Последняя пятница лета

Лето кончилось в четверг, но официально умерло только сегодня — в последнюю пятницу августа. Смерть его была зафиксирована дворником Петровичем: он перестал мести листья и начал их сжигать. Дым пах типографской краской и детством.

Я сидел на лестнице своего дома. Ступени были тёплыми от солнца, которое уже не грело, а просто светило по инерции, как лампочка перед тем, как перегореть. Внизу Серёга-скрипач (хотя какой он скрипач, он настройщик роялей) пытался продать кому-то арбуз. Арбуз был полосатый, как арестантская роба, и никому не нужный.

— Эй, художник! — крикнул мне Серёга. — Слезай! У меня есть портвейн «Три топора». Будем пить за упокой августа!

Я спустился. Мы сели на перевёрнутый ящик из-под пива. Портвейн разливался в гранёные стаканы густо, как расплавленный янтарь.

— Знаешь, что такое последняя пятница? — спросил я у Серёги, хотя знал, что он ответит глупость.

— Это когда зарплату задержали на два дня, — хмыкнул он и занюхал корочкой хлеба, которая пахла всеми булочными города сразу.

А для меня это было другое. Я работаю оформителем. Моя жизнь — это плакаты к фильмам, которые никто не смотрит, и вывески для контор. Я привык складывать мир из геометрических фигур. Но лето... Лето нельзя сложить из треугольников. Оно состоит из дрожащего воздуха над асфальтом и запаха озона после короткого ливня.

— Я уезжаю, — сказал я.

Серёга поперхнулся портвейном.

— Куда? На тот свет? Там холодно, я узнавал.

— На Байкал.

Это слово прозвучало нелепо. Как если бы скрипичная струна лопнула посреди похоронного марша. Байкал был точкой на карте моего воображения, где сходились все линии перспективы. Десять лет я рисовал эскизы жизни, а саму жизнь откладывал на потом. И вот «потом» наступило. Оно оказалось узким плацкартным вагоном и билетом, который жёг карман даже сквозь плотную ткань.

— С ума сошёл, — констатировал Серёга. — Там же вода. Мокрая. И комары размером с дирижабль. Оставайся. Тут тоже красиво. Видишь, как тень от водосточной трубы пересекает трещину на асфальте? Почти Малевич. Чёрный квадрат номер два.

Он всегда так говорил. Он видел супрематизм в лужах и конструктивизм в арматуре панельных домов. Может быть, поэтому мы дружили.

Мы допили бутылку. Солнце село быстро, без предупреждения. Включились фонари — жёлтые, больничные пятна на синем теле вечера. Из окна третьего этажа высунулась мадам Фишман:

— Мальчики! Хватит пугать своим декадансом честных людей! Михаил, ваша мама просила передать, что котлеты стынут, а душа её неспокойна!

Мама. Она думает, что если я поеду на Байкал, то найду там смысл. Глупая. Смысл не живёт в воде. Он живёт в пустоте между буквами в слове «Прощай».

Я встал. Ящик качнулся. Мир на секунду потерял равновесие, как плохо приклеенная декорация.

— Пойду я, Серёж. Собираться надо. Утром поезд.

— Чемодан возьми мой, — вдруг серьёзно сказал он. — Тот, фибровый. У него замок хороший. А то сопрут твои гениальные зарисовки телеграфных столбов.

Он обнял меня. От него пахло канифолью, пылью и дешёвым вином. Запах уходящего времени.

Я поднялся в квартиру. Мама спала в кресле, укрывшись шалью. На столе стояли котлеты. Рядом лежал свёрток со свитером грубой вязки. «Там ветры», — написала она в записке. Буквы прыгали, потому что руки у неё дрожат последние пять лет.

Я посмотрел на свои кисти. Они стояли в банке, как почётный караул. Завтра они останутся здесь. А я стану чистым листом.

В прихожей тикали часы. Тик-так. Не время. Просто механизм, отсчитывающий удары сердца этого старого дома.

Последняя пятница лета закончилась тем, что я выключил свет в кухне, оставив гореть только настольную лампу. Абажур из зелёного стекла бросал на стену пятно, похожее на карту несуществующей страны.

Ну что же, жизнь продолжается.