Подошва

Не надо было подходить к тому дереву! Да, парк располагал к прогулкам, заболоченный пруд наводил на раздумья о бренности жизни, а безмятежное пение птиц вырывало сознание из обыденности и давало ему долгожданное отдохновение, но к этому дереву не надо было подходить. Теперь, по прошествии ровно года с тех событий, я успел успокоиться и могу трезво без эмоций и излишнего эпатажа поведать случившееся.
   Забрел я в этот парк случайно, он никогда не был мне по пути, но однажды случилось так, что дорога моя, проходила прямиком через него. До памятной встречи оставалось около часа и я, пользуясь случаем решил прогуляться. Я-то надеялся в новом для меня месте обрести впечатления, которые в последствии можно было бы подспудно использовать в стихах. Да, простите, забыл представиться, Адам Львович Чемезов, местная так сказать достопримечательность поэт на пенсии. В свое время, мною было написано несколько поэм, которые были высоко оценены критиками и теперь я так сказать до сих пор почиваю на этих лаврах. Если честно, стишки так себе, это я профессионально заявляю, но вот что-то видимо есть такое особенное, что не дает их забыть уже который десяток лет. Ну, да Бог с ними.
   Воздух звенел от прозрачности, я, сняв очки медленно вышагивал путанными тропками от одной скамьи к другой, часто останавливаясь и осматривая окрестности. Уже через полчаса насмотревшись на озабоченных уток, я собирался было сделать последний круг вдоль ограды, чтобы затем направиться на встречу, но что-то во мне ёкнуло, и я свернул налево, на огороженную высокими кустами полянку, густо поросшую клевером. Здесь он был необычайно высок. Рассматривая фиолетовые бутоны, я не заметил, как подошел к высокому черному дереву. Толстый ствол уходил высоко вверх, где раздваивался, что придавало дереву вид человека, вознесшего руки к небу. Как ни пытался я определить, что это за вид, но так и не смог. Кара была гладкой, как кожа чернокожей женщины, ветви так сильно кустились, что создавалось впечатление, что дерево покрыто паутиной. Но самым примечательным в нем были листья, даже не лисья, а листочки. На первый взгляд они походили на мелкую хвою, но когда я сорвал несколько и покрутил их возле своих близоруких глаз, то понял, что это именно листочки, но очень мелкие. Несколько больших массивных ветвей отходили от ствола примерно в метрах двух от земли. Я обошел дерево и увидел, что на одной из этих веток висит кусок веревки. Она слабо колыхалась на ветру и пугала. Мне сразу же представилась картина, где под голубым небом, по которому лениво ползут лоскуты белесых облаков, висит вот на этом самом дереве в петле хрупкая девица лет двадцати с небольшим, которая таким образом разрешила все свои проблемы и несчастья. Привиделось мне как на ее надплечье садиться ворон и заглядывает ей в глаза. Но те не ответствуют в мертвенном молчании, а широко распахнуты и устремлены вверх. Да какой-то заурядный набор образов, но отчего-то именно он всплыл у меня в голове. Тут меня передернуло, я отступил и хотел было уйти, но древо притягивало меня и заставляло находится подле себя. Я невольно кружил вокруг него, трогал руками кару и мелкие ветки, спускающиеся как раз до моего уровня. Я был как в забытьи, что-то во мне произошло плохое на этой полянке и теперь я все никак не мог оторваться взглядом от странного дерева.
   На встречу я опоздал. И это было ужасно, во-первых, это было не красиво, а во-вторых, встреча эта была нужна в большей мере мне. Варвара Максимовна стояла подбоченясь около фонарного столба и метала на меня гневные взгляды.
- Бога ради, Варварушка Максимовна, извините меня, простите никудышного! Виноват, во всем виноват, опоздал как девица на первое свидание! Чем я могу снискать ваше прощение?
- Вы бы Адам Львович вместо этих ваших витиеватых фразочек были бы внимательней ко времени! Где это видано, чтобы меня промурыжили в ожидании около получаса! Надо было уйти и проучить вас. Поверьте, все это в последний раз, в дальнейшем и пяти минут ожидать вас не буду!
- Я готов искупить свою вину, как только пожелаете, Варварушка Максимовна, давайте зайдем в кафе и я угощу вас каким-нибудь приличным десертом?
