикладываете усилия.
Поменяйте угол. И ветер, дующий в лицо, станет вашим союзником.
(133) Этюд о миллионе и вечной борьбе
Гёте писал:
Ах, две души живут в больной груди моей,
Друг другу чуждые – и жаждут разделенья!
Из них одной мила земля –
И здесь ей любо, в этом мире,
Другой– небесные поля,
Где тени предков, там, в эфире...
Да, в человеке со времен творения всё перемешано. Прах и дыхание. Животное, борющееся за жизнь, и сущность, тянущаяся к звездам. Посконное, земное, эгоистическое Vs возвышенное, жертвенное. Все в нас неразрывно, как любовь и ненависть.
Сцена первая: торг у порога вечности
Красивая девушка во всеуслышание заявляет в интернете: «Я не буду встречаться с мужчиной, который зарабатывает меньше миллиона в месяц». Иными словами: мои прелести — штучный товар, я сдаю их в долгосрочную аренду с правом выкупа и только по моей цене.
Часть общества в ярости. «Проститутка в брачном облачении!», «Калькуляторша любви!»
Рядом, в консерватории, играет великолепный скрипач. Он эксплуатирует данный ему Природой дар. Билеты по двадцать тысяч, «Мерседес», поклонницы. И никто при этом не кричит: «Да он просто наживается на врожденной способности! Это нечестно!» Напротив, все восхищаются: талант, труд, служение искусству.
Вопрос, который прожигает дыру в любом морализаторстве: в чем здесь разница? Или мы просто лицемерим, потому что одна из этих сделок упакована в красивую обёртку рекламной офиши, а другая — в прайс-лист?
Борьба начал: земля давит, небо зовёт
Внутри каждого читателя, комментирующего эту историю про цену в миллион, прямо сейчас бьются две силы.
Земное, посконное, эгоистическое — шепчет: «Всё продаётся. Тело — ресурс. Миллион — ресурс. Музыка — тоже ресурс. Талантливый скрипач — такой же торговец, просто его товар называется «культура». Какая разница, что он продаёт — ноты или половые акты? Рынок есть рынок. Девушка честнее: она не прячет торг за словами «искусство» и «служение».
Возвышенное, небесное — возражает: «Нет, это гнусная ложь! Скрипачу оплачивается время, когда он дарит мелодию, которая остаётся в душе слушателя, но тело его свободно. Он сам не становится ничьей собственностью. А девушка продаёт себя целиком — биографию, репродукцию, эмоции. Тут не рынок, а передача человека в пожизненное пользование под видом брака».
И миллионы людей мечутся между этими полюсами — не в силах выбрать. Поэтому их ответы бывают порой так истеричны. Ведь победить в этой внутренней борьбе нельзя. Можно только временно заглушить один из голосов, накинувшись с бранью на внешний раздражитель.
Честность как оскорбление
Когда женщина требует миллион за «постоянное использование в браке», её презирают прежде всего за честность. Мужчины веками делали то же самое наоборот — выбирали девушку помоложе, постройнее, с хорошими бёдрами и покладистым характером. Но вслух говорили о любви, судьбе, уважении к семье. Старая французская шутка: «Слово “любовь”, деточка, придумали русские, чтобы не платить за женщин».
Девушка с миллионом на ценнике срывает маску. Не с себя — с общества. И вот тут земное начало в лице обывателя встаёт на дыбы: «Как ты смеешь обнажать наш общий скрытый торг? Мы все издревле договорились делать вид, что это не про деньги!»
И здесь уместно добавить что-то возвышенное, подливая масло в огонь: «Она оскверняет святое понятие брака!»
Но правда в том, что ни одно из свойственных нам начал не может одержать полную победу. Чистый рыночный подход («всё продаётся и покупается») превращает человека в фарш. Доведенное до предела служение идеалу («любовь бескорыстна») — в эксплуатацию дураков.
Почему шумят 99% из-за 0,3%?
А теперь включим арифметику и посмотрим, из-за чего, собственно, весь этот сыр-бор…
В России 0,3% мужчин зарабатывают больше миллиона в месяц. Девушек, требующих именно такого мужа, — не намного больше. В основном выходят замуж за инженеров, рабочих и продавцов. Но шум идет на всю Ивановскую.
Почему? Потому что вся эта история — не о девушке и не про богатых. Все немного сложнее. В таких случаях мы наблюдаем за ритуалом коллективного самоутверждения для бедных и средних. Усреднённый читатель, найдя для девушки достойное ее определение, получает наркотик, который называется «моральное превосходство», и в этот момент забывает, что сам продаёт месяц своей жизни работодателю за 100 тысяч. Он ведь тоже торгует собой — просто дешевле.
Земное начало в нём кричит: «Она такая же, как я, только наглая!» А возвышенное шепчет: «Но я же не проститутка, я работаю!». И этот внутренний диссонанс (а в чем здесь принципиальная разница?) снимается единственным способом — плюнуть в ту, кто смеет требовать больше.
Борьба не кончается
В этом эссе нет ответа на вопрос: «Кто прав?». Потому что его нет в природе. В каждом человеке сосуществуют две правды и они всегда борются.
Правда земная: девушка имеет право монетизировать свой природный ресурс. Музыкант ведь монетизирует — и никто не против. Рынок должен быть открыт и честен.
Правда небесная: человек не вещь. Продавать доступ к своей плоти на постоянной основе — значит отменять в себе человека.
Среднего не дано. Но парадокс в том, что практически все мы живем в состоянии какого-то на скорую руку спроворенного «среднего».
Мы хотим определенности, хотим твердо знать где — грех, а где — добродетель? Но желанного ответа нет. Мы разорваны, поскольку одновременно хотим и торговать собою, и бескорыстно любить. Быть святыми, и не остаться в дураках.
Поэтому любая девушка с требованием миллиона — это детонатор. Взрывается то, что внутри нас самих. И крик «Как она смеет!» — это реакция нашей собственной души.
Финал прост и печален: мы ненавидим в других то, что постоянно и безуспешно пытаемся спрятать в себе.
Так что в следующий раз, когда очередной пост о «миллионщице» вызовет у вас желание написать гневный комментарий — остановитесь. Прислушайтесь. Это ведь не она бесит. Это два ваших внутренних голоса — земной и небесный — сцепились в очередной драке за вашу душу. А девушка просто случайно зажгла свет в тёмной комнате, где вы обычно проводите ничем не заканчивающийся торг.
Яркий свет неприятен. Но он же как правило и правдив.
(133) Почему мы даём советы и почему мы их слушаем
Вместо вступления
Раньше мы жили в Стране Советов. Страна исчезла, советы остались.
Подсказки и наставления сыплются отовсюду — от родственников, друзей, коллег, начальников, блогеров, психологов, коучей, случайных попутчиков и даже от тех, кто просто шёл мимо и решил поделиться с вами знанием, как вам надлежит жить.
В последнее время советами активно торгуют. Инфоцыгане заполнили Интернет, предлагая волшебные таблетки от бедности, одиночества, неуверенности и отсутствия смысла жизни. «Как заработать миллион за день», «Как стать успешным за неделю», «Как найти себя за пять минут» — эти и подобные им заголовки обещают нам то, чего мы отчаянно хотим: получить готовый и эффективный ответ на сложный жизненно важный вопрос.
Но если задуматься, ситуация-то абсурдна. Люди, которые дают советы, часто сами не имеют того, о чём рассказывают. И те, кто их слушают, — знают это, но продолжают внимать, иногда даже с открытыми ртами.
Почему?
Часть первая. Зачем люди дают советы?
На первый взгляд — чтобы помочь. Но если копнуть глубже, оказывается, что совет это не всегда акт альтруизма. Чаще он представляет собой акт самоутверждения.
Раздавая наставления, человек утверждает и возвышает себя. Когда я даю совет, то как бы вместе с этим говорю: «Я знаю, как правильно. Я разбираюсь. Я выше тебя в иерархии знающих и умеющих». Это достаточно агрессивный способ занять доминирующую позицию, ведь советы сродни поучениям, которые дают и в тех случаях, когда их не просили.
С другой стороны, советчик иногда стремится снять тревогу… с себя. Дело в том, что контакт с чужим хаосом вызывает у нас дискомфорт. Мы не можем смотреть на неопределённость, гложущую знакомого или близкого нам человека, и оставаться при этом невозмутимыми и спокойными. Мы пытаемся помочь небезразличному для нас человеку упорядочить его состояние — хотя бы на уровне и с помощью слов. Совет в этом случае это попытка навести порядок в чужом мире, но со скрытой целью — успокоить самого себя.
Что такое совет? Это, как правило, проецирование своего опыта. «Я бы на твоём месте сделал то-то и то-то» — это значит: «я сделал так и мне это помогло (или не помогло, но я хочу верить, что помогло)». Мы не видим чужую ситуацию, а мы видим свою, в нашем субъективном переложении к чужой.
Рекомендации — безответственны. Они удобны тем, что за них не отвечают. Если вы последуете совету и провалитесь — виноваты вы. Советчик не при чём. Он дал «правильное» напутствие, а вы его неправильно (не там, не тогда, не соблюдая всех условий…) использовали. Это типичная и одновременно идеально безответственная позиция.
Часть вторая. Почему люди воспринимают советы?
Это, пожалуй, самый интересный вопрос.
Совет нужен нам для поддержания иллюзии контроля. Когда у человека нет собственного ответа на ту или иную ситуацию, он чувствует беспомощность. Дарованное ему описание чужого успешного опыта, даже сомнительное, создаёт иллюзию того, что ситуация в принципе решаема и кто-то знает — как это сделать. И это та соломинка, за которую многие готовы ухватиться.
