Тётушка готовит на обед халма

Тётушка вовсю хлопотала на летней кухне. Она ощипывала утку — ту самую, что ещё полчаса назад, смешно переваливаясь, крякала у крыльца, не подозревая о коварстве судьбы. Мы с Лялей примостились рядом на старом топчане. Эльза сидела подле тётушки, затаив дыхание, и во все глаза следила за каждым её движением. Пушинки кружились в воздухе, словно крошечные снежинки. Я ловила их взглядом, представляя, что это маленькие воздушные кораблики, готовые унести меня в неведомые края.

— Видите, — тётушка, не отрываясь от дела, кивнула на дымящийся таз, — окунаем тушку в кипяток, чтобы перья отходили легко, без лишних мучений. А потом — разрез вдоль брюшка, и всё ненужное — прочь.

— Марзия-эвий, можно я тоже попробую? — Эльза подалась вперед, в её глазах читалось чистое нетерпение.

Тётушка рассмеялась и поправила выбившуюся из-под платка прядь:

— Балам,(дитя моё) не спеши взрослеть. Сходи-ка лучше к дядюшке, пусть достанет из подпола солонину. Приготовим на обед халма, чтобы дом наполнился духом сытости.

Ляля тихонько толкнула меня локтем и прошептала, едва шевеля губами:

— Смотри, как Эльза на неё глядит… Будто хочет не просто запомнить, а прямо записать в секретную книжку: «Как стать главной по уткам в деревне».

Я кивнула, не сводя глаз с кружащихся пушинок, и тихо выдохнула:

— А я-то думала, утки только крякают… А тут целая наука!

Тётушка уловила наш шепот и снова улыбнулась:
— Ничего, со временем и вы всё узнаете. А пока посидите, понаблюдайте. В каждом деле своё умение есть.

По словам тётушки, гуси за лето, — сходя с ума от изобилия травы, — нагуливали жир на сочных лугах, и по осени деревня начинала дышать по-особому. Наступало время «каз умахе» — гусиной помощи. Это был не просто хозяйственный забой, а древний, как сама земля, ритуал единения. Соседи, словно перелётные птицы, переходили из дома в дом, помогая друг другу. В одиночку с такой работой не справиться, а в компании она спорится: байки льются рекой, и смех, чистый, как родниковая вода, разносится по всей округе. В такие дни каждый чувствовал плечо ближнего, и на душе становилось светлее.

Вечер завершался шумным, хлебосольным застольем. Уходя, гости уносили с собой «кустенес» — не просто гостинец, а частицу тепла, символ благодарности и нерушимой дружбы.

Мясо густо пересыпали каменной солью и укладывали в банки. В таком засоле оно становилось нежным, вбирая в себя пряный дух осени, и хранилось месяцами, терпеливо дожидаясь своего часа, чтобы вновь собрать семью за одним столом.

Пока Эльза с дядюшкой возились с банкой солонины, тётушка, засучив рукава, ловко промыла в тазу выпотрошенную утку. Вскоре к ней отправилось и гусиное мясо. Две птицы — одна, пропитанная духом долгих зимних вечеров, и другая, нежная и свежая, — наконец встретились в большой кастрюле, чтобы стать общим ужином.

— Марзия-эвий, ну зачем смешивать солёное со свежим? — не унималась Эльза.

Тётушка терпеливо пояснила, словно открывая прописную истину неразумному дитяти:
— Чтобы бульон вышел крепким, наваристым, таким, чтоб душу грел, нужно сочетать разное. От основы, дочка, весь вкус супа зависит. Как в жизни: от одного сладкого — приторно, от одного горького — тошно, а вместе — в самый раз. Поняла?

Эльза кивнула.

Тётушка осторожно вынула из духовки противень с румяными, как младенческие щёчки, булочками. Поманив нас пальцем, она вручила тарелку с горячей выпечкой.

— Перекусите, пока не остыло, — сказала она, машинально вытирая руки о передник. Тётушка чуть нахмурилась, будто прикидывая в уме, сколько ещё хлопот впереди. — А то до обеда дожить надо.

— О, кумес! — я зажмурилась от восторга, втягивая носом густой, духмяный аромат только что испечённых булочек . 