Она милостиво согласилась и мы, пройдя пять минут в сторону улицы Можайского, очутились в приятном заведении под названием «Лиса и сыр».
- Адам, буду с вами откровенна, мне ваше творение понравилось, даже очень. Но все остальные в редакции сочли его, как бы это помягче сказать? Очень откровенным что ли…
- Но ведь это всего лишь детские реминисценции… и то, как они потом проявились во взрослой жизни…
- Вот то-то и оно, что детские! Послушайте это действительно было с вами?
- Нет это художественный вымысел.
- Поэма не дурна, я даже не знаю, как вам помочь. Конечно, я приложу все свои силы и влияние, чтобы она была издана, но…
- Благодарю вас – я взял ее руку и поцеловал.
- Да, подождите вы, еще ничего не решено. И еще, да, мне такое нравится, но наверно лучше применять поменьше пафоса. Как это у вас там: «Слезами увлажняя землю, я пел и песнь была ужасна. В ней был призыв вершить судьбу Богов и не давать им власти над собою…»
- Все верно…
- Да, забыла сказать Степан Федорович на нашей стороне.
- Большой привет и благодарность от меня передавайте непременно!
В последствии поэма под названием «На небесах» была опубликована и снискала признание в широких массах, что дало мне возможность еще полгода спокойно платить коммунальные расходы, не думая о том, у кого бы занять денег…
   На следующий день после встречи с Варварой Максимовной, моим редакционным ангелом и большим другом, я был сам не свой. Древо звало меня к себе! Я как мог сопротивлялся этому. Занимал себя чтением, просмотром телевизора, даже написал несколько не дурных четверостиший, но все было тщетно. В полдень я оделся и отправился в парк.
   Свернув на знакомую тропку, я вновь оказался на полянке. Подле древа, застал хрупкую девушку в темно вишневом платье и черном газовом шарфе, неаккуратно повязанном на шее. Она смотрела куда-то наверх и не заметила моего вторжения. Когда я медленно подошел и обойдя посмотрел на ее лицо, то был неприятно удивлен тем обстоятельством, что она была в точности той девушкой, которую я видел в своих ведениях первый раз очутившись около этого дерева.
- Ой! – вскрикнула она, очнувшись от своего созерцания и увидев меня рядом.
- Бога ради не пугайтесь!
Я посмотрел на ее отполированное белое личико и понял, что она безумна. Постояв в молчании, она отвернулась от меня и подалась к дереву, обняла его и еле слышно заплакала, сползая вниз к его кряжистым мощным корням. Я попытался ее утешить, но она, как только я начал свою речь, вскинулась и опрометью убежала в гущу близрастущих кустов. Я успел заметить, что ее руки с тыльной стороны покрыты коркой напоминающих кору этого странного дерева.   
   Теперь я ходил к древу ежедневно, как бы не был занят и не смотря на непогоду,
которая иногда разыгрывала обильные ливни, сопровождаемые сильными ветрами.
Всякий раз меня удивляло то обстоятельство, что около него я встречал всегда разных
людей. Пару раз заставал там целые собрания человек по тридцать, а то и более того, которые
проводили у его подножья странные обряды. В те моменты дерево сильно
преображалось. Кора его становилась еще более черной, листья приобретали
красноватый оттенок, а на стволе на уровне глаз среднего человека образовывалось
большое дупло, в которое эти странные люди укладывали видимо жертвоприношения, о
чем-то страстно моля. Все это сильно интриговало, я пытался узнать обо всем этом больше, но
все было безуспешно. Порою мне даже казалось, что весь город подвержен влиянию дерева
и каждый приходит в назначенный ему час, чтобы совершить свое моление и
подношение. Пытаясь отделаться от зова древа, я всякий раз старался как мог отвлекать себя,
удерживая дома или в другом конце города, но всякий раз неизменно приходил к нему
и простаивал около часа, наблюдая за движением листвы и теми кто приходил к нему вместе со
мной.
