На похоронах стыда

Вика

Кофе и булочка подмышкой. Цоканье каблуков разливалось в утреннем шуме на Сенной площади и уходило в сторону офисного центра, где располагался психологический кабинет. Вика проснулась сегодня с ватной головой. Большое количество мыслей раздувало ее голову, но все они упирались в какой-то смысловой отбойник. На протяжении всей поездки в метро, она вчитывалась, слово за словом, в свои клиентские заметки. Однако память ни как не фиксировала прочитанное.
Она злилась на себя потому, что лучшая ученица, лучшая студентка, лучший работник центра семьи и лучший психолог, не могла никак вспомнить свои же записи. Связанные друг с другом предложения и отдельно сформулированные мысли Вика не узнавала. Понимание, что писала именно она, своей рукой заставляло содержимое быть чем-то чуждым.
«Так, ладно, разберемся» — захлопнула тетрадочку и потянулась к кнопке лифта. Тут же она заметила, что подсветка этой кнопки уже горит, значит, на нее нажимали. Она осторожно, чуть повернув голову, огляделась, но никого не было рядом.
«Я уже нажимала? Не помню» — подняв одну бровь, подумала Вика.
Десять утра — первый клиент. «Снова сложности во взаимодействии с начальством, человек боится проявляться и заявлять о своих потребностях». — Вика мысленно собрала содержание сессии.
Второй, третий, четвертый. Пора идти обедать. За столиком в ресторане она открыла тетрадку с заметками и пробежалась глазами по сегодняшним записям утреннего приема. Все клиенты имели общую черту — «боится заявлять о своих потребностях», а местами употребляется «о своих желаниях». Разные истории клиентов, разные судьбы, разные жизни не смутили её, а удивили одним совпадением.
Последние несколько лет Вика работала каждый день. Дома она только ночевала. Завтракала, обедала и ужинала в заведениях рядом со своим кабинетом. Квартира была куплена родителями еще во время ее учебы в Герцена. Одежду и бытовые вещи она заказывала на маркетплейсах. Университетские друзья её уже никуда не звали, а новых так и не нашлось. Единственное неформальное общение было с коллегой Русланом за пару минут до начала психотерапевтической группы и пятнадцатиминутный путь до метро после группы, где большая часть общения была рефлексия о проделанной работе. Руслан долгое время был ее супервизором, а потом предложил ей быть со-ведущей в его групповой практике.
Месяца пролетали под аккомпанементы личных историй клиентов, личных историй о клиентах на супервизиях и изредка эмоционально сухих сессий на личной терапии. Выходные дни для Вики не имели никакого смысла, так как ничем другим кроме как психологическим консультированием, она заниматься не хотела, да и не умела. Как правило, дни она считала клиентами. Например, сегодня до обеда у нее четыре клиента, а до группы три. Одна группа и можно ехать домой спать. Неделя состояла в среднем из шестидесяти клиентов ; частная практика и участники психотерапевтической группы.
Настенные часы щелкнули внутри себя каким-то механизмом. Это означало что сейчас шесть часов вечера. Вика обнаружила себя с тетрадкой, открытой в середине. Наверху мелким неуклюжим и кривым почерком было нацарапано:
«Шёл цапл, по болоту, ел лягушек, на дереве, в пустыне спали эринии, три бледных тела, с черными перьями, в дупле лежит, высохшее сердце, а выученный стыд ; всевидящее око».
После слово «око» начинались каракули имитирующие манеру Вики украшать строчные буквы «в, р, д, у, ч, ц». Случайные закорючки, овалы и палочки, смотрящие то вниз, то вверх.
Она быстро захлопнула тетрадь. Первая мысль, которая возникла очень быстро улетучилась, оставив после себя чувство варенья на пальцах, которое прилипает и пачкает шерстяной свитер у горла и на запястьях. Это была первая ассоциация, пришедшая ей в голову.
«Интересное активное воображение получилось. Позже надо его поизучатить» — такой план успокоил ее.