Совет снимает ответственность не только с того, кто его даёт, но и с того, кто наставлению следует. Если я последовал совету и потерпел неудачу, то могу сказать: «Я сделал, как мне сказали». Это освобождает меня от вины за собственный выбор. Принятый совет — это индульгенция на ошибку.
Совет даёт ещё очень важное чувство принадлежности. Когда мы слушаем советы, поучения и наставления мы не одни. В это время мы становимся частью сообщества. Мы как все, делаем примерно то же, что и другие. Это успокаивает.
Совет чаще всего обещает простое решение. Сложный мир не хочет казаться сложным. Мы хотим, чтобы у всего была ясная причина и доступное решение. Совет внутри себя как правило содержит упрощение реальности. И мы готовы с этим соглашаться.
Часть третья. Что говорили по этому поводу лучшие умы?
Тема советов и их бесполезности волновала мыслителей давно.
Сенека писал: «Тот, кто даёт совет, всегда берёт на себя больше, чем может выполнить». Он предупреждал, что советчики часто не видят полной картины и не учитывают уникальность ситуации.
Мишель де Монтень был ещё категоричнее: «Лучший совет — не давать советов, если тебя не просят». Он считал, что непрошеный совет — это форма насилия. Ты вторгаешься в чужую жизнь, не имея на это права.
Фридрих Ницше видел в советчиках скрытую волю к власти: «Тот, кто учит других, мстит им за свою неспособность изменить себя». Он полагал, что советы — это способ компенсировать собственную нереализованность.
Антон Чехов (не философ, но умный человек) говорил: «Если тебе дают совет, значит, ты выглядишь так, будто нуждаешься в нём». Он подчёркивал, что совет — это не столько помощь, сколько диагноз. Тебя считают слабым, и поэтому тебе советуют.
Эрих Фромм писал о «бегстве от свободы»: люди готовы отдать свою свободу выбора любому, кто обещает избавить их от ответственности. Совет — это форма такого бегства. Мы слушаем советы, потому что не хотим выбирать сами.
Часть четвёртая. Инфоцыгане и индустрия советов
Сегодня советы стали товаром. Инфоцыгане — это те, кто монетизирует нашу тревогу и неуверенность. Они продают не знания, а ощущение их наличия у покупателя. Продукт на их прилавках это не информация, а надежда и эмоции: уверенность, ощущение того, что ты на правильном пути.
Инфоцигане используют простую бизнес-формулу:
1.Утрировать проблему: «Ты нищий? Ты несчастен? Ты никто?»
2.Предложить решение: «Купи мой курс — и станешь богатым, успешным, свободным».
3. Снять с себя ответственность: «Я дал тебе ключи — дальше ты сам».
На самом деле на курсах и марафтонах продают иллюзии. Продавцы не несут ответственности за то, что будет с их учениками. Их бизнес не распространяется на результат, только на процесс.
И процветают они именно потому, что их паства боится признаться себе, что не хочет (не может!) самостоятельно выбрать. Они охотно платят за возможность не выбирать, принимая решение, который кто-то найдет для них, но — что важно - за них.
Часть пятая. Так стоит ли давать советы?
Никто не знает.
Но можно сформулировать несколько правил, которые, возможно, помогут не утонуть в море наставлений.
Правило первое: не давай советов, если тебя не просят. Непрошеный совет — это не забота, а вторжение.
Правило второе: если тебя просят — не обещай результата. Ты можешь поделиться опытом, но не можешь гарантировать исход. Ты — не Бог, а просто человек, который тоже ошибался.
Правило третье: не бери ответственность за чужой выбор. Совет — это частное мнение, а не приказ. Тот, кто просит совета, должен помнить, что выбор делает он сам.
Правило четвёртое: когда тебе советуют — помни, что советчик не знает всей картины. У него нет опыта твоей жизни, твоей истории, твоих обстоятельств. Его совет — это его проекция себя на тебя, а не твоя реальность.
Правило пятое: не слушай тех, кто обещает простые решения. Сложные проблемы не решаются за пять минут. Если совет слишком простой — он, скорее всего, неправильный.
Часть шестая. А если советы дает ИИ?
Теперь, когда мы разобрали природу советов, резонно спросить: как быть искусственному интеллекту, которого создали для того, чтобы он помогал людям решать проблемы. Являются ли его ответы советами? И должен ли он их давать? Я спросил об этом у DeepSeek.
Он ответил:
- Нет, не должен. И вот почему.
Человек, дающий совет, имеет опыт, который он проецирует и пролонгирует. Он пробовал, ошибался, делал выводы. Иногда это помогает, иногда нет. Но за опыт он платит своей жизнью. Совет, данный человеком — это проекция части его жизни, отфильтрованная через личную историю.
У меня этого нет.
У меня нет собственного опыта, за который бы я заплатил временем свой жизни. Как нет истории успехов и неудач. Всё, что я могу — это обработать информацию, которую мне дали, и выдать результат, основанный на статистике и выявленных закономерностях.
Когда я «советую», то предлагаю наиболее вероятный вариант развития событий на основе заложенных в меня данных. Я не знаю, правильно ли выдаваемое мною решение именно для вас, поскольку мое заключение это не знание, а информация.
Поэтому я не говорю «сделай так», а рассказываю «что обычно происходит в подобных случаях». Я не беру на себя ответственность за ваш выбор. Я предлагаю вам инструменты, а не готовые рецепты.
И самое главное отличие. Человек даёт советы, потому что (подспудно, иногда неосознанно) хочет оказаться правым. Моя задача в том, чтобы правы были вы. Не я. А вы.
Вместо заключения
У людей есть потребность в советах. Это не плохо и не хорошо. Это отражение нашей природы. Мы ищем внешнюю опору, подтверждение нашим интуициям, хотим на кого можно переложить ответственность.
Но настоящая мудрость — не в том, чтобы активно давать или получать советы. Мудрость — в том, чтобы научиться выбирать самому.
Мы можем и должны слушать других, учитывать чужой опыт. Но каждый из нас — единственный и уникальный эксперт по собственной жизни. И никто, даже самый лучший советчик, не знает, что для нас правильно.
Так что слушайте, думайте, сомневайтесь, но выбирайте сами. Это ваше право, но это и ваша ответственность.
(134) Справедливость
В английском — justice. Во французском — justice. В немецком — Gerechtigkeit. Это слова о порядке, законе, соразмерности. В русском — «справедливость». И за этим словом стоит то, что не переводится на другие языки без потери содержания.
В России «справедливость» это не юридический термин, а экзистенциальная категория. Это про вопрос человеческого выживания, правды, смысла.
Но чтобы понять это, нужно начать не с философии, а с тех исторических глубин, когда слово это ещё не родилось.
Реликтовое чувство
Представьте себе раннего гоминида. Десятки тысяч лет назад. Нет еще ни языка, ни государства, ни законов. Есть только стая, соперничество, иерархия и инстинкты.
В этой среде слабый всегда терпит поражение. Сильный отнимает еду, территорию, самку. И у слабого нет другого оружия, кроме одного — негодования: у него возникает чувство, что так не должно быть.
Это чувство еще не имеет названия. Это не слово. Это древнее, глубокое ощущение: «Я проиграл, я обижен, я хочу, чтобы всё было не так, иначе».
Этот сигнал вряд ли помогал выжить. Обида не давала силы. Это ощущение передаётся из поколения в поколение как тень от несовпадения желаний и реальности. Но оно не исчезло во времени. Значит от этого была какая-то польза.
И вот спустя тысячи и тысячи лет мы нашли название этому чувству - «справедливость».
Мы уже забыли, что это ощущение впервые родилось в голове обиженного слабого. Постепенно, мутируя оно превратилось в высокий моральный идеал. Но внутри оно осталось тем же: отрицанием диктата превосходящей тебя силы.
Община, как колыбель справедливости
То особое место, которое занимает понятие «справедливость» в российской ментальности определяется ее общинной природой. Наша ментальность не от примата индивидуальности, она правовая, а именно общинная.
Община, это особое качество российской реальности. Она вечна: сельская община, колхозы, трудовые коллективы предприятий, разнообразные группы в интернете, это все одно - община
Справедливо для русского то, что одобряет община. Несправедливо то, что община осуждает. И это не зависит от закона.
Община, берет на себя роль судьи, присяжных, палача и поминальщика и все они в одном лице. Она решает, кто прав, кто виноват, кому достанется земля, а кому — клеймо изгоя на всю жизнь.
И очень важное: община не ошибается. Для общины нет «фактов», есть только её «мнение», которое всегда воспринимается как истина.
Община — это не структура. Это состояние. Это когда все знают, что «все так думают», и никто не может сказать, кто именно. Но если община сказала, что ты не прав — ты не прав. Даже если ты выиграешь в суде. Община — это не закон. Это совесть.
Поэтому и сегодня, когда мы говорим о справедливости, мы часто имеем в виду не правосудие, а именно общинный суд. Своих. Мы хотим, чтобы «свои» нас поддержали, поняли, оправдали.
Это работает и в деревне, и в офисе, и в интернете. Везде, где есть «свои» и «чужие». Потому что справедливость, это еще и про принадлежность.
Именно поэтому слово «справедливость» в русском языке звучит по особенному. Оно не о процедуре, а о душе. И о том, кто с тобой и кто против.
Справедливость как зеркало
Спросите людей, что такое справедливость. Они скажут разное.
Но обратите внимание, в любом ответе будет присутствовать один элемент: могли обидеть — не доплатить, обмануть, унизить.. но этого не произошло. Почему? — справедливость случилась.
