Сима

Эту толстенькую девочку в старомодном капорке я встретила зимой у нашей большой горки, с которой она, похоже, не каталась, а просто так бродила с обречённо-грустным видом, озираясь по сторонам.

Потом я увидела её в нашем классе, и мы подружились. Гулять Сима не любила ходить и часто звала меня к себе. У неё была отдельная комната.

Родители её - врачи,  гинекологи или урологи, приехали в наш молодой бурно развивающийся северный городок из Ленинграда и сразу же получили большую трёхкомнатную квартиру в новом трёхэтажном доме. Папа, длинный тощий брюнет с нервным лицом, устроился зав. отделением, и мама, круглая как бочка на тонких ножках, - там же, врачом. Её рыжевато-каштановые (хна и басма) волосы всегда были уложены крупными кольцами.

У них была домработница, кажется, молдаванка, лет 40, вечно озабоченная делами и страдальчески что-то говорящая об этом. Я уважала её и жалела - на ней была вся квартира, и она держала её на высоте - как в лучших домах прежних времён. А, главное, она была прекрасная кулинарка. Пирожные у неё были - чудо! Когда все садились за стол, то приглашали и меня, и я помню эти восхитительные пирожные со взбитым вишнёвым кремом. Остальная еда меня не интересовала, и присутствующие за столом сокрушались:

- Как Света мало ест!

А я про себя думала: "Ага, хотите, чтобы я была такая же толстая, как Сима!"

Я что-то оставляла на тарелках, и теперь мне за это стыдно. Однако, догадываюсь, всё не пропадало зря - у них на довольствии был боксёр, собака такая - молодая игривая с лощёными боками. В службу домработницы входила ещё обязанность выгуливать пса. Мне это тогда казалось странным, потому что наши  собаки всегда были с нами, на прогулках по гордому и за пределами его. Боксёр забегал к нам комнату и весело носился по ней. Тогда Сима присоединялась к его скачкам и даже не брезговала хватать его за яички, от чего он ещё сильнее возбуждался, подпрыгивая и носясь с ещё большей скоростью.

За обедом и ужином все собирались в гостинной за большим раздвинутым столом, покрытым белой скатертью.

В комнате стояло фортепьяно, но никто никогда не играл на нём. Мне это было удивительно, поскольку у нас тоже имелось пианино, и я на нём играла каждый день по 3-4 часа, поскольку училась в муз. школе. А здесь оно было зачехлённым,  как и стулья, на которых мы сидели. Чехлы снимались только тогда, когда приходили гости. На пианино сидела необыкновенной красоты кукла Соня в белом платье и кружевной шляпке с широкими полями. Кукла была немецкая, с закрывающимися глазами и шёлковыми каштановыми волосами. Нам с Симой не разрешалось её даже трогать. Это было украшение гостинной.

Как-то я пришла к Симе, когда у них было какое-то торжество, на котором присутствовали коллеги с работы. Мы с Симой сидели в её комнате, и она показала мне стопку шоколадок, полученных ею от каждого из пришедших гостей.

Мама Симы запомнилась мне некоторыми эпизодами. Вот она хвастается (именно хвастается) передо мной своими туфельками-балетками - зелёными бархатными. Я не могу скрыть своего восхищения. Она вертела передо мной своими детскими ножками и даже предлагала померить туфельку. Но не помню, чтобы я её примеряла - зачем дразнить себя тем, что не будет твоим?  "Может, она собирается мне эти туфельки продать или подарить? " - Пронеслось в моей голове. Но нет, до этого дело не дошло. Ольге, нашей с Симой подруге, тоже купили такие, только серые. А мне не досталось - расхватали.

Ещё помню, мама Симы стала не без иронии расхваливать моё платье из уютной чёрной ткани (блестящей и матовой), которое когда-то носила моя мама, но теперь отдала мне, поскольку платье катастрофически село.

- Ты у нас модная такая! - С любопытством разглядывая платье, выдала сомнительный комплимент мама Симы.

Мне стало неловко, и я перестала его носить.


Однажды Сима сказала:

- У меня есть страшная тайна. Но только ты никому не говори!

- Хорошо, - пообещала я, сильно заинтригованная.

- Пойдём в туалет, - сказала она и зачем-то повела меня туда.
Там она с вытаращенными  глазами раскрыла эту свою "страшную тайну":

- Я - еврейка.

- Ну и что? - Пожала я плечами, сильно разочарованная в её "страшной тайны".