Она не спеша собрала вещи в сумку. Потом привела в порядок стол, чайное место и обувницу с тапочками и бахилами. Проверив напоследок взглядом кабинет, вышла и закрыла его.
На углу 10-ой Красноармейской и Лермонтовского проспекта она захватила небольшой стакан кофе и быстрым шагом мимо налоговой поплыла до кабинета, в котором Руслан уже расставил стулья.

Руслан

— Паша, — задумчиво нахмурился Руслан, — в последние несколько сессий ты будто ради приличия приходишь. Есть такое ощущение у меня, что ты совсем перестал быть заинтересованным в своей цели изменить отношения с мамой и отчимом. Если ты не хочешь работать, то расскажи, что это за сложности. Или ты перестал верить в терапию?
— Всё куда сложнее, — опустил глаза парень, — чем больше я начинаю говорить о себе, тем больше бесятся они. Ну, мама и ее сожитель.
— Понимаю. Эта классика в работе с семейной сист…
В дверь постучали с дикой силой. И сразу несколько раз подергали ручку двери кабинета. Руслан вздрогнул от неожиданности и посмотрел на парня таким взглядом, в котором читалось что-то типа «совершено не знаю, кто это, но ты подожди, а я проверю, всё нормально, не волнуйся».
Руслан быстро подскочил и нажал на кнопку магнитного замка. Не успел он открыть дверь, как сразу же в кабинет нагловато ввалились два человека, мужчина и женщина. Первой скандально заговорила она:
— Вы поглядите, что за мошенник! Все мозги промыл моему сыну, и деньги за заря высасывает. Вроде бы уже взрослый человек с сединой, а мальчиком вертите, как хотите. И не стыдно вам? старый… , — женщина стала подбираться приличное слово, но наверняка ей в голову лезла только нецензурщина.
Чтобы сохранить напор, продолжил мужчина:
— Мудак! — закончил он за женщиной. — И вообще, это бабская профессия, прекращай заниматься этой ху…
— Мам! Вот именно из-за этого я и пошел к психологу. Вы мне жизнь портите! — почти закричал парень. Весь гомон разом затих.
Руслан осмотрел всех троих и решил, что надо как-то это все разрулить с пользой для парня. Начать он решил с шоковой волны, чтобы обезоружить нападение на пространство психолога.
— Вот мы наконец-то все и встретились. Алексей, — обратился он к мужчине, который стоял как гопник в темной арке питерского двора, — вы можете говорить тут всё что угодно и всё что захотите. В этом заключается смысл психологического кабинета. Но… вот когда ты выйдешь в коридор, тогда я перестану быть психологом. Все слова я приму за оскорбление и выбью тебе передние зубы. В этой части здания людей мало, а камер и подавно нет. Договорились?
В кабинете тревожная повисла тишина. Никто даже не думал шевельнуться. Мужчина будто сдулся и еле заметно вжал голову в плечи. Его испуг шел по плану Руслана. Теперь, подумал он, пока они собираются с мыслями, мне следует действовать.
— Присаживайтесь, у нас осталось еще несколько минут. Попробуем комплексно взглянуть на ситуацию, — спокойным и низким голосом сказал Руслан и показал, куда можно сесть.
Они приняли предложение. Мама села рядом с сыном на диванчик, мужчина отдельно на кресло, придвинув его к женщине. В последний момент парень отодвинулся от матери и прижался к подлокотнику.
— Я не ярмарочный фокусник, не сектант и не лайф-коуч. Я не учу человека быть тем, кем он не является. Все свои навыки и знания я направляю на то, чтобы напомнить клиенту о его силах, которыми он уже обладает, для решения дискомфорта и сложностей в его жизни.
Люди начали понемногу оживать. Первым заговорил парень.
— Ты всегда так врываешься ко мне… в мою жизнь… и начинаешь ее переворачивать на свой лад. Мне от этого невыносимо плохо, мама!
— Но я же желаю тебе добра и хочу сделать как лучше, — быстро ответила женщина.
