Огрызок тюльпана

Эта история случилась со мной, когда я училась ещё в седьмом классе.

Четырнадцать лет - хороший возраст.

Только-только начались весенние каникулы, чему я, как и все школьники была безмерно рада. У всех были свои планы. У меня - свои.

Я любила зависать в библиотеке у тети Нади и проводила там чуть ли не всё своё свободное время. Это был особый мир, насквозь пропитанный историями, романами, дворцовыми интригами и войнами династий.

Мне разрешалось читать всё.
Вернее, мне даже спрашивать не приходилось: тётя Надя, едва завидев меня, вскакивала как пружина, будто  вечно куда-то опаздывала. Оставляла мне каталоги, деревянный ящичек с формулярами, кресло с потёртым "медвежьим"  мехом за большим письменным столом и книги на высоченных коричневых стеллажах.

- Аля, я вполне доверяю тебе, - говорила она, подкрашивая морковной помадой губы, и...улетучивалась до конца рабочего дня по своим делам.

Редким посетителям я выдавала книги, записывала их в журнал, а потом уютно устраивалась в кресле и читала  всё, что вздумается, под хлопающий на ветру металлический звук железного карниза.

В тот период я особенно увлеклась зарубежной литературой.
Бальзак, Голсуорси, Морис Дрюон с его «Проклятыми королями» и многие другие были уже позади.  Моим вниманием завладел Эмиль Золя.

Он стоял на самой верхней полке дальнего стеллажа, в зелёном щербатом переплёте. Насколько я помню, при мне никто и никогда на него не покушался и даже не спрашивал.

Я поставила стремянку, выскребла его из застывшей глыбы книг и с холодком в груди и бьющимся сердцем, словно надкусывая запретный плод, понесла к креслу - месту знакомства с ним.

И вот, что интересно.

«Жерминаль» мне  совсем не зашёл.
Мрачный роман про рабочих и забастовки я даже не смогла дочитать.
«Плодовитость» показалась жизнеутверждающей, а «Нана» - вызвала брезгливость.

Зато сердце моё покорило «Дамское счастье».

«Вот это роман! - думала я тогда.  - Как можно было засунуть его на верхнюю полку?»

Меня ошеломил этот парижский магазин XIX века и особенно Дениза Бодю - скромная, самостоятельная, трудолюбивая девушка, которая не пытается завоевать хозяина магазина Октава Муре. Наоборот - именно её независимость постепенно начинает его привлекать.

Дениза стала моим кумиром.
Я приходила в библиотеку почти каждый день, чтобы перечитать особенно чувствительные места и снова встретиться со своей Денизой.

Домой Золя брать было нельзя.

- Тебе ещё рано такое читать! - звучал вердикт.

На вопрос «Почему?» вразумительного ответа я так и не услышала.

Но я увлеклась, ведь хотела написать совсем не об этом. Вернее, не только об этом.

Моей подруге Тоньке Кичкиной всё же удавалось вытягивать меня на улицу погулять. Наши с ней тайны крутились исключительно вокруг мальчишек. Книжная тема для неё была табу. 

Скуки она не переносила. И дома с тремя братьями и сестрой сидеть ей тоже не хотелось.

Зато Тонька знала всё о женской красоте.

Она показывала какие-то неведомые мне журналы с удивительно красивыми стильными женщинами с одинаковыми фигурами, о которых я тогда - ещё угловатая, тощая, без выпуклостей - даже не подозревала.

Хотя интерес к мальчишкам уже вовсю процветал.

Я, как и все тощие девчонки того времени, подкладывала в смешные треугольники лифчика немного ваты. Совсем чуть-чуть - ума всё-таки хватало, чтобы не слишком выпирало. Надевала по двое штанов, чтобы хоть немного округлить бедра. 
К счастью, весна в том году была не слишком тёплой, а просто солнечной, с серыми пористыми сугробами под кустами.
То ли дело фигура Кичкиной - идеальная, без изъяна. На неё засматривались старшеклассники и даже физрук. Все мы прекрасно видели, как он отводил взгляд, когда Тонька прыгала через козла, особенно когда застревала и сидела на нём верхом.

Мне, правда, природа тоже кое-что подарила - пухлые, чётко очерченные губы. Но в четырнадцать я считала их скорее недостатком и оттого часто покусывала.

Я впервые тогда влюбилась.

