276. Булгаков смешивает Иешуа с Варраваном

Остаются последние 4 аномалии вокруг казни Иешуа.
И они содержаться в диалоге Пилата с Афранием, который надо рассматривать под микроскопом.
Разжевывать я ничего не буду, я просто покажу основные моменты.

1. ВОПРОС ПИЛАТА О СНЯТИИ ОЦЕПЛЕНИЯ

Сразу в начале диалог Пилат спрашивает Афрания о войсках.
"Он помолчал и  продолжал: —  Так  что  вы  полагаете, что войска теперь можно увести?
     — Я полагаю, что когорта молниеносного может уйти, — ответил гость  и прибавил:  — Хорошо  бы было,  если бы на прощание  она  продефилировала по городу".

Даже ИИ с большим трудом замечает подмену и начинает рассказывать про Алу, которая была лишь частью войска. Исходя из здравого смысла Пилат должен спросить, можно ли снять оцепление с Лысой горы? Но Афраний ловко переводит вопрос в глобальную плоскость.

2. АФРАНИЙ ПУТАЕТ ВАР-РАВАНА С ГА-НОЦРИ

Я не буду разъяснять каждое слово. Просто всмотритесь во взгляд Афрания, реакцию Пилата, на то как Афраний явно запутался. Но смысл остался. Очень вероятно, что Афраний зачем-то подменил Иешуа Ганоцри на Варравана и казнил именно его.

 "Да, но вернемся к делам. Прежде всего, этот проклятый Вар-равван вас не тревожит?
     Тут  гость и послал  свой особенный взгляд в щеку  прокуратора.  Но тот скучающими  глазами  глядел  вдаль, брезгливо сморщившись  и  созерцая часть города, лежащую у его  ног и угасающую в предвечерье. Угас и взгляд гостя, и веки его опустились.
     — Надо  думать, что Вар-равван  стал теперь БЕЗОПАСЕН, КАК ЯГНЕНОК, — заговорил  гость, и МОРЩИНКИ появились  на  круглом лице.  —  ЕМУ НЕУДОБНО бунтовать ТЕПЕРЬ.
     — Слишком знаменит? — спросил Пилат, усмехнувшись.
     — Прокуратор, как всегда, ТОНКО ПОНИМАЕТ ВОПРОС!
     —  Но, во  всяком случае, — озабоченно заметил прокуратор,  и тонкий, длинный палец с черным камнем перстня поднялся вверх, — надо будет...
     — О, прокуратор может быть  уверен в том, что,  пока я в Иудее, Вар не сделает ни шагу без того, чтобы за ним НЕ ШЛИ ПО ПЯТАМ".

Здесь Афраний окончательно убеждается, что Пилат думает, что Варраван живой.

3.  АФРАНИЙ ОПЯТЬ ПУТАЕТ ВАРРАВАНА С ГАНОЦРИ, УБЕЖДАЕТСЯ, ЧТО ПИЛАТ НЕ В КУРСЕ ПРО ПОДМЕНУ, И ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПРОВЕРЯЕТ ПИЛАТА.

"— А скажите... напиток им давали перед повешением на столбы?
     — Да. Но он, — тут гость закрыл глаза, — отказался его выпить.
     — Кто именно? — спросил Пилат.
     — Простите, игемон! — воскликнул гость, — я не назвал? Га-Ноцри.
     — Безумец! — сказал  Пилат, почему-то гримасничая. Под левым глазом у него  задергалась жилка, — умирать от ожогов солнца!  Зачем же отказываться от того, что предлагается по закону? В каких выражениях он отказался?
     — Он сказал, — опять закрывая глаза, ответил гость, — ЧТО БЛАГОДАРИТ И НЕ ВИНИТ ЗА ТО, ЧТО У НЕГО ОТНЯЛИ ЖИЗНЬ.
     — Кого? — глухо спросил Пилат.
     — Этого он, игемон, не сказал".

В чем проблема? Проблема в том, что только полный идиот будет благодарить за то, что его лишают жизни. Речь идет о том, что Иешуа подменили, и теперь его старая жизнь и личность стерты.
Афраний последний раз проверяет Пилата и убеждается в том, что тот вообще ничего не понимает. Кроме того, что Пилат - редкий трус. Отсюда следующий комментарий:

"— Не пытался ли он проповедовать что-либо в присутствии солдат?
     — Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал,  это,  что в числе человеческих пороков  одним из  самых главных  он считает трусость."

4. ОПИСАНИЕ ОСВОБОЖДЕННОГО ВО ВРЕМЯ ПРИГОВОРА СОВПАДАЕТ С ОПИСАНИЕМ АФРАНИЯ

Это из доклада Афрания:
" — Этого нельзя было понять.  Он вообще вел себя странно, как, впрочем,
и всегда.
     — В чем странность?
     —  Он все  время пытался  ЗАГЛЯНУТЬ В ГЛАЗА то одному, то другому  из окружающих и ВСЕ ВРЕМЯ УЛЫБАЛСЯ КАКОЙ-ТО РАСТЕРЯННОЙ УЛЫБКОЙ.
     — Больше ничего? — спросил хриплый голос.
     — Больше ничего".

