Девушка в короткой юбке

Комедия «Лисистрата» Аристофана (поставлена в 411 году до н. э.) — антивоенная комедия, действие которой разворачивается на фоне затяжной Пелопоннесской войны между Афинами и Спартой.
Главная героиня, афинянка Лисистрата, предлагает радикальный план, чтобы остановить войну: женщины греческих городов должны объявить мужчинам «сексуальную забастовку» — отказывать мужьям в близости, пока те не прекратят воевать. Лисистрата собирает женщин из разных полисов (в том числе спартанку Лампито), и те дают клятву соблюдать воздержание. Женщины идут дальше и захватывают Акрополь, где хранится государственная казна: так они лишают город возможности финансировать войну.

Наши дни. Дом престарелых.
 
  Дом престарелых «Солнечные дубравы» славился тишиной, запахом лавандового мыла и вечными спорами в комнате отдыха. Особенно громко спорили ветераны: Фрэнк, бывший инженер, и Джордж, бывший учитель истории. Каждый день у них начиналось с одного и того же:
  — Ты опять про свой Вьетнам! — ворчал Фрэнк. — А ты про Корею! — парировал Джордж. — Мы тут не музей войны, а дом отдыха!
И снова по кругу. Другие постояльцы морщились, медсестры вздыхали, а Марта, самая старшая из женщин, смотрела на это с усталой досадой. Ей было девяносто три, и она помнила, как в сороковых женщины собирали посылки на фронт и писали письма, чтобы хоть как то удержать мир.
  Однажды утром Марта постучала ложкой по чашке в столовой — звук получился неожиданно громким.
  — Хватит, — сказала она твёрдо. — Мы тут все старые, но не глухие. И не бессердечные. Слушаем эти ваши «а вот у нас было» уже третий месяц подряд, и каждый раз вы друг друга перебиваете, спорите, чуть ли не до драки доходите. А ведь мы сюда пришли, чтобы спокойно дожить свои дни.
Фрэнк фыркнул:— Да мы просто вспоминаем, Марта. Это наша жизнь.
  — Жизнь, — кивнула Марта. — Но если жизнь — это только про то, кто где воевал, тогда зачем нам вообще разговоры? Давайте тогда просто сидеть и смотреть в окно.
  В комнате стало тихо. Потом Эвелин, бывшая библиотекарша, тихо сказала:— Она права. Мы ведь не только войны помним. Мы помним, как строили города, как растили детей, как танцевали на танцплощадках, как ждали писем. Почему мы говорим только о самом тяжёлом?
  И тогда Марта предложила:— Давайте сделаем так: пока вы, мужчины, не научитесь говорить о мире — не будете вспоминать войну. Ни слова про сражения, ни про генералов, ни про «а вот я тогда…». Пока не расскажете, что хорошего было в те годы. Про весну, про первую зарплату, про то, как влюбились. Вот тогда мы, женщины, снова будем вас слушать.
  Женщины переглянулись и кивнули. Даже тихая Лили, которая почти никогда не вступала в разговоры, твёрдо сказала:— Я согласна.
Так в «Солнечных дубравах» начался «Мораторий воспоминаний».
Первые два дня мужчины держались гордо. Фрэнк демонстративно читал газету, Джордж смотрел в окно. В комнате отдыха повисла непривычная тишина — не уютная, а напряжённая, будто все ждали, что кто то сдастся первым.
Но на третий день тишина стала давить. Оказалось, что без привычных споров вечера тянутся бесконечно долго, а любимое кресло у окна вдруг кажется слишком одиноким.
  Фрэнк пришёл к Марте в гостиную, где она вязала шарф, и неловко остановился рядом.
  — Слушай, — сказал он, глядя куда то в сторону. — Я тут подумал… Ты ведь просила про хорошее. Так вот… В пятьдесят втором году я женился. На Мэри. Мы с ней на танцы ходили каждую субботу. Она смеялась так, что весь зал затихал, чтобы послушать. Я тогда думал, что если она смеётся — значит, всё будет хорошо.
  Марта подняла глаза, улыбнулась и кивнула:— Вот это я хотела услышать. Не про пули и окопы, а про Мэри и танцы.
  Джордж тем временем подошёл к Эвелин и тихо признался:— Знаешь, я ведь учителем был. И больше всего на свете любил, когда дети вдруг понимали что то сложное. Вот сидишь, объясняешь одно и то же десять раз, а потом у кого то в глазах вспыхивает: «Ага!» И ради этого стоило вставать в шесть утра.
Постепенно комната отдыха наполнилась другими историями. О том, как сажали яблони, как ждали первого ребёнка, как учились водить машину, как впервые увидели океан. Споры утихли, потому что оказалось, что у всех этих историй есть что то общее — желание жить, любить, надеяться.
Через неделю Фрэнк и Джордж сидели рядом на диване и тихо обсуждали, какой пирог лучше — яблочный или вишнёвый.
  — Яблочный, — уверенно сказал Фрэнк.— Вишнёвый, — не менее уверенно возразил Джордж.