   Однажды утором ко мне пришла Оленька. Оленька была старшей стёртой моей
погибшей несчастной супруги. С трудом разувшись, не принимая, как всегда, от меня
никакой помощи, она громко прошествовала в зал, клацая о пол своим зеленым
протезом. Видимо нужно все осветить, чтобы было более ясно, как бы мне не было это
больно. Оленька, как и моя супружница, в свое время работали в цирке и однажды во
время выступления, на глазах у многочисленной публики случилось не поправимое: нильский крокодил, это совершенное чудовище съело мою Санечку, а Оленьке откусило левую ногу. Все произошло так стремительно и внезапно, что никто не смог ничего предпринять. Я на сим представлении не присутствовал и после сообщения о случившемся впал на несколько лет в сильную депрессию, а у Оленьки помутился рассудок, и она стала совсем не в себе. Теперь она частенько ко мне заглядывает и всякий раз говорит, что Александра пришла вместе с ней. Мы пьем чаи, разговариваем, а иногда вызываем духов ее родителей. Вот и в этот раз не поздоровавшись, как это у нас уже давно заведено, она отодвинула стул, приглашая сесть Санечку, и сама шумно уселась, потом вытащила из сумочки веер из букв стала их раскладывать по кругу.
- Адамчик, голубчик принеси пожалуйста то блюдечко, со смешным мишкой, ну помнишь, то, что было в последний раз.
Я немедленно удовлетворил просьбу и предстал перед ней через минуту со старым блюдцем, имеющим несколько сколов и от того более мною не используемым.
- Да, да, оно самое, ты садись милый, давай папеньку вызовем пообщаемся.
Я уселся напротив нее. Положив пальцы, мы начали медленно вращать тарелочку, которая неприятно скрипела, налетая на мелкие выступы на столе.
- Папа, мы все здесь собрались, я, Санечка, Адамчик, просим ответь слышишь ли ты нас?
Блюдце дернулось и начало прилипать к определенным буквам. Оленька сложила из них слово монокль. Дальше она задавала множество разных вопросов, но на все был один неизменный ответ состоящий в слове монокль. Раздосадованная Ольга, еще немного покрутив со мной блюдце в конце концов оттолкнула его и залилась слезами. Я не утешал, зная, что это бесполезно и только ждал, когда слезы иссякнут. Так и случилось, после чего она суетно засобиралась и поковыляла в прихожую.
- Прости Адам глупую дуру, не стоит мне наверно приходить к тебе.
- Ну что ты такое говоришь! Оленька тебе что-нибудь нужно? Есть деньги-то?
- Она неопределённо махнула рукой и удалилась. 
   На следующий день было пасмурно. Удерживая себя, я покружил по парку, но все-таки вновь
пошел к древу. Не доходя до полянки, насторожено остановился. Какое-то напряжение
было разлито повсюду. Я затаился в кустах, вглядываясь сквозь сетку ветвей на черный
ствол. Мне показалось что он стал необычайно толстым, как налившееся кровью брюшко
комара и вот-вот лопнет. Но случилось другое. Поверхность его стала колыхаться словно
была жидкой смолой, потом из нее вытянулась очень худая необычайно белая рука,
которая тут же задергалась в поисках опоры. Затем появилась вторая, а следом и голова.
Рот осклабился в жуткой улыбке, обнажая мелкие редкие желтые зубы и вываливая
наружу синий язык, с которого стали стекать вниз черные капли. Лицо было страшным.