Теперь настала очередь сильно разочароваться Симе в том, что меня не сразила наповал её тайна.

Она ещё больше вытаращила на меня карие глаза и оскорблённо возмутилась:

- Как же, я - еврейка! Ты что - не понимаешь?

- Ну, и что тут такого? - Продолжала я настаивать на своём непонимании.


Сколько же нам лет тогда было? Что-то от 8 до 10.


Я любила играть в рисованные куклы, наряжая их в разные наряды, вырезанные и раскрашенные нами. У меня это хорошо получалось. Подружки просили меня нарисовать им куколку.  Потом мы хвастались нарядами кукол друг перед другом. Вот и Симе я нарисовала стройную красивую девушку, и мы стали в неё играть. Я эту куколку хорошо запомнила - пышную причёску с модной тогда лентой на волосах и раздельный купальник, который я скопировала из тех, что увидела на пляжах Чёрного моря, куда нас родители вывозили летом.

- А давай снимем с неё купальник? - Предложила Сима.

- Зачем? - Не поняла я.

- Купальники тоже можно менять, - доходчиво объяснила Сима.

И мы сняли, то есть стёрли с неё купальник, обнажив тело красавицы. Что ж, ничего удивительного, мы все друг друга видим в бане.

Не помню, откуда-то появился у куколки дружок, тоже нарисованный, но точно помню, что я его не рисовала. Меня юноши-куколки не интересовали. Мне нравилось наряжать куколок-девушек, представляя в своих девчачьих мечтах и себя в их нарядах.

Однажды Сима что-то заигралась с этими куколками и стала проводить какие-то манипуляции с куклой-парнем, елозя им по моей куколке-девушке, криво улыбаясь при этом и слюняво что-то бормоча. Я остолбенело смотрела на это, как вдруг распахнулась дверь и вошёл Симин папа, никогда ранее не заходивший к нам.

Сима тут же спрятала куколок под их бумажные платья. Папа заметил это и сказал:

-  Покажи, что ты спрятала.

Сима сомневалась, папа настаивал, и Сима вытащила куколку-девушку на свет. Её дружок закопался где-то в "тряпках". Мне было очень стыдно за то, что моя куколка предстала голой пред взором мужчины.

Увидев куколку, папа поморщился и сказал упавшим голосом на каком-то болезненном выдохе:

- А без этого никак нельзя было обойтись?

Наверное, подразумевалось, что можно было бы обойтись и без наготы - догадалась я.

Да, конечно, он был прав,  причём подтверждением этому была ещё и неприличная Симина возня с куколкой-парнем. Больше я не играла с Симой в куколки. Мне было неприятно вспоминать инцидент с её отцом.


А Симу постигла несчастье - её сильно избила мама. Я присутствовала при этой сцене. Стояла в дверях гостинной, где на дивине взбесившаяся мать завалила упирающуюся, вопящую и рыдающую Симу и лупцевала её ремнём, не разбираясь куда. Мне было страшно и дико видеть это. Я не понимала - за что? И не понимала - зачем это надо было делать при мне? Ведь Симе станет потом стыдно передо мной.


На светлом платяном шкафу в комнате Симы обнаружилась длинная глубокая царапина. Жалко было новый шкаф. Но кто это мог сделать?

Я подумала, что это Сима отомстила родителям за их воспитание. Но решила уточнить:

- Кто это сделал?

- Не знаю, домработница, наверное, когда убиралась со своей шваброй.

Эту версию Сима высказала и родителям.

Помню, домработница оскорблённо и страдальчески возмущалась, говоря о своих безусловных достоинствах и безупречной службе хозяевам, а тут такое на неё наговаривают.

Тогда Сима, как бы нехотя, "выдала" свою не самую близкую подружку Лариску, которая недавно с другими подружками приходила к ней. Я была удивлена. Лариска хоть и неидеальная, но вполне нормальная девчонка была, и трудно было представить, чтобы она пришла к Симе с целью навредить ей таким образом. Дело дошло до разбирательств в классе. Помню Лариску, надутую, набычившуюся, с каким-то брезгливым выражением лица от этого наговора. При дальнейших разбирательствах с мамашей, Сима созналась, что это сделал боксёр, который распрыгался, играючи с Симой. Ну, что сделаешь с боксёром? Его помиловали. А я подумала: "А ведь она могла сказать не на Лариску, а на меня." И холодок пробежал по моей спине.


Мне запретили дружить с Симой. Это сделала наша классная руководительница. И, если честно, я с облегчением восприняла этот запрет. Я стала уставать от этой дружбы.