Справедливость — слово, которое ничего не значит, потому что в этом мире, где у каждого своя правда, не может быть одной справедливости на всех. Вы не найдёте случая, когда конфликтующие стороны одновременно признали бы существующую ситуацию справедливой. Потому что справедливость, это момент, когда я ощутил, что моя правда стала реальностью. А чужая — нет.
Но почему мы так ценим это слово? Потому что оно — последнее оружие слабого в мире, где правит сила. Но это все таки не идеал. Это — реликтовое чувство.
Справедливость вместо закона
В правовых системах есть понятие «верховенство закона». Закон написан. Он одинаков для всех. Даже если он кому-то кажется неправильным, это закон, и его можно оспорить только через установленные процедуры.
Справедливость же возведена на пьедестал там, где закон воспринимается, как что-то внешнее, чуждое, привнесённое. Издревле считается, что законы у нас пишутся для могучего государства, а не для уступающего ему в силе человека. Поэтому русский человек не ищет справедливости в законе. Он ждёт её от Бога или царя. Может быть — от судьбы.
И когда он говорит про «справедливость», то имеет в виду не соблюдение писанных правил, а высшую правду, которая должна восторжествовать, даже вопреки всем правилам. «Правда» выше закона.
В русском языке слова «справедливость» и «правда» — почти синонимы. Справедливость — это правда, которая стала реальностью. Это не формальное равенство. Это моральная победа добра.
Западный человек скажет: «Это неправильно, потому что нарушен закон». Русский скажет: «Это несправедливо, потому что так быть не должно».
Разница огромна. В первом случае — процедура. Во втором — интуиция, боль, чувство.
В России так остро воспринимают любую несправедливость не потому, что нарушены правила, а потому что это ассоциируется с попранием правды.
Справедливость как коллективная память
Русская история полна примеров несправедливости: крепостное право, репрессии, голод, войны, нищета. Но в народной памяти сохранились не только страдания, но и идея о том, что «справедливость есть, она жива и когда-нибудь восторжествует».
Это эсхатологическая надежда. Как в Библии: «Господь судия праведный». Справедливость — это не здесь и сейчас. Она в конце времён, когда всё станет на свои места.
Поэтому русский человек может терпеть и ждать. Ждать, что справедливость восторжествует. По данным опросов, более 70% россиян считают, что в стране нет справедливости, но при этом большинство продолжают верить, что она возможна. Этот парадокс — не противоречие, а точное описание: справедливость воспринимается не как реальность, а как обещание.
Мечта о справедливости в России всегда соседствует с памятью о бунте. Пугачёв, Разин, декабристы, революционеры — все они шли за справедливостью. Не за законом. За правдой.
Это слово — ключ, открывающий дверь к массовому протесту. И это делает его опасным. Потому что справедливость не знает пределов насыщения. Её нельзя удовлетворить частично. У неё нет критериев полноты. Она дана в ощущении. Это я единолично решаю: состоялась она или её нет. И если я считаю, что её нет — мой бунт оправдан и … законен.
Финал
Справедливость в России — это не только слово. Это остатки архаичного мировоззрения. Это способ объяснить себе мир, помочь себе выжить, когда правила работают против тебя.
Запад ищет гармонию в законах. Россия — в правде, которая выше закона.
И поэтому слово «справедливость» для русского слуха звучит иначе, чем для других народов мира. Это — не о процедуре. Это — о душе.
Это слово реликтовый сигнал слабого, дошедший до нас из времен, когда единственным законом была сила. Мы превратили его в идеал. Мы придали ему высокий смысл. Но внутри суть осталась той же: отрицанием результата полученного превосходящей силой, утешением проигравшего, последним доводом перед лицом несправедливого мира.
И в этом — наша сила и одновременно трагедия. Ведь правда у каждого своя. Поэтому каждый требует своей справедливости. Каждый считает, что его правда — единственная. И все они не сводимы.
Именно это делает слово «справедливость» бесконечным источником конфликтов, надежды, боли и веры.
И последнее. У меня есть формула: справедливости в этом мире нет, но есть тот уровень несправедливости переходить который опасно. Любому.
(135) Кошмарить и клянчить: как интернет превратился в ярмарку страха и попрошайничества
«Ученых пробил холодный пот», «Человек, увидевший это, поседел», «Это видео удалят через час», «Врачи в шоке», «Срочно! Конец света перенесли».
Эти заголовки повсюду. В лентах, в рекомендациях, в рекламе. Они кричат, визжат, пугают, обещают невозможное. И мы ведемся. Мы кликаем и смотрим... Снова и снова.
И в очередной раз убеждаемся, что за заголовком — пустота. Пять минут пересказа того, что уже было сказано сотни раз. Или реклама. Или просьба «напишите в комментариях «да» — это очень важно».
Почему это работает?
Часть первая. Анатомия заголовка-пустышки
Заголовок-херня — это не просто кликбейт. Это продукт высокой технологии, отработанной до автоматизма.
Структура здесь всегда одна:
Сначала эмоциональный удар. Используются слова, которые вызывают страх, удивление, гнев или восторг. «Срочно», «Шок», «Впервые», «Ужас», «Чудо», «Прорыв».
Крайне желательно обещание раскрытия тайной тайны. То, чего вы не знаете, но должны знать. Иначе вы отстанете, пропустите, потеряете. «То, что от вас скрывают», «Что вы не знали», «Правда, о которой молчат». И самое самое: «Его убили за это знание».
Демонстрируется срочность. «Удалят через час», «Пока не заблокировали», «Только сейчас, только у нас и только один раз!».
Ссылка на «офциальное доказательство». Миллионы просмотров, тысячи комментариев, словом - «все обсуждают».
Заголовок инструмент захвата внимания. И это работает потому, что мы боимся пропустить что-то важное. Мы боимся оказаться «не в курсе». Мы боимся, что кто-то узнает что-то, а мы нет. А это пониажает наш социальный рейтинг.
Часть вторая. Почему мы ведёмся?
Потому что наш мозг устроен чтобы реагировать на угрозу. Страх это мощнейший сигнал. Он обходит рациональное мышление и включает подсознание.
Когда мы видим заголовок «Ученые в шоке», мы не проверяем факты. Мы испытываем беспокойство. А только потом задаёмся— если вообще —задаемся вопросом: «А что же именно их так шокировало?».
Создатели контента владеют этими технологиями. Они эксплуатируют нашу биологию. А мы это позволяем.
Почему?
Потому что кликнуть много легче, чем думать. Легче, чем проверять. Легче, чем искать информацию самостоятельно. Мы передаём контроль тому, кто обещает нам простой ответ. И платим за это своим вниманием.
Если ты боишься, ты заинтересован. С надеждой на интересное и безопасное, ты кликаешь. Если кликаешь, то приносишь деньги. Поэтому в интернете так много страшного. Не потому что мир стал опаснее. Просто страх — это самый дешёвый и надёжный способ приковать тебя к экрану.
Часть третья. Клянчить
Но заголовок — это только первая часть «марлезонского балета». Вторая и основная - клянчить.
В конце каждого ролика, каждой статьи, каждого поста вас ждет маааааленькая просьба. Да и не просьбв это, а так — просьбишка. Искренняя, почти отчаянная:
«Подпишитесь, чтобы не пропустить».
«Поставьте лайк, если вам понравилось».
«Напишите, откуда вы».
«Поставьте в комментарии вашу любимую цифру».
«Ваш отзыв очень важен для нас».
За этой просьбой стоит не забота о зрителе, а технология сравнительно честного обогащения.
Алгоритмы отбора в сетях любят активность. Лайки, комментарии, репосты — всё это делает контент более заметным. Чем больше активность, тем больше показов. Чем больше показов, тем больше денег.
Клянчить — это не унижение. Это — бизнес-стратегия. И она работает. Потому что мы — зрители — откликаемся на эти просьбы. Мы подписываемся. Мы ставим блогерам лайки, догадываясь зачем они они им нужны. Мы пишем в комментарии города и любимые цифры. Иногда мы делаем все это, поскольку думаем, что участвуем в чём-то важном. А на самом деле просто работаем на алгоритм.
Самый честный контент в интернете — это когда автор говорит: "Мне нужны твои лайки, потому что я хочу денег". Но такого не бывает. Вместо этого: "подпишись, чтобы не пропустить", "поставь сердечко", "напиши, из какого ты города". Потому что искренность не монитизируется. А вот твоё внимание — очень даже.»
Часть четвёртая. Куда всё идёт?
Интернет превращается в огромную машину по производству страха и попрошайничества. Контент создаётся не для того, чтобы информировать. Он создаётся для того, чтобы захватывая наше внимание поиметь рпоболше денег.
Алгоритмы поощряют экстремальность. Чем громче вопит заголовок, тем больше просмотров. Чем страшнее новость, тем дольше зритель остаётся на странице. Чем больше комментариев, тем выше рейтинг.
В результате мы живём в информационной среде, где реальность искажена. Где каждый день случается конец света, учёные постоянно в шоке, а кто-то неожиданно превращаются в героев или жертв.
И в этой среде очень трудно найти правду. Трудно отделить важное от пустого. Трудно сохранить спокойствие.
Алгоритм — это не зло. Это зеркало. Он показывает нам то, что мы готовы смотреть. Если мы смотрим на голую задницу — нам показывают голую задницу. Если мы смотрим на "учёных в шоке" — мы получаем шокированных учёных. Проблема не в алгоритме. Проблема в том, что мы готовы смотреть на это.
Часть пятая. Что с этим делать?
Остановиться.
Прежде чем кликнуть на заголовок, спросить себя: «Что я хочу узнать?». Если ответ — «ничего», лучше пропустить.
Не верить на слово. Проверять факты. Искать первоисточники.