  Но в этот раз они не спорили до хрипоты, а просто улыбались друг другу, зная, что спор этот — уже не про войну, а про жизнь.
  А Марта, глядя на них, тихо прошептала:— Вот он, мир. Не там, где нет воспоминаний, а там, где есть место для хорошего.
  Но ещё всё более изменилось, когда вдруг появилась новая медсестра — её тоже звали Марта, но ей было всего двадцать три, и она одевалась всегда в короткую юбку, от неё веяло весной и миром. А иногда она выделывала такое… Приходила в одном нижнем белье!
  В «Солнечных дубравах» к новенькой отнеслись насторожённо. Старики переглядывались: «Ну вот, теперь будет нам лекции про тик токи читать». Фрэнк бурчал: «В моё время медсестры носили халаты до пят и говорили только по делу. А это что вытворяет?» А Джордж, хоть и старался держаться солидно, всё равно невольно поглядывал, как Марта легко скользит по коридору почти обнаженная, будто и не дом престарелых это вовсе, а какой то солнечный бульвар.
  Но Марта оказалась не из тех, кто читает лекции. Она не пыталась никого переделать, не спорила, не доказывала, что раньше было хуже или лучше. Вместо этого она просто… присутствовала. Приносила не только таблетки, но и маленькие радости: то апельсин, тонко очищенный, чтобы старикам было удобно есть, то пластинку с джазом пятидесятых, которую ставила на старенький проигрыватель в комнате отдыха.
  Однажды она присела рядом с Фрэнком, когда он хмуро смотрел в окно, и тихо сказала:— Знаете, мне кажется, небо сегодня такое, будто кто то акварелью водил.    Вы когда нибудь замечали, как облака похожи на корабли?Фрэнк фыркнул, хотел отмахнуться, но потом всё таки глянул туда, куда она показывала. И вдруг пробормотал:— В Корее я видел такие закаты… Не про войну, нет. Просто небо было такое огромное, что казалось, будто весь мир помещается в одном вдохе.Марта не стала просить подробностей, не стала тянуть из него воспоминания о боях. Она просто кивнула:— Наверное, это очень красивое чувство — когда мир помещается во вдохе.
  А с Джорджем она заговорила про книги. Оказалось, Марта обожает старые романы, те самые, что он когда то советовал своим ученикам. Они стали спорить о Хемингуэе и Фицджеральде — не злобно, а весело, с улыбками, и Джордж вдруг поймал себя на мысли, что уже третий день подряд не вспоминает ни про битвы, ни про генералов, а думает, какую бы ещё книгу ей посоветовать.
  И постепенно в «Солнечных дубравах» стало происходить что то странное: старики всё реже цеплялись к словам друг друга. Споры не исчезли совсем — Фрэнк по прежнему считал, что яблочный пирог лучше вишнёвого, а Джордж с ним не соглашался, — но теперь в этих спорах не было злости, только привычка подначивать, как у старых друзей.
  Даже Марта старшая, поначалу относившаяся к молодой тёзке с лёгкой ревностью («Ну что она понимает в нашей жизни?»), однажды поймала себя на том, что улыбается, глядя, как та помогает Лили надеть тёплый шарф, приговаривая: «Сегодня ветер такой, будто зима решила напомнить о себе, но мы её не пустим». И   Марта старшая вдруг подумала: может, весна и правда приходит не только с календарём, а с человеком, который умеет её замечать.
Как то вечером, когда солнце садилось, окрашивая стены в золотистый цвет, Марта старшая подошла к молодой Марте и тихо сказала:— Знаешь, я думала, что мир можно удержать только жёсткими правилами. «Не вспоминайте войну, пока не расскажете про весну». Но ты делаешь это иначе. Ты просто показываешь, что весна есть. И люди сами начинают её видеть.
  Молодая Марта улыбнулась и пожала плечами:— Я ничего не делаю. Просто стараюсь замечать хорошее. А когда замечаешь, хочется, чтобы и другие его увидели.
  В тот вечер в комнате отдыха собрались почти все. Фрэнк рассказывал про тот самый закат в Корее — про небо, про тишину, про то, как в этой тишине вдруг становилось ясно, чего ты на самом деле хочешь от жизни. Джордж дополнял его историями про своих учеников, про то, как они впервые открывали для себя книги и как в их глазах загорался тот самый свет понимания. Эвелин вспоминала, как в юности танцевала под джаз, а Лили, к всеобщему удивлению, призналась, что когда то мечтала стать художницей.
  Марта старшая сидела в своём кресле, слушала эти истории и думала: вот он, мир. Не там, где нет боли и воспоминаний, а там, где есть место для света. И, может быть, чтобы этот свет появился, иногда достаточно просто девушки в короткой юбке, от которой веет весной.