— Желать своему ребенку самого лучшего это долг каждого родителя. Согласен с вами, — мягко прокомментировал Руслан.
— Ага-да, я понимаю, но по итогу именно этим ты и лишаешь меня собственной жизни. Я хочу сам ошибиться и сам научиться. Я могу справиться сам!— с нарастающим бессильным гневом проговорил парень.
— И тут тоже я согласен. Тем более «мальчику» уже двадцать девять лет, — вновь комментарий Рустама органично вклинился в диалог.
Женщина опустила голову. Мужчина сидел, замерев, и только следил взглядом за говорящими головами.
— Мам, вот что ты хотела, на что рассчитывала, когда пришла сюда?
— Я думала…
— Позвольте себе не думать. Скажите, что именно хотели? Что вами двигало? — ловко вклинился в паузу между словами Руслан.
— Я хотела спасти… моего ребенка, — она заплакала.
Рустам видел много таких слез, все они были похожи между собой. Он замечал в них стыд, бессилие и переживание какого-то осуждения. Вдруг парень протянул руки и стал поглаживать мать по плечу, та заплакала сильнее, но это было лишь мгновенье. Он медленно подсел к ней и обнял. Мужчина, увидев это, положил ее ладонь в свои руки и крепко сжал.
Женские всхлипы быстро прошли. Рустам дождался, когда кто-нибудь из присутствующих посмотрит на него. Почти одновременно на него установились две пары глаз, парня и его матери, а следом и мужчины. В них уже не было гнева, расправы или обиды.
— Закончим на сегодня? — тихо на выдохе произнес  Руслан.
— Ага, — ответил парень, но тут заговорила женщина. — Мы наверно вам должны денег больше? Как за семейную консультацию.
— Я так не думаю. А теперь прошу меня простить, мне нужно закрыть кабинет и спешить в другое место.
Они нехотя поднялись со своих мест и вышли в коридор. Руслан попрощался и проворно нырнул в лифт. За пару десятков секунд в медленном лифте он прокрутил в голове всё случившееся. Только сейчас к нему пришли паника, дыхание участилось, злость и гордость за его решение, пригрозить физической расправой агрессору и пригласить всех на обсуждение происходящего. Он быстро кинул взгляд на наручные часы. До начала психотерапевтической группы осталось сорок пять минут.
Выйдя из двора с непримечательными железными воротами на Загородном проспекте, он промелькнул мимо двух светофоров и скрылся за тяжелыми дверьми станции метро Владимирская.

Василиса

Зачерпнув горсть красных углей из нижней створки кирпичной печи, Василиса скованным движением всей руки засыпала их в утюг. Аккуратно закрыла крышку, немного растрясла раскалённые осколки, чтобы те равномерно нагревали железное полотно. Один маленький уголёк выпрыгнул и попал на манжету блузки. Василиса посмотрела на прожжённую дырку и ее черный ореол, положила тяжелый утюг на чугунную варочную плиту.
Тихим шагом она дошла до трельяжа порыскала по своим шкатулкам, нервно выдохнула. Далее повернулась к этюжеру, составленному из четырех полок и по бокам украшенные имитацией медвежьих клыков. Рука нащупала на второй полке ножницы. Схватив их, Василиса за пару шагов оказалось у гладильной доски. Секунду она подумала и отрезала манжету на левом рукаве. Инструмент резал точно по шву, так что повылезало много ниток. Она прикусила губу и посмотрела на правый рукав. Вторая манжета тут же упала на пол.
— Потом камеристка уберёт, — шепотом сорвалось с губ Василисы.
Она с неким спокойствием прогладила блузку. Свет, проникающий через двойные деревянные окна светлицы, показал женщине идеальную глажку. Она быстро накинула блузку на себя и подошла к зеркалу. Отрезанные манжеты придавали новый стиль этой блузке, подумала Василиса. В кармане брюк появилась вибрация и прозвучала простая мелодия. Она взяла телефон в руки, еще любуясь собой, прочитала сообщение: «Я перед воротами, барыня. Скажи своим там я не знаю кому, кучерам наверно, чтобы открывали. Я к дому подъеду. С утра дождь лил, а тут асфальта нет».