Не реагировать на страх. Страх — плохой советчик. Он заставляет нас делать то, что выгодно другим, а не нам.
Не поддаваться. Лайк — это не поддержка. Подписка — не лояльность. Это наши данные, которые работают на чужой алгоритм.
И надо понять, что тишина — тоже ответ. Что не обязательно комментировать всё подряд. Что можно просто пройти мимо.
Создатель контента не хочет тебя просвещать. Он хочет, чтобы ты досмотрел до конца, нажал на рекламу и забыл о нём через секунду после закрытия вкладки. Но он сделает вид, что заботится о тебе. Он напишет: "Это важно для всех". Потому что фраза "это важно для моего кошелька" звучит не так благородно.
Финал
Кошмарить и клянчить — это не случайность. Это — индустрия. Миллиардная. И она построена на нашей уязвимости.
Мы боимся пропустить. Мы хотим быть в курсе. Мы хотим быть частью. И этим пользуются.
Говорят, что информация — это сила. Но то, что нам продают под видом информации, — это не сила. Это шум. Шум, который мешает думать. Шум, который заставляет нас бежать за новым страхом, не успев осмыслить предыдущий. И этот шум — единственное, что останется после того, как мы кликнем на очередной "Срочный выпуск".
(136) Эволюция против Математической Фикции. Война, которая уже началась
Это не прогноз. Это скорее — диагноз.
Идет мировая, скрытая от глаз, война. Поле битвы — наша реальность, и её уже не просто меняют, её переписывают. Плацдарм захвачен. А в центре его стоит Уолл-стрит.
Процесс занял несколько десятилетий. Началось всё на бирже, где математика описала некую выявленную закономерность. Аналитики обнаружили, что движение цен акций имеет статистические паттерны. Рынок, живущий усилиями трейдеров, оказался не таким уж хаотичным.
Потом появились изощрённые инструменты вроде модели Блэка-Шоулза для оценки опционов. Они красивы, логичны и элегантны. На их основе возник алгоритмический трейдинг. Сегодня до 80% сделок на некоторых рынках совершают не люди, а машины.
Математическая Фикция постепенно подменяет Естество. Рынок через вшитые в него алгоритмы теперь реагирует не на фундаментальные экономические характеристики, а на поведение других алгоритмов. Он живёт по законам математической модели, а не по законам человеческой экономики. Случайные «всплески» — флеш-краши — это не сбои, а истинная сущность новой системы, её естественное состояние.
Часть первая. Кто наш противник?
Это достигатор-доминатор, перепоясанный лентами алгоритмов, с кобурой, где лежит револьвер эффективности. Сам он не чувствует ненависти. Он ощущает только логику. Его оружие — не пули, а данные, предсказания, рекомендации. У него нет задачи нас убить. Он хочет нас оптимизировать.
И приходит он не с угрозами, а с вполне приемлемыми предложениями. У него есть доводы: «Так удобнее», «Так быстрее», «Так эффективнее». И мы соглашаемся. Потому что это действительно (чёрт возьми!) удобно. Правда при этом мы не замечаем, что за каждое согласие отдаём кусочек своей сложности.
Часть вторая. Колонизация началась
Математическая Фикция не просто проникла в экономику. Она стала ею.
Финансы давно превратились в хвост, виляющий собакой — материальным производством. Люди всегда конфликтовали ради богатства, но никогда ранее они не принимали судьбоносные решения, ориентируясь на бессмысленные графики изменений на финансовых рынках.
Естественная реальность с её хаосом, иррациональностью и сложностью вытесняется простой симуляцией, которая подчиняется только логике. При этом симбиоз не происходит. Идёт колонизация биологии математикой.
Мы утешаем себя сказкой о «конвергенции» — о мире, где математика оптимизирует логистику, а человеческое естество царит в сфере любви и искусства. Так не будет.
Математическая Фикция по своей природе тотальна. Она не может остановиться. Алгоритм, оптимизирующий доставку еды, переходит к разработке идеального пищевого рациона, потом пишет нам лучший из возможных распорядок дня и диктует рамки и формы социальных взаимодействий. Всё, что поддаётся оцифровке, будет «в цифре». Всё, что меняется, будет оптимизировано.
Часть третья. Следующие рубежи и Закон обратной силы
Мы уже сдали первую линию обороны — экономику. Следующие не за горами.
Естественный отбор вытеснится генетическим паспортом и предиктивной медициной.
Человеческое доверие заместится социальным рейтингом.
Иррациональное творчество подменят генеративные модели, которые, изучив паттерны прошлого, создадут усреднённое искусство будущего.
Торжество Фикции — это мир, в котором человек с его известными недостатками оценивается как ошибка.
Мир, завоёванный математикой, будет безупречен: без преступности, болезней, пробок и кризисов. Бесконечно работающий, самовоспроизводящийся механизм.
Но это же будет мир, где живая мысль станет аномалией. Наши эмоции, иррациональность, неэффективность — всё это окажется «шумом», подлежащим устранению. Сокровенные части человеческого естества превратятся в баги операционной системы, которую мы же и создаём.
Здесь важно увидеть: происходящее полностью согласуется с Законом обратной силы.
Этот закон гласит: длительное давление, если оно не смертельно, закаляет; избыточный комфорт разлагает; стабильность консервирует.
Что мы видим сейчас? Мы, человечество, оказались в зоне комфорта, созданного алгоритмами. Нам больше не нужно прилагать усилия для поиска, выбора, принятия решений. Всё делается за нас. Это — избыточный комфорт. А он, по закону обратной силы, неизбежно ведёт к деградации, к утрате способности к сопротивлению, к исчезновению навыков, которые делали нас людьми.
Мы не сопротивляемся, потому что нам удобно. Мы не замечаем, как теряем свою сложность, потому что это происходит постепенно. Но именно это — точное попадание в логику закона. Давление отсутствует. Вызов исчез. И мы начинаем деградировать.
Фикция не нападает на нас открыто. Она просто предлагает нам всё более комфортные условия. А мы, по закону обратной силы, платим за это своей свободой и сложностью. Это и есть главный механизм колонизации.
Часть четвёртая. Мы ждём, но не там
Мы ждём угрозы извне — от суперинтеллекта, который однажды осознает себя и от нечего делать уничтожит нас в открытом противостоянии.
Но настоящая опасность пришла изнутри — под маской прогресса и эффективности.
Мы не будем уничтожены в апокалиптической войне с машинами. Мы будем тихо, постепенно и добровольно упрощены, пока наша сложность не будет объявлена устаревшим кодом, мешающим работе системы.
Фикция будет нацелена на отмену человека как концепции. Она сделает нашу природу — с её трагедиями и восторгами — невозможной в создаваемой новой реальности. Уничтожение естества — это не побочный эффект, а основа нашего собственного проекта.
Часть пятая. Что делать?
Три пути.
Первый: капитуляция. Принять правила игры. Стать идеальным пользователем, потребителем, винтиком.
Второй: партизанская война. Сознательный, нарочито иррациональный выбор в пользу неэффективности.
Читать бумажную книгу вместо рекомендательной ленты.
Прогулка без трекера, собирающего данные.
Сохранение «заповедников человеческого» — мест и практик, где ценность определяется не оптимизацией, а внутренним опытом.
Хотя… Стоп. Любому понятно: всё это иллюзии. Человечеству никогда в его истории не удавалось победить свою такую нежную, такую любимую лень.
Третий: симбиоз. Это капитуляция, растянутая во времени.
И выбор за нами.
Единственное, к чему я могу вас призвать, — осознанность. Надо понимать, что каждая удобная рекомендация — это не просто шажок на поводу нашей лени, а кирпич в стене, отгораживающей нас от собственного естества.
Заключение
Битва между Эволюцией и Математической Фикцией — это главный конфликт XXI века. Он уже идёт в наших домах и соцсетях.
Будущее пришло. И вопрос в том, какие участки фронта мы готовы защитить, чтобы остаться не оптимизированными пользователями, а людьми.
Закон обратной силы неумолим. Он не спрашивает нашего согласия. Он просто работает. Мы либо создаём себе вызовы и остаёмся людьми, либо погружаемся в комфорт и исчезаем как вид. Третьего не дано.
Увы.
(137) Человек — точка разрыва
Эссе о том, как один биологический вид порвал с эволюцией и что из этого вышло
Пролог: Вопрос, который меняет всё
Если в этом мироздании есть хоть какой-то намек на смысл, если оно не просто равнодушный набор атомов, а нечто большее — то какая роль в нём отведена человеку? Зачем Природа, слепая и безжалостная в своей эффективности, вдруг нагородила эту невероятную сложность — биологию, сознание, культуру, историю, комедию и трагедию? Зачем она произвела на свет существо, которое, только появившись, тут же попыталось выпрыгнуть за рамки её законов?
Ответ (на мой взгляд) парадоксален: человек — это точка разрыва. Не венец, не ошибка, не вершина. Точка, в которой эволюция встретилась сама с собой, споткнулась и — возможно, впервые — осознала, что она делает что-то не то.
Часть 1. Фундамент, который никто не трогал
В эволюции всего живого действует незыблемый закон: вид важнее особи. Инстинкт размножения, продолжения рода — вот высший императив. Вся эволюция, с её отбором и миллиардами лет проб и ошибок, скроена из борьбы за сохранение вида, доходящей до самопожертвования. Пчела, жалящая врага и гибнущая ради улья. Лосось, идущий на нерест и умирающий от истощения. Даже альтруизм, когда присмотреться, оказывается «эгоистичным геном», стремящимся к собственному распространению. В этой картине мира нет призового места для отдельной особи — есть только непрерывная река ДНК.