Тайно. Без признаний даже самой себе. 

Случилось это после огонька в честь Восьмого марта. Он подошёл и подарил мне тюльпан. С шутливым поклоном и широким реверансом, сняв с головы несуществующую шляпу.

Этот тюльпан был из общей вазы с цветами, которые мы подарили учительнице. Он перегнулся ,и, не пропадать же добру, Генка оторвал его у места сгиба стебля и вручил мне на оставшейся короткой ножке.

Но это всё же был жест.

Никто ещё в классе из мальчишек не демонстрировал столь смелый, пусть и шуточный, жест признания.

Шутка шуткой, но мы на миг встретились глазами.
Может, ничего «такого» в них и не было. Но я, взращённая на книжных историях, вероятно, себе что-то нафантазировала.

Тогда это показалось мне серьёзным.

Я даже завела дневник.
Писала там ежедневно нелепые и порой нескладные четверостишия, пририсовывала рядышком сердечки, вырезала из журнала «Садоводство» цветочки и тюльпаны из маминой открытки. Получалась целая композиция для выражения чувств.

Иногда довольствовалась фразой:

«Он на меня сегодня снова посмотрел и задержал взгляд дольше обычного.»

Или:

«Почему не подошёл на перемене? Ведь я же видела, что ему хотелось. Но мальчишки будут дразнить, а этого он допустить не мог.»

Вот такие оправдания я ему писала в дневнике.

- Кто он? - почти шёпотом спросила Тонька, прочитав мой дневник, когда мы сидели возле моего дома на качелях.

Каникулы подходили к концу. Нам было скучно и грустно, а мне вдвойне - без моих книжек и ЕГО случайных взглядов.

- Генка... Пловцов, - выдохнула я и замолчала.

Щеки пылали, сердце колокольчиком билось в груди.

- Ну да. Как же я сразу не догадалась, - засмеялась Тонька. - Тот самый рыцарь, что подарил тебе огрызок тюльпана.

- Не огрызок, а сам цветок.

Я сопротивлялась её сарказму как могла.

Она покачивалась на соседних качелях и демонстративно помахивала ногами. Её отец недавно привез ей из поездки финские голубые сапожки с белой молнией впереди. Они были уже немного не по сезону, но будь они новенькими летом - она непременно бы их надела.

- И давно это с тобой? 

Тонька смотрела только на свои сапожки, и я не видела ее взгляда, но почувствовала в голосе нотку раздражения.

- Не со мной, а с нами, - поправила я её.

Она вдруг резко остановила качели, уткнувшись носками сапожек в землю.

- А он что, тоже...?

- Что?

- Влюбился... Он что, признался тебе?

Я не знала как ей правильно ответить и объяснить, что чувства не всегда выражают словами.
Но всё же рискнула рассказать один эпизод, произошедший три дня назад.

- Я выходила недавно из продуктового магазина и встретила его у входа в сквер. Мне показалось, он кого-то ждал...

Тонька хмыкнула и хохотнула:

- Наверное, тебя... Кого ж ещё?

- Вполне возможно, - продолжила я как ни в чём ни бывало. - Во всяком случае он проводил меня до дома и перед уходом так посмотрел, будто признался в любви. Вернее, признался. Без слов.

Тонька коротко рассмеялась - так по-взрослому, не по-девчачьи, что я даже поёжилась. Затем резко оборвала смех и поднялась. Качели жалобно всхлипнули.

- Врёшь ты всё, Пчёлкина. Так не бывает.

- Бывает...

- Ладно, мне пора. Сегодня гости к нам приезжают - папин начальник с семьёй. Мама просила быть пораньше.

Она ушла, не оборачиваясь и даже не помахав рукой.

«Похоже, гости ей не в радость», - подумала я тогда.

Через два дня зазвонил телефон. Наверное, Тонька. Завтра в школу. Вспомнила, небось, о «домашке», как всегда в последний момент.

- Привет. Ты можешь минут через десять выйти в подъезд? Дело есть.

Её голос был тихим и, как мне показалось, немного расстроенным.

- Привет. Почему в подъезд? Можешь зайти ко мне.

- Нет, я на пару минут. К тому же я не одна, а с Мотиной.

- Ну и что? Заходите вместе.

- Нет.

- Хорошо, я выйду.