Следом «айфон» начал трезвонить различными оповещениями новостей и рабочих чатов, и Василисе помрачнело на душе.
— Агафья! Агафья! — громко позвала Василиса.
— Да, госпожа. Я тут. Чего изволите? — в дверях кухни показалось статное лицо экономки, и по совместительству управляющая усадьбой Василисы.
— Привет. Да всё, не изображай. С утра такое настроение у меня было хорошее, пока телефон в руки не взяла, — жалобно подчеркнула Василиса.
— Во-первых, не понимаю, о чем вы говорите, сударыня. Это же моя работа. Вы за нее заплатили. А во-вторых, все беды и нервы не к черту с этим интернетом и технологиями. На базаре слыхивала, что Илон Маск вживляет чипы в голову. Там уже и телефон не нужон будет. Сразу всё — внутри. — Экономка перекрестилась и продолжила, — И в-третьих, Михаил Алексеевич прибыл, ругался, что карету только отмыл, а у нас тут грязь одна. А я ему отвечаю, чай не град Петров и не хоромы царские…
— Ладно, Агафья, я поняла.
— Вы, госпожа, на психотерапевтическую группу карету свою вызвали?
— Да.
— Это хорошо, она вам точно помогает, — с материнской добротой произнесла Агафья.
— Думаешь? Я просто особой разницы не вижу.
— Ну, вы сами вспомните, какой приехали сюда в первый раз. Я думала медицинский экипаж вызывать, да к уездному врачу душу лечить. А сейчас уж бодричком! — экономка заулыбалась, и Василиса улыбнулась в ответ. — Правда, не умеете вы без встроенного отпаривателя одежду гладить.
— Да я не хотела Нюрку зря тревожить, у нее уже живот большой, — расстроилась Василиса.
— Погладить она точно сумеет, сударыня.
— Мне пора, до вечера, — прервала диалог Василиса.
Она махнула Агафье и вышла на резное и свежевыкрашенное кистями из конского волоса крыльцо. Свежий воздух и аромат краски сразу наполнил ее легкие. Ей похорошело. Двор наполнился звуками копавшихся в навозе курей и шипящих на щенков гусей. Где-то далеко мычали коровы, которых вечером загонят в стойла и будут доить. Звон молота кузнеца завершал собой чистую симфонию. Только один звук начинал бесить ее. Это было басовое клокотание двигателя «Эскалейта».
Белый внедорожник остановился так, чтобы Василиса смогла сразу сесть на задние сиденья. На носочках вышел водитель, осторожно ступая по раскисшей от дождя земле, и открыл дверь женщине. Она села, пристегнулась и уткнулась в окно, не желая расставаться с пейзажами своей усадьбы, ведь ей предстояло провести полдня в Санкт-Петербурге.
— У тебя блузка мятая, плохо погладили, — отозвался Михаил, личный водитель Василисы.
Она лишь тяжело выдохнула. Михаил был почти частью семьи и хорошим другом. Поэтому их отношения не походили на профессиональные.
— Я сама гладила. Нюрка на сносях, я побоялась ее тормошить, — нехотя выговорила женщина.
— Эм… хм… где? Типа на Бали? — задумчиво спросил Михаил.
— Рожать ей скоро… Я не хочу разговаривать, Миш. Давай сразу на группу.
— А долго еще твой царско-сельский ретрит продлится? — стыдливо произнес Михаил. — Все в компании беспокоятся за тебя.
— Не знаю, хотелось навсегда в нем остаться, — ответила Василиса, ставя точку в диалоге.
Она закрыла глаза и не открывала их до самого места назначения.