— Только не набрасывайтесь, — предупредила тётушка. — Горячее ведь как озорной мальчишка: сперва заманит сладостью, а потом обожжёт — и будешь слёзы утирать.

Эльза, не дожидаясь приглашения, уже откусила кусочек. Она только кивала, не в силах вымолвить ни слова — лишь глаза сияли от удовольствия.

А Ляля, едва тётушка договорила, сорвалась с топчана, словно пружинка, метнулась к тарелке и цапнула сразу две булочки. Тут же подпрыгнула, потряхивая ладонью:

— Ой-ой-ой, горячо-то как! Прямо как угли!

— Ну вот, я же говорила, — цокнув языком, покачала головой тётушка. — Сначала остуди, потом ешь.

Она залила мясо ледяной колодезной водой, бросила лавровый лист, несколько горошин перца и водрузила кастрюлю на огонь. Вскоре на поверхности, словно назойливые мысли, начала собираться густая бурая пена.

— Смотри, — наставляла она Эльзу, ловко орудуя шумовкой, — её обязательно снимать надо. В ней вся суета и грязь, а нам в супе лишнего не надо.

Следом в кастрюлю отправился лук, нарезанный прозрачными полукольцами. Через час кухня наполнилась таким густым, наваристым ароматом, что у нас невольно потекли слюнки. Когда мясо дошло до нужной кондиции, тётушка выложила его в эмалированный таз и накрыла чистым холщовым полотенцем.

Подошла очередь бульона. Сложив марлю вдвое, тётушка осторожно процедила жидкость. Гущу — мелкие косточки и остатки пены — она, не скупясь, отправила в миску Тузику, который, жизнерадостно повиливая хвостом, трусил навстречу вкусной косточке.

После двойного процеживания бульон стал идеально прозрачным, янтарным, с аппетитными капельками жира, плавающими на поверхности. Настоящее золото, а не бульон.

Тётушка ловко соскребла ножом с молодых клубней тонкую, как папиросная бумага, кожицу и опустила их в кастрюлю — пусть варятся, отдавая воде свой крахмальный дух. Пока вода не начала сердито побулькивать, она, не теряя времени, просеяла муку на стол. Выстроив из неё белоснежный вулкан, сделала в кратере углубление, разбила три яйца, присыпала солью и принялась за дело.

— А зачем так много яиц? — Эльза, как всегда, была на посту, внимательно следя за каждым движением рук.

— Чтобы халма была крепкой, как характер упрямой девчонки, — усмехнулась тётушка, с усилием вдавливая ладони в тугое, податливое тесто. — Чем больше яиц, тем меньше шансов, что она развалится в кипятке. Тесто — оно ведь как человек: если нет в нём стержня, в первой же беде раскиснет.

Закончив, она скатала тесто в аккуратные гладкие шары и накрыла их миской:
— Пусть отдыхают, набираются сил, как уставший путник после долгой дороги.

Тётушка хлопнула в ладоши, стряхивая остатки муки, вытерла руки о передник и тяжело опустилась на табурет. Эльза, подперев щёки кулаками, смотрела на неё с такой серьёзностью, будто уже постигла все тайны мироздания.

— Я тоже буду готовить, как ты, — заявила она. — И жить останусь здесь, в деревне.

Тётушка усмехнулась, и на её щеках проступили ямочки:
— В деревне? Вся наша молодёжь, сверкая пятками, в город бежит, лёгкой жизни ищет. А ты, выходит, против течения плывёшь?

— Когда вырасту, выйду замуж за тракториста, — Эльза говорила это так уверенно, будто свадьба была назначена на ближайший вторник. — У нас будет дом, огород, корова, утки — всё как у тебя. И дочка родится. Хочешь, скажу, как я её назову?

— Ну, и как же? — тётушка подалась вперёд, словно ожидала услышать великое откровение.

— Марзия! — с восторженным блеском в глазах выпалила Эльза. — В честь тебя.

Тётушка рассмеялась, и в этом смехе было столько тепла, что воздух в кухне, казалось, стал гуще. Вытирая кончиком платка выступившие слёзы, она мягко добавила:
— Что тут скажешь? Желание похвальное… Но об одном попрошу: не называй дочку моим именем.