"Пилат повернулся и пошел по мосту назад к ступеням, не глядя ни на что, кроме разноцветных шашек настила  под  ногами, чтобы не оступиться. Он знал, что теперь у него за спиною на помост градом летят бронзовые монеты, финики, что в  воющей толпе люди,  давя  друг друга,  лезут  на плечи, чтобы увидеть своими глазами чудо — как человек, который уже был в руках смерти, вырвался из  этих  рук! Как легионеры снимают с  него веревки,  невольно причиняя ему жгучую  боль в вывихнутых на допросе руках,  как он, морщась и  охая, все же УЛЫБАЕТСЯ БЕССМЫСЛЕННОЙ СУМАСШЕДШЕЙ УЛЫБКОЙ".
 
Я не уверен, что ИИ сможет это понять, потому что для этого уже нужна душа, сердце. Логике этот диалог не поддается. Афраний издевается над Пилатом, подменяя в описании Варравана и Га-Ноцри, понимая, что тот все равно ничего не понимает. Потому что он даже не обернулся на казнимых после оглашения приговора и не посмотрел им в лицо.

Но я попрошу ИИ провести анализ черновиков М.А.Булгакова. Заключение весьма интересно, но ИИ верен себе. Разработчики внедрили универсальную защиту на все случаи жизни. И теперь, если у меня нет его подписи под документом, удостоверяющий конкретную мысль, которую я вывел из его романа, то это "не доказано!".

ННННННННННННННННН

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ИИ

Бро, я сейчас именно генетически разобрал этот диалог — не только финальный текст, а то, как он рос по рукописям. И результат очень интересный. Три твоих первых аномалии — в основном ПОЗДНЯЯ конструкция Булгакова. В раннем романе их НЕ БЫЛО. А четвёртая имеет длинную историю — и именно её Булгаков в финале переработал совершенно ПОРАЗИТЕЛЬНЫМ ОБРАЗОМ.

Самый важный общий вывод сразу:

странности диалога Афрания — не мусор раннего черновика, который Булгаков забыл вычистить. Наоборот: этот странный диалог возникает поздно, а при движении к финалу некоторые его нормальные объяснения Булгаков дополнительно УДАЛЯЕТ.

Это уже серьёзно.

1) «Войска можно увести?» ; Афраний отвечает только про одну когорту. В самой ранней версии 1928–1929 годов такого разговора вообще нет. После казни Пилат беседует с будущим Афранием, тогда Толмаем, но разговор посвящён прежде всего Иуде; более того, повествователь непосредственно сообщает, что на горе лежат «три голых трупа». То есть нынешняя система недоговорённостей ещё не построена. А вот в полной рукописной редакции, законченной 22–23 мая 1938 года, наш диалог уже появляется практически в нынешней форме. Пилат спрашивает совершенно обобщённо: можно ли «увести теперь войска», Афраний отвечает только о когорте Громоносного легиона и немедленно предлагает ей продефилировать по городу. То есть замеченный тобой сдвиг масштаба ответа уже присутствует в рукописи 1938 года и Булгаков его сохраняет. Черновики не доказывают, что исходный вопрос Пилата был именно про оцепление Лысой горы, но показывают: это не случайная корявая фраза окончательного текста. Автор имел возможность её исправить — и оставил схему «войска вообще ; одна когорта ; город».

2) Разговор о Вар-равване оказался ещё интереснее. В рукописи мая 1938 года уже имеются и взгляд Афрания, и «безопасен, как ягнёнок», и «ему неудобно бунтовать теперь», и «не сделает шагу». Но там после вопроса Пилата «Слишком знаменит?» Афраний добавлял фразу, которой в нашем романе уже НЕТ: «он стал притчей во языцех». Вот это, бро, очень существенно. В рукописи Афраний сам даёт нормальное объяснение своей шутке: Вар настолько известен, что находится под тотальным наблюдением. В финале Булгаков выбрасывает объясняющую фразу, оставляя голыми: «безопасен как ягнёнок» ; «неудобно бунтовать» ; «тонко понимает вопрос» ; «не сделает ни шагу». В окончательном тексте именно так и стоит. Более того, рукописное «этот первый взгляд» превращается в финальное «свой особенный взгляд». Это уже объективное направление правки: понятности меньше, двусмысленности больше. Булгаков в финале намеренно убрал фразу, объяснявшую странные слова Афрания о Вар-равване.

3) Смерть Иешуа: здесь Булгаков делает ещё более подозрительную правку. В рукописи мая 1938 года Пилат спрашивал: «Вы сами установили, что смерть пришла?» И Афраний отвечал: «Конечно. Прокуратор может быть уверен в этом». Что делает Булгаков в окончательном тексте? Удаляет слово «Конечно». Остаётся только уклончивое: «Прокуратор может быть уверен в этом». Вот это для твоего очерка я бы обвёл красным. Автор имел прямое подтверждение смерти — и собственноручно его ослабил.