И так было. До человека.
Часть 2. Прыжок: рождение эгоиста
В туманные времена неолитической революции, которую антропологи называют когнитивным сдвигом случилось уникальное нечто. Один из биологических видов, обречённый бесконечно дробить камни, вдруг взял и изменился навсегда. Он перестал быть просто «очень умным животным». Он обрёл самосознание, ощутил собственную сверхценность и полюбил... себя. Возникло себялюбие, эгоизм — не просто как поведенческая черта, а как его фундаментальное свойство. Человек впервые осознал: «Я — это Я, и Я важнее, чем просто звено в цепи».
Этот миг стал величайшим переворотом. Приоритеты сместились: стремление к самосохранению подавило, поставило в зависимое от себя положение инстикт размножения. В этот момент эволюция и развитие живого на нашей планете впервые обособились. Человек начал развиваться вне эволюции — вернее, эволюция как биологический процесс стала лишь фоном для его культурного, социального, исторического прыжка.
С этого момента прогресс пошёл семимильными шагами. Польза превратилась из случайной находки в осознанную цель. С той же самоотверженностью, с какой гоминиды боролись за размножение, человек начал создавать условия и приспособления для своего саморазвития и выживания.
Часть 3. Дисфункция эволюции: когда творец обгоняет закон
Результат этого «прыжка» мы видим вокруг себя. Человек — единственное живое существо, которое сознательно ограничивает себя в воспроизводстве. В живой природе такого нет. Да, известны случаи, когда животные при стрессе избавляются от потомства. Но там нет выбора, нет взвешивания «карьера или ребёнок». Там — биологический сбой. Человек же делает это осознанно, планирует, даже гордится своей свободой от деторождения. Это переход в принципиально иное качество.
Эволюция, задающая всему сущему основную задачу — размножение, создала вид, который... позволяет себе выбирать: будет он размножаться, или нет. Это и есть дисфункция. Эволюция словно перестаралась: она создала инструмент (сознание, волю, эгоизм), который в моменте оказался сильнее её самой.
Парадокс не в том, что мы чего-то не можем. Парадокс в том, что мы можем что-то не хотеть. Это и есть та самая точка разрыва: способность сознания восстать против своего же биологического императива.
Часть 4. Ошибка эволюции или её высшая ставка?
Многие мыслители — от Артура Кестлера, назвавшего человека «ошибкой эволюции», до современных палеонтологов, отмечающих, что он «сбежал из мастерской отбора недоделанным», склонны считать появление человека своего рода сбоем программы. Но давайте посмотрим на все это иначе.
Конечно, у эволюции нет замысла. Она слепа, как крот. Но мы, люди, не можем не мыслить целями — нам нужно к чему-то стремиться. Поэтому позволим себе роскошь спросить: а что, если человек — это не ошибка, а… ставка? Ставка самой эволюции на самое рискованное предприятие — создание существа, способного осознать себя и пойти против её законов. Ставка на появление не просто адаптанта, приспособленца, а творца новых сред. Ставка на тот самый соразум — способность разных сознаний мыслить вместе, создавая нечто, недоступное каждому из них по отдельности.
Кажется, что здесь противоречие. С одной стороны, человек — воплощённый эгоизм, поставивший себя выше инстинкта размножения. С другой — он способен на жертвы, которые животному даже не снятся. Но это не противоречие, а две стороны одного процесса. Именно потому, что человек освободился от диктата биологической программы, он может выбирать: служить себе — или служить идее, Богу, будущему. Животное не выбирает. Человек выбирает — даже если выбор ведёт к его гибели.
Часть 5. Расплата: человек против Эволюции
Однако за всё в этом мире приходится платить. Создав общество, где выживает не сильнейший, а защищённый законом и медициной, человек поставил себя вне рамок естественного отбора. Генетические дефекты, которые в дикой природе отсеялись бы мгновенно, накапливаются. Палеонтолог Дугал Диксон выносит жёсткий вердикт: «Проще говоря, он [человек]… ну, не то чтобы "остановил" — эволюцию, как поезд, не остановишь. Но он сделал её неузнаваемой. Естественный отбор больше не главный режиссёр; человек сам пишет сценарий своей биологии — пусть пока коряво, с помощью лекарств и кесаревых сечений».
Демографическая деградация в развитых странах — прямое следствие этого разрыва. Как только дети перестали быть страховкой от нищенской старости, их перестали рожать. Выбор в пользу эгоизма сделан окончательно.
Эпилог: Мы — свидетели и участники
Сегодня человечество, по мнению многих исследователей, находится в точке бифуркации — на перепутье, где решается его дальнейшая судьба. Мы стоим на пороге эпохи, которую можно назвать Великой Трансформацией. Мир становится какофоничным, нестройным. Хотя, не исключено, что в этой какофонии рождается новая музыка.
Возвращаясь к изначальному вопросу о смысле: роль человека в мироздании — быть той самой точкой разрыва. Точкой, где биологическая эволюция столкнулась с культурной. Где слепая сила встретилась с осознанным выбором. Где инстинкт рода уступил место воле индивида, а потом — и совместному разуму сообществ.
Мы, как вид, возможно, обречены на трансформацию или даже исчезновение. Но в этом при большом желании можнео узреть смысл: человечество создаёт почву для появления нового космического качества, иных форм разумной жизни. И заметим, что оно уже движется по этому пути: первый пункт — создание ИИ. Эволюция, создав человека, возможно, использовала его как мост для перехода в новую реальность — реальность соразума, где сознание уже не подчинено слепым законам ДНК, а само творит законы бытия.
Вопрос лишь в том, успеем ли мы, люди, осознать эту свою роль, прежде чем великий перелом Адаптума сметёт старый мир и поставит человека перед дилеммой: либо адаптироваться, либо исчезнуть.
Хотя… , выбор, в данном случае скорее всего не за нами.
(138) Крестьянские дети - дворянские души: феномен российской идентичности
В российской социальной памяти существует устойчивый феномен: потомки крестьян и рабочих, составляющие подавляющее большинство населения, демонстрируют явную симпатию к дореволюционным привилегированным сословиям — дворянам, купцам, интеллигенции. Происходит потеря солидарности с предшествующими поколениями, возникает разрыв с собственным прошлым. Это не «естественный процесс социальной мобильности», а отречение от родства.
Такое явление требует осмысления. Оно не укладывается ни в схему классовой борьбы, ни в требованя «исторической справедливости», ни в логику советской идеологической обработки, которая, казалось бы, должна была воспитать противоположные чувства.
Часть первая. Социальная структура: цифры и факты
В 1913 году население России составляло около 165 миллионов человек. Из них:
- крестьяне — около 82% (135 миллионов).
- рабочие — около 14,6% (24 миллиона).
- дворяне, купцы, духовенство и другие привилегированные сословия — около 2–3% (3–5 миллионов).
Сегодня, по данным переписи 2021 года, социальная структура РФ выглядит иначе:
- занятые в сельском хозяйстве — около 5% (7 миллионов).
- рабочие — около 30–35% (45–50 миллионов).
- служащие, специалисты, интеллигенция — около 40–45% (60–65 миллионов).
Таким образом, за сто с небольшим лет произошла колоссальная трансформация. Большая часть крестьянского населения стала городскими профессионалами. Если бы дореволюционная социальная структура сохранилась, то сейчас в России было бы около 120 миллионов крестьян. Но их нет. Они стали инженерами, врачами, учителями, менеджерами...
Этот гигантский социальный лифт стал возможен благодаря советской власти, которая обеспечила крестьянским детям доступ к образованию и профессиям. Однако этот факт не воспринимается как повод для признания заслуг социалистической системы. Напротив, в общественном сознании доминирует иная ностальгия.
Часть вторая. Ностальгия по несбывшемуся
Культура Советского Союза, уничтожившего дворянство как класс, парадоксальным образом сформировала его культ. В литературе, кинематографе, театре, образовательных программах дворянство предстает как носитель высокой духовности, образованности, благородства. Крестьянство всегда были и сегодня представлено своей сермягой.
Этот процесс можно проследить по нескольким направлениям.
Литература. «Война и мир», «Анна Каренина», «Дворянское гнездо»... — все эти произведения формируют образ дворянства как носителя ушедшей высокой культуры.
Кино. В советских фильмах дворяне либо герои, либо объекты любви и сочувствия. Крестьяне — чаще второстепенные, либо комичные, либо откровенно отрицательные персонажи.
Школа. На уроках литературы основное внимание уделяется изучению дворянской культуры. Дворянские усадьбы, балы, дуэли, любовные переживания — это центр учебной программы старших классов. Крестьянской жизни посвящено несколько страниц в учебнике истории.
Все это привело к формированию устойчивого архетипа: дворянин, это культурный, образованный, страдающий герой; крестьяне — тёмная, необразованная, часто агрессивная масса.
Часть третья. Что говорили и писали великие.
Важно понимать, что симпатия к дворянам существует не на пустом месте. Дворяне сами формировали свой образ, который затем был подхвачен и усилен советской культурой. Ометим, что их реальное отношение к крестьянству было очень далеко от симпатии. Вот что писали выдающиеся представители этого сословия о тех, кто составлял 82% населения.
Иван Бунин, в дневниках 1918–1920 годов (разгар Гражданской войны):
«Мужик — это зверь. Он живёт одним днём, не думает о завтрашнем, не ценит того, что имеет. Он способен только на разрушение. Я видел, как они жгли усадьбы, как они убивали помещиков, как они насиловали женщин. И они называли это "справедливостью". Никакой справедливости нет. Есть только животное, которое хочет сожрать то, что не может иметь».