Помню, как я иду по одному краю тротуара, а Сима - по другому и говорит мне:

- Давай опять дружить. Анастасия Ивановна разрешила.

- Нет, нельзя. Не разрешила, - не верила я ей.

--------------

Когда перешли в пятый класс, давление на нас бывшей классной исчезло. Помню, как-то в тёплый осенний день мы всем классом высыпали во двор, стали бегать, толкаться, весело подзадоривая друг друга. В пылу возни Симка меня как-то обозвала, не помню, как, и побежала от меня, а я ей вдогонку:

- Жидовка!

Сима никак не среагировала на это, поскольку разные обзывки приходили к нам из взрослой жизни - "буржуй недорезанный", "частный собственник" и др. Мы не вникали в их историческую сущность, неосознанно одаривая ими друг друга. Я бы и не запомнила эту перепалку, если бы не встретилась тогда взглядом с мимо идущим нашим новым классным руководителем, недавно приехавшим из Армавира. Он услышал мой выкрик Симе и внимательно, чуть насмешливо посмотрел на меня. Ничего не сказал, но мне стало неловко.

---------

А вскоре Сима уехала в Ленинград.

Оттуда Сима писала письма - мне и другим подружкам, мечтая о встрече в Ленинграде. Обещала показать город и поводить по театрам. Мы показывали друг другу эти письма, ревниво отмечая, кому она больше пишет. Но, очевидно было, что чаще и больше писала она мне. И ещё я замечала, что девочки как-то стали отстранятся от неё. На её приглашения в Ленинград морщились - несерьёзно всё это. Не говорили, но это и так было видно по их лицам. Уехала и уехала. Эпизод из жизни класса.

Но перед зимними каникулами мама Симы подошла к моей маме и попросила отпустить меня на каникулы в Ленинград - Сима очень скучает по мне. Мама спросила меня, хочу ли я поехать, я согласилась, и мы стали собираться в дорогу.

- Нужно купить какие-нибудь ботики или галошики - в Ленинграде очень сыро. Я знаю, я там училась. Зимой - там слякотно.

Но никаких ботиков, галошиков, ничего такого зимнего непромокаемого, мы не нашли в наших магазинах. Пришлось моей маме отказать Симиной маме - так, без особого объяснения причины.
Я помню, когда мы после каникул встретили на улице маму Симы, с каким  глубоким упрёком она рассказала нам, как Сима плакала, узнав что я не приеду. Мне было очень горько от этого, и я опустила голову, слушая это. Гордость не позволила объяснить, что мне не в чем было ехать в Лениград.

На Севере в ту пору, мы, взрослые и дети, носили только валенки. Причём новые валенки родители сразу отдавали в мастерскую, чтобы подшить - для тепла. Помню свою маму в дорогой каракулевой шубе и валенках - идём гулять в парк. Через пару-тройку лет стали в продаже появляться зимние сапоги. 

--------

Переписка с Симой постепенно заглохла. Я чувствовала свою вину в этом - не приехала - и не слишком обижалась на Симу за отсутствие писем от неё.

В 9-ом классе нашим учителям подарили поездку в Лениград на все каникулы. Мама, учитель, взяла и меня с собой. Поселились в знаменитой гостинице "Англетер". И я сразу вспомнила про Симу. Точнее, я о ней не забывала никогда и хорошо помнила её адрес на ул. Глинка. Я его и сейчас помню.

Мы купили билеты в Мариинский театр на балет "Щелкунчик". А перед спектаклем решили зайти к Симе, как бы походя, чтоб не навязываться. Это недалеко совсем. Предварительно ей позвонили. Телефон, благо, сохранился у мамы. Договорились о встрече. И мы пришли.

- Проходите, проходите, - суетливо-радостно, но и несколько деланно, пригласила нас войти в не слишком освещённый небольшой коридор полноватая коротышка, открывшая нам дверь.

 Я настроена была увидеть высокую девушку, поскольку Сима раньше была выше меня, и я даже заранее голову задрала для встречи с ней. А тут кто-то чуть ли не на уровне моего живота крутится. В первую секунду я даже поверх её головы посмотрела, высматривая Симу, но не обнаружила никого. В недоумении я опустила голову и, наконец, в  этой суетливой низенькой толстенькой барышне, разглядела Симу. Да, это она, но только остановившаяся в своём росте. 