Ленка Мотина - наша общая подруга, дочь художника и актрисы местного театра. Миниатюрная, с большими светлыми глазами, она никак не могла определиться, кто же для неё больше подруга - Тонька или я.

То она приходила ко мне на целый день с мольбертом и красками и рисовала каждый раз кривую берёзу за моим окном, только с разными птицами. Рассказывала все новости школы, включая учителей и директора. Я всегда удивлялась - откуда такая подробная информация? Возможно, от её тёти, работавшей в столовой.

То вдруг она прилипала к Тоньке, с которой они, разодетые по последней моде, артистично прогуливались по набережной, выставкам, кафе и прочим общественным заведениям.

Я вышла прямо в трико с оттянутыми коленками, в которых всегда делала дома уборку. Переодела только растянутую футболку, чтобы совсем уж не пугать людей, подтянула съехавший  на бок хвост, образовав два «петуха» на голове, и поспешила на выход.
Судя по голосу, Кичкиной требовалась помощь.  Уборка подождёт.

Тоньке идти до меня минут десять, но когда я выскочила к настежь открытой двери подъезда, они с Мотиной уже стояли в проёме.

- Что-то случилось? - Я реально готова была помочь.

- Нет. Что ты! - Тонька засунула пальцы в карманы джинсов, отставила в сторону ногу, слегка наклонила голову, отчего её густые длинные волосы съехали на один бок, и прищурилась. - Ты подтверждаешь, что тебе Генка признался в любви? Или  ты всё придумала?

Вот это поворот!

У меня перехватило дыхание, воздух мгновенно стал сухим и грубым, как наждачка. Я закашлялась.
Кичкина терпеливо ждала, не меняя позы, и покачивала бёдрами. Мотина застыла рядом, как оловянный солдатик в почетном карауле.

Я наконец отдышалась, чуть успокоилась и собралась с мыслями.
Отступать было не в моих правилах.

- Да. Признался. Завидуешь?

Я уже торжествовала победу, увидев, как побледнела Мотина, а Тонька присвистнула. 
И в этот же миг из-за двери подъезда вышел... Пловцов.
Генка.
С широкой насмешливой улыбкой на лице. Я никогда раньше её не видела. Он вообще редко так широко улыбался или ржал, как другие пацаны, когда дурачились.

- Наврала, Пчёлкина. Так и скажи. Это всё твои тупые фантазии.

Я вдруг заметила, что у него неровные передние зубы. Не то чтобы кривые - просто неровные. И это почему-то бросилось в глаза.
Такой красивый парень, а с зубами не повезло.
И именно этот факт вывел меня из первоначального шока.

Неожиданно для меня самой, то ли от обиды, то ли от злости из меня вдруг вырвался громкий, безудержный хохот. До слёз. До икоты. Мой дикий смех слышал, наверное, весь подъезд.

Насмешливая улыбка покинула Генкину физиономию, а вместо неё на его красивом лице застыла маска недоумения, грозившая остаться при нём навсегда.

Тонька выдернула пальцы из карманов, схватила под руку Мотину и с силой притянула к себе, словно опору.

- Ты, дура начитанная, проветри мозги.

Она развернулась так резко, что Мотина описала вокруг неё полукруг и едва не упала.

Куда исчез Пловцов я уже не заметила.

Обо всём этом я рассказала только своей сестре. Ни папе, ни маме. Только ей.
Она старше меня на целых семь лет и тогда казалась мне очень взрослой и мудрой. А главное, она умела коротко и без тягучих нравоучений всё разложить по полочкам.
У мамы, с её повышенной чувствительностью, вообще мог случиться инфаркт от этой истории. Она за всё переживала, даже за то, что я читаю не "те" книги.

Сестра мне сказала:

- Пловцов, скорее всего, просто испугался. И наверняка уже проклинает тот злосчастный тюльпан - свой романтический артефакт. А Тонька твоя не виновата. Ты сама показала ей свой дневник. Знаешь, Аля, есть определенная степень доверия. Запомни это.

И я запомнила.
На всю жизнь.

С Тонькой и Генкой я продолжала общаться до самого окончания школы - всё-таки мы учились в одном классе. Но всё было уже не так, как прежде.

А кстати, на выпускном Кичкина должна была танцевать вальс с Пловцовым.  Но он не пришёл, потому что сломал ногу.

А мы танцевали с мальчишками, которые почему-то вдруг стали взрослыми.