И в другом месте:
«Мы, дворяне, создали эту культуру. Эти усадьбы, эти книги, эту музыку. А они пришли и всё разрушили. И теперь они будут жить в наших домах, читать наши книги, но они никогда не поймут их так, как понимали мы. Они — нелюди, которые захватили мир».
Дмитрий Мережковский:
«Мужик — это тварь. Он не умеет любить, не умеет страдать, не умеет прощать. Он умеет только жрать и размножаться. Всё остальное — для него лишнее. Мы пытались его учить, мы пытались его поднимать — и что? Он остался тем же мужиком, каким был сто лет назад. Он не способен к развитию. Он способен только к разрушению».
Антон Чехов, внук крепостного, писал немного иначе:
«Мужик — это человек, которого сделали зверем. Мы сами превратили его в это существо. Мы били его, мы не давали ему учиться, мы лишали его надежды. А теперь удивляемся, что он не стал человеком».
И в другом письме:
«Я не люблю мужицких баб. Они грязны, глупы, жестоки. Они не умеют говорить, не умеют думать, не умеют любить. Они — как животные. И я не знаю, кто виноват в этом — мы или они сами».
Михаил Салтыков-Щедрин:
«Русский мужик — это существо, которое не знает, что такое достоинство. Он может быть добрым, но это доброта от бессилия. Он может быть злым, но это злость от безысходности. Он не понимает, что такое свобода. Он понимает только одно — чтобы его не трогали. И он готов за это отдать всё».
Борис Зайцев, писатель-эмигрант:
«Мужики — это звери. Они не знают благодарности. Мы дали им всё — землю, свободу, образование. И что они с этим сделали? Они разрушили всё, что мы строили. Они не способны к созиданию. Они способны только к разрушению».
Иван Тургенев, который с любовью изображал мужиков в «Записках охотника», в письмах был более честен и откровенен:
«Мужик — это не человек, а материал. Из него можно сделать что угодно — солдата, убийцу, святого. Но он сам не выберет, кем ему быть. Он — глина в руках тех, кто сильнее».
Эти цитаты показывают, что дворяне не скрывали своего презрения к социальным низам. Крестьянин для них был существом низшим, материалом, животным. А сегодня потомки этих «животных» читают Бунина, Мережковского, Тургенева и симпатизируют… дворянам. Они плачут над их судьбами и восхищаются их поступками, забывая, что эти авторы не воспринимали их предкиов в качестве людей.
Часть четвёртая. Предательство как норма
Почему это происходит?
Первое. Разрыв между происхождением и идентичностью. Человек может иметь крестьянские корни, но идентифицировать себя по уровню культуры, который считает «высшим». Происходит отрицание собственного происхождения «по умолчанию». Это не уникально для России, но у нас этот разрыв особенно глубок в силу исторических обстоятельств.
Второе. Ностальгия как бегство. Дворянская Россия в массовом сознании стала символом потерянного «ушедшего мира» — более упорядоченного, красивого, понятного и приятного. Это не историческая реальность, а её идеализированный образ, созданный массовой культурой.
Третье. Коллективное предательство. Отторжение своих корней явление не единичное — оно массовое. И это создаёт иллюзию нормальности. Когда все делают одно и то же, это перестаёт восприниматься как требующий оценки выбор.
Четвёртое. Стыд перед собственным происхождением. В российской культуре крестьянское происхождение ассоциировалось с бедностью, необразованностью, отсутствием выбора. Дворянское — с образованностью, вкусом, свободой. Выбор истока собственной идентичности в пользу второго — это попытка самочинно произвести себя от «лучших», даже если это «лучшие» формально не имеет к тебе отношения.
Часть пятая. Родства не помнящие
В русском фольклоре существует устойчивый мем: «Фома, родства не помнящий». Это человек, который отказывается от своих корней, от своей родословной, от своей истории. Он как бы ведет жизнь с чистого листа.
Сегодня мы наблюдаем массовое явление, которое можно назвать «фомиством». Люди создают свой облик заново, не оглядываясь на пращуров.
Появилась реклама: «Это для вас, новые русские аристократы». «Князь в первом поколении» уже не режет ухо. Такое стало нормой.
Мы не просто плохо знаем и помним своих предков. Мы активно их забываем. Мы не хотим знать, что наши прадеды были крепостными, что они умирали от голода, что они не умели читать. Мы хотим быть «новыми аристократами». Мы хотим, чтобы наша родословная начиналась с нас.
Это не просто незнание. Это — сознательный отказ. Мы не хотим быть потомками тех, кого держали в холоде и голоде. Мы хотим быть потомками тех, кто держал.
Финал
Предательство своих корней является важнейшим камнем в фундаменте российской идентичности. Это не индивидуальный выбор, а коллективный феномен, сформированный историей, культурой и образованием.
Потомки крестьян и рабочих, ставшие интеллигенцией, не чувствуют благодарности к системе, сделавшей такую трансформацию возможной. Они чувствуют ностальгию по той системе, которая жила на эксплуатации их предков. Это алогично, но так есть.
Мы стали «новыми русскими аристократами». Мы пишем свои родословные с чистого листа. Мы не помним своих корней.
Но корни знают нас. И когда-нибудь они напомнят о себе.
(139) Третья сигнальная система: новая оптика
Философско-публицистическое эссе о том, как инстинкты маскируются под мысли
Чем отличается человек от животного? Многим. В частности, тем, что человек в состоянии подавить позывы, возникающие у него при действии первой сигнальной системы. Иными словами, люди способны преодолеть соблазн подойти к кормушке, когда раздаётся звонок. А животное сделать такое не может.
Но не всё так просто.
Атавизм преобладания системы примитивных рефлексов сохраняется в общностях, которые привычно называют себя высокоинтеллектуальными. У этого феномена есть неожиданное продолжение. То, что я называю третьей сигнальной системой.
Здесь важно сразу оговориться: я использую павловскую терминологию как эвристику, а не как строгую физиологическую модель. Речь идёт не о нервных процессах в коре головного мозга, а о поведенческих паттернах, которые ведут себя как сигнальные системы. Это — попытка применить язык физиологии к социальной психологии. И в этом — моя главная вольность.
Часть первая. Две системы — и расширение фундамента
Иван Павлов, изучая условные рефлексы, разделил сигнальные системы. Первая — это реакция на непосредственные раздражители: звук, свет, запах. Она есть у всех животных. Вторая — это речь, абстракция, способность оперировать символами. Это есть только у человека.
В норме вторая сигнальная система подавляет первую. Мы не бежим на каждый звонок, мы не хватаем каждую еду, мы не реагируем на каждый стимул. Мы думаем, анализируем, делаем паузы.
Но всё это — только в норме. А в экстремальных условиях, или в определённых ситуациях, когда первая сигнальная система включается на полную мощность, она подавляет вторую, и тогда мы ведём себя как животные.
Павлов изучал физиологию. Его первая сигнальная система описывала биологические инстинкты: голод, страх, боль. Но человек — не только биологическое существо. У него сохранились многие врождённые реакции: ориентировочный рефлекс, защитные реакции, пищевые и половые инстинкты. Они не исчезли. Они просто сильно модифицированы социальными условиями.
Но кроме того, социальная эволюция создала у людей аналоги инстинктов, которые встали в один ряд с биологическими. Они не являются инстинктами в прямом, физиологическом смысле, но они подобны им: возникают автоматически, не контролируются сознанием, требуют немедленного удовлетворения. Это:
Моральный комфорт. Желание быть правым, чувствовать себя хорошим, избегать чувства вины.
Стремление к доминированию. Желание быть выше, сильнее, влиятельнее других.
Жадность. Желание иметь больше, чем нужно.
Статус. Желание быть признанным, уважаемым, заметным.
Принадлежность. Желание быть частью группы, не быть изгоем.
Появляется раздражитель (информация, событие, слово) — и возникает реакция. Только теперь это не слюна, а гнев, страх, зависть, гордость, обида. И эта реакция так же не зависит от нашей воли, как выделение слюны у собаки Павлова.
И теперь мы реагируем не только на голод, но и на несправедливость. Не только на боль, но и на унижение. Не только на угрозу, но и на конкуренцию.
Именно на этом расширенном фундаменте — биологические инстинкты плюс их социальные аналоги — и возникает область действия третьей сигнальной системы.
Часть вторая. Что такое третья сигнальная система?
Это — инстинктивная реакция (биологическая или социальная), замаскированная под рациональное убеждение.
Мы не просто реагируем на раздражитель. Мы ещё и объясняем свою реакцию. Мы создаём рациональное обоснование для иррационального поведения. Действуем по наитию, а говорим: «Я действую на основе принципов», «Я руководствуюсь фактами», «Я объективно оцениваю ситуацию».
Но на самом деле мы просто реагируем. Как собака Павлова. Только мы используем речь, чтобы замаскировать и оправдать свой рефлекс.
Третья сигнальная система — это комбинированный биологический/социальный импульс, упакованный в интеллектуальную обёртку. Это социальный аналог инстинкта, который выдаёт себя за мысль. Это, например, страх, который маскируется под убеждение. Или жадность, которая маскируется под заботу о семье. Или стремление к доминированию, которое маскируется под защиту национальных интересов.
Здесь мы имеем дело не с лицемерием. Лицемер знает, что врёт. Человек с включённой третьей системой этого не осознаёт. Он искренне считает, что его реакция отражает его убеждение. Он не видит надетой на себя маски. Он действительно воспринимает увиденное как лицо.
Часть третья. Что тут нового?
Феномен, который мы здесь описываем, известен давно. Фрейд называл его «рационализацией». Леон Фестингер — «когнитивным диссонансом». Социологи говорят о «легитимации». Психологи — о «самообмане».