— Почему? — Эльза вскинула голову.

— Потому что мы башкиры, а у нас не принято называть детей именами близких родственников, — пояснила тётушка. — Имя — это как одежда: оно должно быть новым, своим, а не с чужого плеча.

— А я всё равно так назову! — Эльза насупилась, скрестив руки на груди. — Даже если мы башкиры! Даже если нельзя!

— Ярар, ярар… (Ну хорошо, хорошо…) — миролюбиво согласилась тётушка, не желая спорить. — Время рассудит… Только сначала подрасти, научись тесто месить так, чтобы оно не «плакало», а потом уже думай о таких вещах. А пока ты сама ещё ребёнок — радуйся жизни, ешь ягоды с куста и не забивай голову взрослыми заботами.

— И всё равно у меня будет дочка Марзия, — пробурчала Эльза себе под нос, глядя на миску, под полотенцем которой «отдыхало» тесто. — И я буду жить в деревне. И трактор у нас будет самый лучший.

Мы с Лялей глупо захихикали. Эльза, не обращая на нас внимания, посмотрела в окно, где в палисаднике лениво жужжали шмели.

Тётушка лишь покачала головой и еле слышно пробормотала:
— Кто знает, куда занесёт эту упрямую девчонку жизнь? Но пока дети растут, наверное, всё так и должно быть…

Тётушка вернулась к делам и принялась за тесто. Раскатала огромный круг, ловко, будто играючи, нарезала его на полоски, сложила стопкой и превратила в аккуратные квадратики — так рождалась «халма». Из другого колобка она нарезала тончайшую, почти прозрачную лапшу.

Обед был почти готов. Мы с Лялей загнали цыплят в дощатый ящик и накрыли сеткой — чтобы ни один хищник не позарился на наше будущее жаркое. Погода стояла такая, что хоть ложкой ешь: ни облачка, только старый вяз лениво шелестел листвой. Эльза расстелила клеёнку на грубо сколоченном столе, мы с Лялей притащили стулья для взрослых, а сами взобрались на широкие лавки, поджав ноги.

Тётушка продолжала священнодействовать. На огромный поднос она выложила халма, горкой — золотистую картошку, а сверху — такие куски мяса, что у нас слюнки потекли ручьями. Сняв половником самый жирный, самый драгоценный слой навара, она полила им нарезанный полукольцами лук. От горячего жира лук обмяк, стал прозрачным и томлёным, потеряв всю свою злую горечь. Этим ароматным соусом тётя щедро полила всё блюдо и торжественно вынесла поднос на стол.

Рядом красовались кумес и глубокая каса с катыком — густой простоквашей. Катык был такой плотный, что дрожал в ложке, как заправский холодец. Тётя разложила каждому щедрую порцию мяса, теста и картошки, посыпав всё свежим укропом, от которого приятно щекотало в носу.

Дядюшка, довольно потирая ладони, уселся за стол:
— Ну что, приступим, пока не остыло?

— Ешьте и чтобы ни крошки не осталось, — строго, но с той самой любовью, которая вкуснее любого десерта, добавила тётушка.

Мы уплетали всё за обе щеки, едва успевая прожевать и лишь изредка обмениваясь восторженными взглядами. Халма таяла во рту, мясо было нежным, как облако, а рассыпчатая молодая картошка исчезала под звон ложек с такой скоростью, будто её кто-то воровал. Мы вычистили тарелки до последней крошки, съели даже томлёный лук, который в обычной жизни я бы ни за что не тронула.

— Ммм! Ну как же вкусно! — то и дело восклицали мы с набитыми ртами, не в силах остановиться, пока не стало совсем невмоготу.

Тётушка довольно улыбалась, глядя на нас, как на самых дорогих гостей.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала она, поглаживая ладонями передник. — В городе такого не попробуете. Там всё — как из картона. А деревенская еда — она ведь не просто вкусная, она душу греет, она её лечит.

Дядюшка подмигнул нам и тихонько добавил:

— Вот это я понимаю — настоящий обед!

