Глава 38. Комната, в которую...

Комната, в которую он с заговорщическим подмигом зазвал наших героев, вообще говоря, была мало похожа на королевский кабинет: справа – кожаный гарнитур, слева –  домашний кинотеатр, у окна – горшок с монстерой, в углу – фикус.
– Мой последний успех, – объявил Теодор VII с неуклюжей отцовской гордостью.

Он заметно нервничал, то и дело срываясь из нарочитой, преувеличенной бодрости в мрачную задумчивость, и очень скоро эта его переменная облачность навела беспокойную тень и на чуткие тремелюдинские черты. Король, должно быть, почувствовал эту связь и попробовал взять себя в руки. Он откашлялся. Где-то посередине его растерянного лица, в крыльях носа, наметилась некоторая решимость…

– Я в полном порядке… – поспешно заявил он в ответ на встревоженный взгляд Ашенбаха. – Я в порядке, – повторил он с зябкой улыбкой… – я готов. Надеюсь, и вы, мой мальчик, – повернулся он к наследному принцу…
Тот молча кивнул.

 – Ваше Величество, – сказал Ашенбах, – Вам, полагаю, лучше войти после принцессы. Последним.
– Да, пожалуй, – поддержал его Тремелюдин…
Король согласился и на дрожащих ногах вышел в смежную с кабинетом комнату. 
Кронпринц то и дело посматривал на часы. Половина двенадцатого. Еще есть время подумать о принцессе.

И вскоре без жалости загнавшая по дороге шесть лошадей Ульрика Ахтунг-Хальтская уже стояла посередине кабинета: спина прямая, руки по швам, пятки вместе, носки врозь. Молчаливая. В гражданском.

– Входите, Ваше Величество, – позвал Ашенбах, и через секунду-другую Иван Януарьич бережно, под руку, ввёл совсем разомлевшего, розового от смущения и робости короля, который дышал как-то вбок и смотрел куда-то в сторону – мимо принцессы.
 
Та, очень собранная, невозмутимая, дождалась, пока они подойдут, и уверенным, властным жестом протянула руку, – и Теодор VII, первый, быстро припал к ней обмершими губами, всё-таки умудрившись при этом просрочить дарованное ему время, и тогда принцесса – так ловко, так находчиво – щёлкнула его по носу.

Оторопев, а потом испуганно отшатнувшись, король залепетал:
– Виноват, никогда больше не повторится… Избыток радости… Мы так давно нуждались в консолидирующем начале… Вы стали таким началом… Мы беззаветно… готовы… моя дорогая.

Та, солидно промолчав, тронным жестом пожаловала свою длань почтительно склонившемуся Тремелюдину. Оп!.. – отобрала руку и с выжидательной усмешкой нацелилась на кронпринца, который, при взгляде на ее упрямый крепкий лоб с кудреватым чубом и щербатый (от имитации сабельного рубца) нос, чья завершительная бульба была явно тяжеловата для тонкой переносицы и потому неприятно схожа с медлительной каплей, грозящей когда-нибудь всё-таки соскользнуть… – отчего особенно настойчивыми, как бы вздёрнутыми казались тёмные, непроницаемые глаза, –  да, кронпринц испытал уже привычное для него стылое чувство обречённости.
 
– Не хотите – не надо, –  с достоинством сказала принцесса и сняла поцелуйную рукавицу… – Мы никого не неволим.
– Сами ж потом попроситесь, да поздно будет, – добавила она с добродушной, как бы оптимистической угрозой и начала подробно предсказывать будущее таких, как Ашенбах.

Она была резка, она была безапелляционна, она придавала огромное значение всему, что говорила, – и слова выдавала порционно, с нажимом, как фасовочный аппарат:
– …болтаются, как то самое в проруби, – вместо того чтобы точно и ясно определиться, с кем они и зачем. Сплотиться вокруг позитивной, созидательной идеи, усвоить моральные ценности нового общества и приносить ему пользу. Трудиться. Вкалывать. А не носиться неизвестно куда с неизвестно какими завихрениями.  Не обольщаться на счёт себя, –  балласт нам не нужен. И мы его сбросим. Тогда никому не захочется им подражать.