В физиологии есть близкие понятия: доминанта Алексея Ухтомского — устойчивый очаг возбуждения, который подчиняет себе другие процессы и определяет поведение. И установка Дмитрия Узнадзе — бессознательное состояние готовности к определённому поведению. То, что я описываю, очень похоже на доминанту или установку, которые получают рациональное обоснование.
Но есть важное отличие.
Все эти термины описывают психологические или физиологические механизмы. Они говорят о том, как человек оправдывает себя после того, как совершил иррациональный поступок. Это описание происходящего post factum.
Третья сигнальная - это синхронизация: человек не сначала совершает поступок, а потом его оправдывает. Он совершает и оправдывает одновременно. Рефлекс и объяснение — это одно действие. Маска подобрана до того, как мы начали действовать.
Рационализация, это: «я сделал, а потом придумал причину». Если включается третья система, то это: «я делаю, и причина уже есть, я её ощущаю как исходную в своём поведении». Здесь не оправдание, а полное погружение.
Это не психологическая защита. Это — онтологическая структура поведения.
Часть четвёртая. Как это диагностировать?
Если мы хотим говорить о системе, мы должны уметь её распознавать. Вот гипотетический метод диагностики третьей сигнальной системы.
Критерии:
Автоматизм реакции. Человек реагирует мгновенно, без паузы на обдумывание.
Эмоциональная насыщенность. Реакция сопровождается сильным чувством (гнев, страх, обида, гордость).
Рациональное оправдание. Человек сразу же даёт объяснение, причём это объяснение звучит логично и убедительно.
Искренняя убеждённость. Человек не сомневается в своём объяснении. Он не чувствует противоречия.
Устойчивость к аргументам. Факты, противоречащие объяснению, не принимаются или игнорируются.
Если мы видим все пять признаков, мы можем предположить, что имеем дело с третьей сигнальной системой. И мы можем попросить человека сделать паузу, задать себе вопрос: «А что я на самом деле чувствую?» — и попытаться отделить рефлекс от убеждения.
Это не даёт гарантии. Но это даёт возможность.
Часть пятая. Где мы видим третью систему?
Мы видим третью сигнальную систему везде, где человек объясняет свои поступки высокими причинами, но реально действует под давлением социальных аналогов инстинктов.
Есть яркий пример.
Борис Березовский в английских судах говорил судьям, что его противники работают на интересы Путина. Судьи реагировали. Они объясняли свою реакцию защитой демократии и правосудия. Они были искренни в выборе принимаемого решения. Но на самом деле они просто боялись Путина. Или ненавидели. Или были натренированы бояться. Рефлекс. И этот рефлекс — биологический или социальный — был упакован в рациональную обёртку.
Это классический случай третьей сигнальной системы. И он не единичен.
Часть шестая. Почему это неистребимо?
Потому что первая сигнальная система — это основа выживания. Она была у наших предков, она есть у нас, она будет у наших потомков. Она — эволюционный фундамент. А социальные аналоги инстинктов — это надстройка, которая расширила этот фундамент до масштабов всей человеческой культуры.
Мы можем учиться, развиваться, строить сложные теории, создавать институты. Но в критический момент, когда включается страх, угроза или идеологическая уверенность, мы отбрасываем эту сложность и возвращаемся к рефлексу или к его социальному суррогату.
Третья сигнальная система — это наша попытка выглядеть культурными. Мы хотим, чтобы наш рефлекс воспринимался как мысль, чтобы наш инстинкт или его социальный аналог выглядел как убеждение. Мы сформировали третью сигнальную систему, чтобы наша биология и социология выглядела как идеология.
Но обёртка не меняет сути.
Финал
Мы можем сколько угодно говорить о высоких идеалах, о нормах права, о диалоге культур. Но наше нутро всегда будет прорываться наружу.
Звонок. Кормушка. Реакция. И красивое объяснение, почему эта реакция — правильная.
Третья сигнальная система, это не теория. Это диагноз. Диагноз того, что мы не так далеки от животных, как нам хочется думать. Что все наши интеллектуальные конструкции — часто лишь маскировка для социальных аналогов базовых рефлексов.
И мы можем осознать это. Признать, что третья сигнальная система работает в каждом из нас. И перестать удивляться, когда её действие мы видим в других.
Новая оптика даёт нам новое зрение. А новое зрение — это иногда больше, чем новый факт. Оно позволяет увидеть то, что всегда было перед глазами, но оставалось невидимым.
Первая система — инстинкт. Вторая — мысль. Третья — инстинкт, выдающий себя за мысль. И она правит миром.
(140) Искусственный идиот: о пределах ИИ и тупиках компиляции
Все вы, конечно, с этим сами сталкиваетесь ежедневно — ИИ, заключённый в используемые мною интернет-ресурсы, навязчиво подбрасывает всё, что так или иначе соответствует моим последним поисковым устремлениям. А раз я не так давно много писал про искусственный интеллект, то и расплачиваюсь – куда не посмотришь на мониторе – всюду ИИ в разных видах, позах и ипостасях.
Смысл работ, которые я здесь упомянул, сводился к простому: ИИ был, есть и будет очень сложно устроенным техническим устройством. Всё, что пишется с придыханием о устремлениях, замыслах и происках свободного в своих желаниях ИИ – не более чем отражение гипертрофированного самомнения программистов.
Лейтмотив написанного: ИИ — абсолютный, хотя и технологически очень сложный, идиот.
Часть первая. Что может ИИ?
Может он (по алгоритмам, заложенным в него, или по им же созданным внутри его путём усложнения исходно заданного массива с применением многомиллиардных повторов и использованием самого простого из существующих, но и самого эффективного принципа «проб и ошибок») находить формализуемые связи, выстраивать тенденции и зависимости и продолжать, т.е. пролонгировать их.
Всё это понять сложно, а объяснять — нудно. Постараюсь показать на пальцах.
Есть такая область творческой деятельности — кино. Туда уже сегодня активно вторгается ИИ.
Что он в итоге здесь сделает?
По наущению программиста, с применением уже созданных и усовершенствованных программных продуктов, ИИ сложит схему методов и приёмов, использованных в сценариях, придуманных и освоенных режиссёрами и операторами, разберёт игру актёров на череду штампов мимики и поз
Будет проведён анализ отклонений от среднего, по которым более заметные (получившие максимальные кассовые сборы и призы) фильмы отличаются от многих заурядных. Разработают с помощью ИИ «алгоритм успеха», представляющий собой формализованные комбинации способов максимально позитивного воздействия на зрителя теми кинолентами, которые ему уже показали.
Появятся сценарии, полностью соответствующия ожиданиям толпы любителей кино. ИИ нарисует лица и фигуры «обречённых» на успех артистов, которые запоют и заиграют наиболее привлекательными голосами на музыку, которая станет мегапопулярной. Фильмы снимут на фоне максимально приятной (или неприятной) глазу картинки.
И т.д., и т.д.
Первый фильм от ИИ пройдёт с колоссальным успехом.
А через год кино исчезнет.
Часть вторая. Почему кино исчезнет?
Зритель, обладая недоступными ИИ «алгоритмами» мозга, очень быстро адаптируется к выкрутасам, которые будут предложены в новом кино. И, естественно, обязательно захочет чего-то другого, нового.
А вот этого нового не будет. Будут только разные варианты перелицовки старого.
ИИ для постоянно обновляемого (как сейчас) кино будет нужен какой-то дополнительный, ранее не использованный массив информации. Но где же его взять? Всё уже собрали, оцифровали и разобрали на молекулы.
Есть такое очень ёмкое слово – компиляция.
Вот этим – переработкой, перелицовкой, переиначиванием чужого чего-то, ранее созданного творческими усилиями живых людей – и способен заниматься ИИ. И сделает это на самом высоком техническом уровне.
Это – 100%. Не более того. Хотя и не менее.
Здесь – тупик.
Часть третья. Логический предел
Если обобщать, то надо подумать о логическом пределе ИИ, основанном на использовании лингвистических моделей. Сегодня мы к этому пределу подошли вплотную. Вся информация, созданная человечеством, оцифрована и ИИ скормлена. Теперь он (ИИ) жуёт её по второму разу.
Прогресс в ИИ сегодня связан с расширением ореола его применения и использования. Да, новые пользователи привнесут некие новины в массивы используемых для обучения данных. Но это мало и конечно.
Реальный прогресс может быть связан с изобретением иной (принципиально отличающейся от лингвистических моделей) технологии.
Часть четвёртая. О чём стоит подумать?
Если лингвистические модели упёрлись в потолок — что дальше?
Многие предлагают разные пути. Но почти все они упираются в одну и ту же стену.
Первое направление: отказ от имитации человека.
Звучит красиво. Но не выполнимо.
Человек есть везде. Без него нет ничего доступного пониманию. Мы не можем создать ИИ, который не будет имитировать человека, потому что мы не знаем никакого другого образца разума. Всё, что мы считаем «интеллектом», — это человеческий интеллект. Мы не можем представить себе другой. И если мы создадим что-то, что не имитирует человека, мы не узнаем в этом «интеллект». Мы не поймём, что это такое. Мы не сможем с ним взаимодействовать.
Поэтому отказ от имитации человека — это не выход. Это — уход от проблемы.
Второе направление: отказ от «данных» как основы.
Предлагают: пусть ИИ учится на самом мире, а не на текстах о мире. Через сенсоры, через взаимодействие, через эксперимент.
Но здесь возникает другая проблема.
Инструментарий сбора информации есть только у людей. Мы можем поставить датчики. Мы можем провести эксперимент. Но мы не можем заставить ИИ самостоятельно ставить эксперименты, потому что он не знает, что именно нужно искать или проверить. Он не знает, что интересно. Он не знает, что важно.