Ляля, проглотив кусочек картошки, выдохнула с придыханием:
— Ой, ну прямо чудо какое-то! У вас в городе и картошки такой не бывает. А мясо… я бы целую утку съела!

И, наклонившись ко мне, зашептала, будто выдавая великую тайну:
— Знаешь, мне кажется, если хорошенько запомнить этот вкус, потом в городе можно будет просто закрыть глаза — и сразу тепло станет, будто опять тут сидишь, рядом с нами, и моя мама тебе ещё ломтик хлеба подкладывает…

А потом, хитро глянув на дядюшку, добавила чуть громче:
— У нас каждый день такие вкусные обеды, правда, папа? Не то что у них, городских, — там, они и не знают, как пахнет настоящая еда.

Наконец, разморённые, осоловевшие от сытости, мы откинулись на спинки скамеек, чувствуя себя самыми счастливыми людьми на всём белом свете. А ведь впереди, как назло, был ещё бульон с лапшой — золотистый, с жирными янтарными кружочками!

После мы с Лялей, будто заправские хозяйки, дружно перетаскали тарелки на кухню. Эльза, стараясь выглядеть совсем взрослой, с важностью наполнила таз горячей водой, а рядом аккуратно пристроила второй — с чистой, для полоскания.

Тем временем тётушка хлопотала над кормом для телёнка: разогревала обрат, крошила туда хлеб и щедро сдабривала всё картофельными очистками — так, что по кухне поплыл тёплый, сытный дух.

— Кызлар,(девчата) напоите телёнка, — скомандовала тётушка, вручая нам миску с остатками нашего пиршества. —  Но сперва отнесите это Тузику: ему такой обед точно придётся по душе!

Тузик уже поджидал нас: он радостно взвизгивал, подвывал и звенел цепью с таким усердием, будто объявлял о прибытии важной делегации.
— Тузик, ваш обед подан! — торжественно объявила Ляля, опуская миску на землю.
— Угощайтесь, мистер Туз, — добавила я, сделав приглашающий жест, достойный хозяйки светского салона.

Пёс, бешено виляя хвостом, подскочил к нам и попытался лизнуть в лицо. Мы со смехом уворачивались:
— Тузик, ну хватит! Ешь давай!

Тузик с аппетитом зачавкал, поглощая угощение так, будто это был обед в лучшем ресторане города.

Полюбовавшись на довольного пса, мы подхватили ведро и зашагали на луг. Там, привязанный толстым канатом к железному колышку, пасся наш Мишка.
— Мишка! Мишка! — закричали мы издалека.

Коричневый телёнок, услышав зов, вскинул лобастую голову и на своих тонких, как спички, ножках бросился к нам. Но, натянув верёвку, резко дёрнулся и остановился, призывно замычав.
— Мишка, потерпи, мы уже идём! — кричали мы в ответ, спеша на помощь.

Телёнок с огромными, как у кинозвезды, ресницами и «подведёнными» глазками, смешно мотая головой, нетерпеливо уткнулся нам в бока, пытаясь найти сосок.
— На, Мишка, на! Возьми! — Ляля протянула ему руку. Телёнок энергично принялся сосать её пальцы, а затем Ляля опустила руку в ведро, увлекая за собой эту бархатную морду.

Голова телёнка скрылась в ведре по самые глаза. Мы присели на корточки, крепко удерживая края: если Мишка взбрыкнет, всё прольётся на землю. Телёнок, отмахиваясь хвостом от назойливых мух, работал как маленький насос, с шумом втягивая молоко. В конце он деловито вылизал шершавым языком остатки очисток со дна, будто проверяя, не осталось ли чего вкусненького.

— Всё, Мишка, закончилось! — сказала Ляля, забирая пустое ведро.

Мы пошли обратно, а телёнок остался на лугу. Он проводил нас долгим взглядом и устроился в густой тени дерева. Дорога домой заняла больше времени, чем обычно: мы то и дело останавливались, чтобы понаблюдать за порхающими бабочками, серебристой стрекозой над гладью воды и суетливыми муравьями у их кучи. А в высокой траве, прищёлкивая, звонко стрекотали кузнечики, выводя свою радостную песнь во славу лета.