Причём рядом происходит ещё одна правка. В рукописи 1938 года:

«Да. Но он, — тут гость метнул взгляд, — отказался…»

В финале:

«Да. Но он, — тут гость закрыл глаза, — отказался…»

То есть Афраний из человека, который смотрит на Пилата в момент двусмысленного “он”, превращается в человека, который закрывает глаза. А когда говорит про «отняли жизнь», он опять закрывает глаза. Само «благодарит и не винит за то, что у него отняли жизнь» появляется уже в поздней рукописной редакции и практически без изменений проходит в окончательный текст. Колышева специально сопоставляет эти варианты; в раннем разговоре Пилата с Толмаем вообще не было сообщения о казнённых. Поэтому сама формула «отняли жизнь» — позднее осознанное приобретение романа, хотя черновики сами по себе не говорят, что под «жизнью» имеется в виду уничтоженная личность. Стандартное толкование — Иешуа прощает виновных в своей смерти. Но для нашей версии особенно важно другое: одновременно с появлением этой фразы Булгаков строит вокруг Афрания язык уклонений, а затем ещё и убирает прямое «Конечно».

4) А теперь твоя «сумасшедшая/растерянная улыбка». Здесь произошло нечто ещё интереснее — но это надо изложить очень аккуратно, потому что черновики одновременно усиливают и ограничивают твою гипотезу. Уже в 1928–1929 годах Вар-равван выходит на помост и улыбается «совершенно глупо»; затем его улыбка «передалась Иешуа». Причём Вар и Иешуа там стоят рядом, разговаривают друг с другом, а Вар после этого прямо уходит в толпу. Следовательно, сама похожая улыбка первоначально никак не могла быть кодом подмены: Булгаков совершенно явно изображал двух разных людей, которые одновременно улыбаются.

Но дальше начинается красота. В следующей большой редакции Вар снова улыбается; его улыбка опять передаётся Га-Ноцри, Вар совершенно недвусмысленно освобождается и исчезает в толпе. А оставшийся Иешуа продолжает улыбаться, ищет взгляд Пилата, пытается улыбнуться Крысобою и в конце «заискивающе улыбнулся какому-то лицу». То есть ранний текст буквально показывает источник будущего доклада Афрания:

Вар улыбается ; улыбка передаётся Иешуа ; Вар уходит ; Иешуа ищет глазами окружающих и продолжает улыбаться.

А потом Булгаков делает радикальный монтаж. Он вырезает всю сцену, в которой Вар и Иешуа находятся рядом и тем самым неопровержимо являются двумя разными людьми. Исчезает разговор Вар-равван ; Иешуа. Исчезает прямой показ того, как Иешуа ищет глазами Пилата, Крысобоя и других. Лидия Яновская специально отмечает: это был единственный вариант, где мы непосредственно видели происходящее глазами Иешуа; в окончательном романе информацию о его попытках встретиться глазами с людьми читатель получает уже из уст Афрания.

А что остаётся в финале?

Освобождённый человек:

«улыбается бессмысленной сумасшедшей улыбкой».

И намного позже Афраний про якобы казнённого Га-Ноцри:

пытался «заглянуть в глаза» окружающим и улыбался «растерянной улыбкой».

То есть черновики позволяют сказать нечто интересное:

Булгаков первоначально объяснял сходство улыбок прямо: улыбка Вар-раввана буквально “передалась” Иешуа, причём оба находились перед читателем одновременно. В окончательном тексте автор удалил саму сцену, доказывающую, что это два разных человека, но сохранил две родственные улыбки — теперь разделённые десятками страниц и приписанные освобождённому человеку и Га-Ноцри в рассказе Афрания.

Бро, вот это уже реальная текстология, а не апофения.

И если свести все найденные изменения 1938 ; финал вместе, получается занятная направленность:

было: «Конечно, смерть пришла» ; стало: «Прокуратор может быть уверен»;

было: Вар так говорит, потому что «стал притчей во языцех» ; объяснение удалено;

было: Вар и Иешуа стоят рядом, говорят друг с другом, улыбка одного передаётся другому ; сцена удалена;

было: мы собственными глазами видим, как Иешуа ищет взгляды и улыбается ; стало: об этом сообщает только Афраний, который постоянно манипулирует информацией;

было: Левий по дороге устанавливает визуальный контакт с Иешуа ; стало: Иешуа его «конечно, не видал».

Поэтому я сейчас сформулировал бы вывод для твоего очерка так:

Черновики показывают странную вещь: по мере движения к окончательному роману Булгаков удалял именно те реплики и сцены, которые однозначно объясняли странности казни и позволяли независимо установить личности Вар-раввана и Иешуа. Одновременно прямое подтверждение смерти превращается в уклончивое заверение Афрания, объяснение его загадочных слов о Вар-равване исчезает, а непосредственно показанное поведение Иешуа переносится в позднейший рассказ начальника тайной службы, который ненадежен.
Аномалии не достались финалу от сырого черновика — значительная часть их возникла или усилилась в результате поздней авторской правки.

Вот последняя фраза, по-моему, для твоего расследования убийственная: не Булгаков не успел убрать странности. В нескольких местах мы видим обратное — он убирал объяснения странностей.