По всей видимости, этот ее «гильотинный» стиль требовал от ораторши немалых сил, – потому что принцесса вскоре остановилась перевести дух, – и тогда Тремелюдин осторожно спросил:
– …Не хотите ли присесть?
– Не хочу, – отозвалась та. – И вообще, это я решаю, кому и когда садиться, – сварливо заметила она… – нормальная ситуация, раз на мне вся ответственность. Вся.

Его Величество испуганно улыбнулся.
– Да-да, совершенно верно, – тихо пролепетал он и оглянулся.
А потом, сам не зная, что делает, – заикаясь, краснея, – пополз к принцессе со сладострастным смущением старого школьного ябеды:– А вот Его Высочество… тяготеет…  к так называемым республиканцам…

– Я им ногти переломаю, – хлёстко заявила принцесса. – Они у нас будут конюшни чистить. А выступать – только там и тогда, где и когда я скажу, где я разрешу и сочту это целесообразным. И чтобы никто не смел по-другому. Кончились времена разгильдяйства и вседозволенности. Я не хочу говорить пафосных слов, но кое-кому придётся понять: с деструктивными тенденциями кончено раз и навсегда. Кончено, – отчеканила он, и кронпринц болезненно улыбнулся.

Принцесса хмуро взглянула на него. Все притихли. Иван Януарьич, покраснев, поднялся и осторожно, вдоль стены, подошёл к кронпринцу: хотел ему что-то втолковать… – но тот остановил его:
– Всё-всё, довольно. Пора заканчивать этот спектакль, – сказал он решительно, – и тогда принцесса нахмурилась ещё больше, и король втянул голову в плечи… – и вот тут-то и грянул гром: на пороге королевского кабинета появилась не званная на бал Белла Абанатьевна.
– Ах, так?! – сказала она…

Дружно лопнули стёкла. Взвились в мгновенной истерике портьеры. На Сбитенной, в доме краеведа Кубышкина, с томным вздохом открыла изумлённые очи Валентина Павлинова, кинозвезда тридцатых, вот уже дважды по тридцать лет спавшая здесь, в Бел-Горюче, летаргическим сном. Король упал на карачки. Кронпринц растерянно оглянулся на испуганно присевшего дракона… Принцесса икнула, подёрнулась рябью, зазыблилась – и рассыпалась на тысячи сверкающих разноцветных искр, а потом… Потом произошло то, что в здешних широтах случалось последний раз лет пятьдесят назад: вылетев в окно, искры взметнулись к небу и, казалось, погасли, но через секунду-другую бледный свод озарился белесоватым свечением отчётливых вертикальных лучей; они переливались, как полоски зеркал, всё усиливающимся белым светом; постепенно к нему примешался розовый, быстро потемневший до багрового, и вдруг на мгновение сменился радужным, словно лучи-багрецы повернулись своей изнанкой, потом снова, и снова, во весь небосвод, дивно и вольно расцветший в этой фата-моргане; казалось, ей не будет конца, но вдруг всё потемнело, а потом с фейерверочным треском поднялся в небеса последний, ослепительный сноп – рассыпался и блистающим облаком улетел к горизонту. Навсегда.
 
– Вот склероз, – вздохнула Белла Абанаматьевна… – Хотела же во что-нибудь полезное превратить…

Тремелюдин судорожно вздохнул и хотел, очевидно, что-то сказать. Но в коридоре уже нарастал возбуждённый гул… – и впереди, как валькирия, опережая даже Плениру Петровну, неслась Розамунда Витальна: влетев в кабинет, первой сообразила, что делать, и, одним махом сорвав перчатку – швырнув ею в Ивана Януарьича, взвыла:
– ВЗЯТЬ ИХ!!!

"Взяли" только Ашенбаха...
http://proza.ru/2026/09/01/1307