Очень близко от маленького вздернутого носа слева поблескивал большой глаз, второго
же не было, вместо него виднелась темная короста. Впалые щеки были необычайно
красны, словно напомажены, а тонкая длинная шея, казалось, не справиться с тяжестью
непомерно большой головы и скоро переломится. Чудовище выбиралось медленно, как
будто его кто-то удерживал там внутри дерева. Спустя минут пятнадцать оно все-таки
выбралось и стояло, нежась под порывами ветра на воздухе. Его тело, без всяких
признаков пола, походило на кольчатого червя. Отдельные его участки то подергивались,
то сжимались и это было омерзительно. Откуда-то слева к нему подошло несколько
мужчин и стали его одевать. Существо не смотрело на них и только молча помогало
облачать себя, поднимая руки и ноги. И тут как в дешевом фильме я, переступая с ноги на
ногу, попал на ветку и с громким хрустом разломил ее. К моему несчастью, звук раздался
необычайно громко. Одноглазый, наклонив голову, посмотрел в мою сторону. И мне показалось, что он меня увидел. Циклоп хищно моргнул, а дальше я не стал задерживаться. Не помня
себя, я опрометью кинулся прочь. Сзади раздались голоса, но я, не вслушиваясь, бежал
что было силы. Через полчаса на подкашивающихся ногах поднялся к себе в квартиру и
повернув замок на все обороты, рухнул в коридоре жадно вдыхая воздух. В глазах защипало, вспомнил как пробегал возле какого-то куста, где облаком роилось множество мошек. Еле выковырял парочку мешающую смотреть. Сел глубоко вдохнул и наконец-то разувшись ушел в зал. Сильно билось сердце, все время казалось, что сейчас Это постучит в дверь. Нестерпимо зазудел кончик левого уха. Со мной это постоянно происходит во время сильных волнений. Когда-то в детстве в парикмахерской меня сильно поранили ножницами, после чего я стал бояться туда ходить. Как сейчас помню, сижу я на зеленой обшарпанной доске, которую положили на подлокотники кресла, обмотанный от шеи до низа какой-то не свежей простыней и смотрю в зеркало. А там, сзади меня стоит большая тучная женщина с несколькими бигудюшками в всклокоченных волосах и держит окровавленные ножницы. Она заторможенно смотрит как капли падают на пол и ничего не предпринимает. Наверное, произошедшее ее еще больше испугало чем меня. Потом ее соседка сбегала за аптечкой и мне обработали рану. Я подошел к зеркалу и посмотрелся. Длинные седые патлы закрывали пол лица, и я смотрел на себя только одним глазом. Почему-то взбрела в голову странная мысль о том, что слово ад на оборот будет да, то есть согласие… Затем вспомнилось как я страдал в юности от того, что животные так беспомощны по сравнению с людьми и проживают какую-то пустую и не нужную жизнь. Промаявшись до вечера, уснул на диване в неудобной позе, отчего по утру нудно заболела спина справа. До полудня ходил весь на нервах, все никак не мог отойти от вчерашнего. Когда случалось смотреть на себя в зеркало, все время отчетливо виделся этот отвратительный циклоп. Он замедленно, как бы смазано, повторял за мной все движения отчего становилось не по себе. Я понимал, что накручиваю себя и все это от нервов, но какая-та непоколебимая уверенность в том, что от его взгляда во мне что-то изменилась поселилась во мне и никуда не уходила.
   Ближе к пяти я решился и вышел на улицу, надо было купить кое какие продукты и вообще проветриться. Городской гомон и обилие людей меня успокоило, все жили как прежде своими заботами. В магазине пришлось отстоять нервную очередь, вспомнилось былое, когда это было ежедневным ритуалом в каждой продуктовой точке. Стоял и улыбался. На улице перекинув сумку через плечо, намерено пошел в обход, чтобы насладиться погодой и побыть со всеми. На углу с Маркса меня кто-то нагнал. Посмотрев направо, я невольно содрогнулся. Рядом со мной вышагивал здоровенный детина с узким лбом и дурашливым выражением лица. Глаза у него слезились, отчего он поминутно их сильно тер, а с приоткрытого рта капала на клетчатую рубашку вязкая слюна. Задело то, что у меня есть точно такая же рубашка, правда я ее давно не одевал. Молодой имбецил резко повернул и чуть не сбил меня с ног. Я инстинктивно его оттолкнул. И тут случилось страшное! Перед глазами промелькнул взгляд циклопа и все поплыло. Мое сознание, внимание и вообще все что у меня было внутри захлестнула липкая пустота. С каждой минутой я все больше и больше погружался в нее. Безмыслие и легкая беспричинная восторженность – это все что у меня осталось тогда. Сейчас, по прошествии времени мне странно все это описывать. Но если выражаться прямо, то я стал полным идиотом. Сумка вывалилась и с громким шмяканьем ухнула вниз. Я развернулся к близстоящему дому и стал