В коридор вышла Симина мама - её тоже трудно было узнать, так она похудела ( кто-то говорил, что она пила специальные таблетки для похудения.)

Симина мама критически-грустно взглянув на нас (видимо, запомнила наш отказ приехать - подумала я) и, сказав какие-то дежурные слова приветствия, удалилась на кухню. Оттуда с таким же выражением + любопытством выглянула женщина постарше и тоже скрылась за дверью.

Сима пригласила нас пройти в комнату.

Вот здесь у меня случился шок - она не предложила нам раздеться. Она знала, что мы пришли ненадолго, но не до такой же степени! Я не подозревала о таких духовных метаморфозах бывшей подруги. Я впала в ступор. Не могла говорить. Решила отсидеть свои пять минут и молча удалиться. Это не приём, это оскорбление. Сима что-то болтала, мама поддерживали разговор. Я сидела молча в своём зимнем пальто, шарфе и сапогах, и хоть всё это было по тем временам  модное, но мне было жарко и некомфортно. Если бы я могла догадываться о таком приёме, то, конечно, никогда бы сюда не пришла.

А диалог между Симой и мамой развивался. Мама, учительница русского языка и литературы, разговорила Симу до того, что она стала рассказывать о своих успехах в написании стихов, о том, что она состоит в каком-то лит. сообществе и даже прочитала своё стихотворение, из которого мне запомнилась лишь одна фраза о бегущей под поезд Карениной.

"Чушь какая", - подумалось мне. И Сима, не обнаружив восторга на наших лицах, объяснила:

- Я тогда болела, вот и написала это сумасшедшее стихотворение.

Я жду, когда мы уйдём, но мама вдруг выдала:

- А Света тоже пишет стихи.

- Да? Почитай.

- Пришлось почитать - без настроения - так, чтобы отстали.

Но Сима вдруг оживилась, даже чуть ли не слеза появилась в её глазах, и с волнением похвалила мои стихи. Я узнала свою чувствительную подругу. Сима подскочила к книжному шкафу, достала оттуда маленький сборник Фета и подписала его: "Светоньке от Симы. Пиши стихи. Они у тебя очень хорошо получаются. Сима".

Вот это меня тронуло - книжки дарить, дефицитные, да ещё и не совсем её, а из семейной библиотеки, - это тогда дорогого стоило. Она растопила мой холод. Мы распрощались, решив возобновить переписку. Впереди были экзамены, поступление в институт. Она зазывала в Ленинград, а там дальше - общение, литература, стихи и пр.

Окрылённая этой встречей, я пошла с мамой в Мариинку. Насладилась прекрасной музыкой Чайковского и самим балетом.

В театре меня ждал ещё один сюрприз - в Царской  ложе я увидела  девочку, очень похожую на нашу одноклассницу Олю - в голубом небесного цвета сияющем платье и с белым бантом на распущенных вьющихся рыжевато-русых волосах. Олечка, хоть и сформировалась уже в  прекрасную девушку, не торопилась уходить из детства - я знала за ней эту её особенность. В этой ложе она смотрелась как принцесса - скромно сидящая, не сводящая глаз со сцены. Она понимала, что на неё  смотрят многие и достойно себя вела.  В первом же антракте я побежала к ней. Рада была увидеть знакомое лицо и спешила ей рассказать о встрече с Симой.

Встретились, обе удивились, и, конечно, она ещё более была удивлена моей встречей с Симой, нашей бывшей общей подругой.

С Симой мы потом активно переписывались.

---------------

Закончили школу, и по воле современных предпочтений в учёбе я поступила в МАИ. Москву выбрала специально, любила её всегда. А Ленинград, в который поехало поступать большинство моих земляков, я всегда считала городом-музеем - не для проживания, а для экскурсий. И климат Ленинградский мне не подходил.

Написала Симе восторженное письмо, поделилась своей радостью от поступления в вуз.

Но...я не поучила от неё ответа. И я поняла - ниточка оборвалась. Не нужна была я ей - так далеко, да ещё с техническим образованием. Опять я обманула свою подругу в надеждах на продолжение дружбы. Мне было обидно, что она не захотела принять меня в таком новом моём статусе.  Ну, что ж, значит, и не надо. 

Больше никогда ничего я не слышала и не читала о Симе.

Только вот теперь достала маленький том стихов Фета, прочитала надпись Симы, полистала пожелтевшие листочки издания с шёлковой закладкой на одной из страниц и немного взгрустнула, вспоминая об этой истории.



Время действия событий - 1957-1968гг..