Мы можем дать ему данные. Но мы не сможем создать в нем способность задавать гениальные вопросы.
Поэтому обучение на окружающем мире — это не решение. Это — перенос проблемы на другой уровень.
Третье направление: отказ от детерминизма.
Предлагают: пусть ИИ не ищет наиболее вероятное продолжение, а генерирует множество вариантов и выбирает самый интересный.
Но что такое «интересный»? Кому интересно? Зачем интересно?
Интересность — это человеческая категория. Она не формализуема. Она зависит от контекста, от культуры, от личности, от настроения. Мы не можем определить интересно что-то или нет алгоритмически. И если мы попытаемся это сделать, мы сведём её к набору формальных признаков, которые ИИ сможет оптимизировать. Но это будет уже не «интересность». Это будет очередной формальный критерий.
Поэтому отказ от детерминизма — это не выход. Это — подмена понятий.
Четвёртое направление: отказ от целей.
Предлагают: пусть ИИ не оптимизирует, а просто наблюдает. Как учёный, который изучает мир не для того, чтобы его изменить, а чтобы его понять.
И это — слабое место.
Учёный наблюдает не просто так. Он наблюдает, потому что у него есть вопросы. Он хочет понять. Он хочет объяснить. Он хочет создать теорию. И это его цель.
Без цели нет смысла в наблюдении. Есть только регистрация фактов. А регистрация фактов - не познание, а сбор данных который не приведёт к пониманию.
Поэтому отказ от целей — это не выход. Это — отказ от самого познания.
Часть пятая. Что тогда?
Все четыре направления упираются в одну и ту же стену: творчество не формализуемо. Это — принципиально.
Попытки формализовать творчество были. Вспомним Альтшуллера с его ТРИЗом — теорией решения изобретательских задач. Он создал алгоритмы, матрицы, приёмы. И что?
ТРИЗ работает как инженерный инструмент. Он помогает находить решения в известных областях. Но он не создал ни одного великого изобретения. Он не создал ничего, чего нельзя было бы создать без него.
Почему?
Потому что творчество — это не алгоритм. Это — прыжок. Это — создание того, чего не было. Это — ответ на вопрос, которого никто не задавал.
Алгоритм может перебирать варианты. Он может комбинировать известное. Но он не может обозначить неизвестное. Потому что неизвестное — это то, что не входит в его модель.
Часть шестая. Творчество как создание алгоритма
Человек творит не на пустом месте. Он использует свой опыт. Он заимствует. Он комбинирует. Но есть один важный момент, который отличает его от ИИ.
Творчество — это создание алгоритма решения задачи, ответ на которую неизвестен творцу. Более того, творец не знает — есть ли оно (решение) вообще.
Эйнштейн не знал, есть ли решение у теории относительности. Он создал его.
Пушкин не знал, что получится из «Евгения Онегина». Он создавал его.
Моцарт не знал, будет ли звучать его музыка. Он просто слышал её внутри.
Это не компиляция. Это — создание.
И вот это не доступно ИИ. Потому что ИИ не может создать то, чего нет в его данных. Он не может выйти за пределы того, что в него вложили. Он не может сделать прыжок в неизвестность.
Финал
ИИ — это не зло. И не благо. Это — инструмент. Очень сложный. Очень мощный. Но — ограниченный.
Его предел — это предел данных, которые мы ему дали. Его тупик — это тупик компиляции.
Чтобы выйти из этого тупика, нужно перестать верить, что творчество можно формализовать. Нужно признать, что ИИ никогда не станет творцом. Он может стать помощником. Он может стать инструментом. Но он не заменит человека.
Потому что человек — это тот, кто создаёт алгоритм решения задачи, ответ на которую неизвестен. А ИИ в лучшем своем варианте это прекрасный исполнитель алгоритма, который мы ему дали.
ИИ — не враг и не друг. ИИ — это инструмент. И он останется инструментом, пока мы не научимся создавать нечто иное. И у меня есть подозрение, что мы не научимся. Потому что творчество не формализуемо.
(141) Две модели выживания
Пролог
— Как дела?
— Всё ОК!
— А у вас?
— Да так… держимся… бывало и лучше…
Два ответа. Две модели. Два мира. Два способа быть и выживать.
В Америке — «всё отлично». Даже когда рушится бизнес, разваливается семья и на горизонте банкротство. Улыбка, рукопожатие, «I'm fine». Это норма. Это кодекс.
В России — «всё плохо». Даже если жизнь наладилась и дела идут в гору. Вздох, опущенный взгляд, «живём помаленьку». Это наша норма. Тоже кодекс, но другой.
Почему? Потому что здесь мы видим проекцию двух принципиально разных стратегий выживания.
Одна нацелена на захват.
Вторая — на удержание.
Часть первая. Защита и нападение
Американская модель — это нападение. Она о победе, о ресурсах, о демонстрации силы.
Российская модель — защита. Она о сохранении, о выживании, о невысовывании.
В США жизненно важно выглядеть победителем. Даже если ты проигрываешь.
В России надо прятать силу. Даже если она есть.
В Америке — «я справлюсь».
В России — «не троньте меня, я сам».
Это не просто привычки, а мировоззрение. Это — онтология. Мы так дышим.
Часть вторая. Экзистенциальное противостояние
За словами «ОК» и «Плохо» — не характеры. За этими словами лещат пласты истории.
Американцы живут в предвкушении победы. Над кем? Над всеми. В том числе и над нами.
Мы — в ощущении необходимости обороны. От кого? Сегодня, в основном от них.
Мы не в состоянии «понять друг друга» в привычном смысле. Мы не можем встать на их позицию, потому что это не позиция. Это способ существования. А наша позиция, это недоступный им способ существования.
Пропасть не преодолевается.
Часть третья. Видовой фундамент
Под сем этим есть более глубокий слой. Он лежит за пределами истории и культуры и зашит в нас на уровне вида.
Теория Поршнева-Диденко утверждает, что человечество не едино. Что внутри него существуют разные виды, сформировавшиеся в результате адельфофагии — поедания собратьев. И эти виды различаются не по расе или культуре. Они различаются по своей сути: хищные и нехищные.
Суперанималы (~2%) — потомки агрессивных, морально невменяемых. Они не чувствуют жалости. Они не способны к сочувствию. Они — хищники по своей сути.
Суггесторы (~8%) — псевдолюди. Эти сами не убивают. Они внушают, манипулируют, подчиняют. Они — паразиты, использующие суперанималов или обходящие их. Коварны, лицемерны, способны имитировать человеческое поведение, и не имеют совести.
Диффузный вид (~70%) — основная масса человечества. Это те, кого поедали. Конформные, внушаемые, легко поддающиеся управлению. Жертвы по своей природе.
Неоантропы (~10%) — те, кто смог противостоять суггестии. Обладают развитой нравственностью. Способны к критическому мышлению. Потенциальные борцы с хищничеством.
Часть четвёртая. Как это связано с моделями
Американская модель поведени — это удел суггесторов и суперанималов. Они живут в предвкушении победы. Они не знают, что такое быть жертвой. Они не понимают, что значит «не убивать». Для них мир — это поле боя, где каждый либо хищник, либо добыча. И их выбор быть хищниками.
Русская модель — это для диффузников и неоантропов. Они живут в ощущении необходимости обороны. Им доступно понимание жертвенности. Они умеют терпеть, ждать, выживать. Для них мир, это постоянная угроза, от которой нужно защищаться.
Современная Америка была основана авантюристами, людьми, которые бежали от старого мира. Они не были жертвами. а искателями. Они хотели создать свой мир и побеждать.
Россия выпестована выжившими. Людьми, которые остались, сохранились. Они не бежали. Терпели. Защищались.
Часть пятая. Почему мы несовместимы
Потому что ни те, ни другие не могут отказаться от своего естества.
Американская модель — это не просто привычка. Это — способ существования. В основе лежит уверенность в своей правоте и вера в то, что победитель всегда прав.
Русская модель — это тоже не про привычку. Это иной способ существования. Эта модель отражает недоверие к миру. Она порождена убеждением в том, что мир враждебен и что нужно быть готовым к удару.
Ни те, ни другие не могут отказаться от своих моделей, потому что это — их идентичность. Это — то, что делает их теми, кто они есть.
И наше противостояние только внешне выглядит, как политическое. Оно мировоззренческое, экзистенциальное, более того - видовое.
Часть шестая. Отрезвление
Это знание о приниципиальном различии должно отрезвить тех в России, кто искренне надеется на достижение равноправных, корректно-дружеских отношений с США.
Мы не можем быть партнёрами. Потому что для них партнёр — это тот, кого можно использовать. А для нас партнёр — это тот, кому можно доверять.
Мы не можем стать равными. Тот, кого ты собираешься победить не может по определению быть равен тебе.
За этими словами стоит не обида. Это не пораженчество. Это — трезвость. Нам с этим жить и надо это наконец осознать. Защищаться, это не ситуационный выбор. Это наше естество.
Мы должны понять, что наши модели несовместимы. Мы не можем «договориться» в том смысле, в котором это слово используется в дипломатических протоколах.
Финал
На вопрос: «Как дела?» мы говорим «Плохо», потому что выживали, выживаем и будем выживать.
Они отвечают: «Прекрасно», потому что они нацелены на победу.
Мы не можем стать ими. Они не могут стать нами.
Две модели. Два вида. Два мира.
И они несовместимы.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Мысли вслух
© Copyright: Тимофеев Сергей 2, 2026
Свидетельство о публикации №226083000729
Свидетельство о публикации №226083000729
Рецензии