руками общипывать его стены. Радовало все и шершавая поверхность, и забивающаяся под ногти желтая штукатурка и что-то капающее сверху на голову. Внизу потеплело, а через минуту из левой штанины побежала ржавая струя мочи. Это меня тоже обрадовало, так как стало легче. Я слонялся по городу и временами мне казалось, что могу взлететь, так было свободно и безмятежно. Когда стемнело, я уже бродил по каким-то незнакомым мне закоулкам, но на тот момент мне все было не знакомо и ново. Кто-то больно толкнул меня, я пошатнулся и не удержавшись упал на мокрый асфальт. Когда очнулся было уже совсем темно и сильно болела голова. Я стал себя гладить, что-то приговаривая и тут произошло второе чудо, я перестал быть слабоумным. Зараза от того молодого человека от меня отошла. Оглядевшись, сориентировался и вернулся домой. После этого случая, понял, что людей лучше не касаться. Возможно, я стал гиперчувствительным и моментально перенимаю чужое состояние. Два дня сидел дома, сочинил три странных стиха, которые боюсь перечитывать. На третий день не выдержал и сунув руки в карманы отправился в магазин. По дороге встретил соседку, мы мило побеседовали, а внутри у меня все пылало от истинного положения дел этой приятной дамы. Пообещал себе, когда со мной все это закончится, если закончится, то непременно надо будет ей помочь… Вернувшись, сделал себе суп и долго с удовольствием его поглощал. Хлеб был свежим и потому съел почти треть булки. Голод пропал. В дверь постучали. Вновь вернулся страх. На цыпочках подошел к глазку, но не успел я посмотреть, как заклацал ключ и дверь распахнулась. На пороге стоял Федя. Федя был нашим племенником. Детей нам с Санечкой Бог не дал и потому мы все отдавали Феденьке. Все свое детство он так часто у нас бывал, что, откровенно говоря, получилось, что воспитывали его не родители, а мы. Санечка в нем души не чаяла и называла его не иначе как наш Федунюшка. При этом она так умилительно выпячивала губы на звуке У отчего я иногда не сдерживался и тут же ее целовал. Но потом что-то пошло не так, Федька вырос, сел на шею родителям, стал пить, а потом и вовсе строчался, как нынче говорят. Несколько раз он заходил к нам, когда Санечка еще была жива, со своей подругой, эдакой дивой лицо, которой было густо увешано металлическими побрякушками. Санюшка больше не могла лицезреть то, что сталось с нашим Федунюшкой и запретила ему к нам являться. Как ни странной он внял ее просьбе и до сей поры к нам не ходил. Стоял он, пошатываясь с разбитым окровавленным лицом время от времени сплёвывая рядом с собой.
- Дядь, пусти переждать, пожалуйста, иначе мне хана.
Не дожидаясь ответа, он зашел, на что я особо не возражал.
- Федь, тебе воды или как?
- Я пойду умоюсь и…
Он не договорил, в дверь громко стукнули, отчего в ней что-то хрустнуло. Послышалась ругань и крик. Федька отшатнулся и ввалившись в большую комнату, забился за кресло.
- Дядя не открывай! Ни за что не открывай! – громко зашипел он мне.
- Федя, кто это?! Что ты наделал?
Тут раздалось еще два удара и дверь, не выдержав натиска, распахнулась. В коридор зашли три бугая. Первый одним ударом снес меня на пол кухни и прошел в зал. Я потерял сознание. Когда очнулся и прошел в зал, то Феденка был уже мертв. Лица было не разобрать, вместо него было одно кровавое месиво, а развороченный бок зиял багровым. Я бросился к нему и плача обнял. И тут опять со мной произошли метаморфозы. Я чувствовал, как тело мое облысело и высохло, став тощим как щепка, один глаз заволокло непроглядной кожаной пеленой, а сердце учащенно забилось и появился нестерпимый голод. Несколькими прыжками я выскочил во двор и догнав троицу напал на них. Это было все что я запомнил. Пришел в себя в каком-то лесопарке. Босой с разбитыми до кости руками я вернулся домой. Потом были долгие допросы, опросы и прочее, после чего я был отпущен на свободу.
   Похоронили Феденьку только через неделю после случившегося. Когда все закончилось я пришел домой и долго думал о своем. Ну вот что со мной было примечательного в жизни? Что я в ней сделал? Были только стихи, стихи Бродцкий, Хлебников, Северянин, Пастернак, Пастернак и Санечка. Милая Санечка, которая мне все прощала и закрывала глаза на мою неуклюжесть и никчемность. Где ты теперь? Как ты? Все ли с тобой хорошо? Встретила ли ты наших не родившихся детей, как мечтала?
   Теперь пребываю в таком странном состоянии, из которого не могу до сих пор выбраться, такое впечатление, что нахожусь под большущим башмаком. Пишу странные страшные стихи и чувствую, что циклоп никуда из меня не ушел и что пишет в большей мере именно он! И что он тоже находится под большущим башмаком жизни.