Игорь

Будильник вежливо попросил Игоря подняться, тот, не сопротивляясь семичасовому сну, принял его приглашение и тихо, чтобы не разбудить жену, пошел умываться. Дети на каникулах спят до полудня. У жены отпуск. Сегодня они собирались поехать в Петергоф. Погулять, повеселиться, вкусно покушать.
Никакой зависти у Игоря не было, что его семья будет радостно проводить летнее время без него. Он четко понимает свои обязанности и ответственность. Он точно знает, чего хочет и чего не хочет.
Перед дверью, когда его рука потянулась за кепкой, его взгляд остановился на ключах от машины. «Сегодня на ней было ехать не прагматично» ; сказал он самому себе. ; Выхожу из дома уже довольно поздно, и около офиса припарковаться уже не получится. Потом нужно ехать на группу через весь центр и ставить машину на платной парковке». Расчётливому разуму Игоря все было понятно, но дикое желание сделать что-то шальное звучало внутри него всё громче.
Он переступил с ноги на ногу, треск бракованного ламината вывел его из задумчивости. В итоге, он вышел из дома только с одними ключами от квартиры. Быстрым шагом, добравшись до метро, уже на эскалаторе он вытащил из рюкзака книжку и принялся ее читать. Так с чтивом перед лицом его путь автоматически прошел через вагон, пересадку, вагон и эскалатор на поверхность.
Сухие приветствия с охраной и коллегами в лифте, ознаменовали, что он у себя в кабинете на своем месте. Кнопка включения моноблока отщелкнула — работа началась. Чуть опоздав, в кабинет зашел его друг и коллега Ваня, такой же логист крупногабаритных перевозок, как и Игорь. Он кинул сумку на стол так, что от удара этот самый стол мотнуло и затрясло компьютер.
— Вот уроды, опять мое место заняли на парковке. Нахрена я пропуск делал, если все равно там мест нет? А деньги долбанный офис берёт. Ой, утырки какие, а? Я не могу… — разъярённый коллега посмотрел на Игоря.
Игорь, стараясь не отсвечивать во время взрыва ярких эмоций других людей, кивнул несколько раз также, как делал психолог. Видимо, это помогло. Ваня сразу сел в кресло без хождения по кабинету и поливания всякой мерзостью всё, на чем свет стоит.
— Игорь, у тебя же тоже машина. Ты где ее ставишь обычно?
— Около дома, — Игорь стал раздражаться, что его отвлекают от работы. — Я редко езжу.
— А когда ездишь, то где ставишь? — не унимался Ваня.
Игорь выдохнул, оттолкнулся от стола и на кресле пролавировал между столами к другу.
— Ваня, если я хочу приехать на машине, я встаю в половину шестого утра. И ставлю машину прямо перед офисом.
— А когда спать? Это что, всегда гонка за выгодой? — запротестовал он.
— Везде своя плата за комфорт. А ты как думал? Хочешь занять удобное место — просыпайся раньше или плати больше денег. А если хочешь спокойную жизнь — будешь игнорировать негатив.
— А если близкий человек умирает? Такое не проигнорируешь, — сказал Ваня с удивительным навыком продолжать спорить и смиряться.
Вдруг Игорь вспомнил, что шесть лет назад в этот день умер его отец. Он был в жизни Игоря единственным событием, которое всегда шло против шерсти. Вся остальная жизнь выглядела как удачно выпавшие карты: никогда не злил и не разочаровывал родителей, учился прилежно, был послушным; никогда не дрался и не спорил ни с кем; школа, университет, работа — без проблем; с женой они нашли друг друга, дети родились и росли без проблем, квартира на Дальневосточном проспекте куплена своими силами и без жертв.
Магия жизни Игоря заключалась в том, что он не был терпилой или хитрецом. У него просто не было потребности сражаться или отстаивать себя. Мир не сталкивал его с трудностями. Исключением была только защита дипломной работы, но это любимая шутка Игоря.
Сам же он никогда не был против этого или как-то недоволен таким стечением обстоятельств. Он принимал их как непосредственную настоящую жизнь. А старался же Игорь только в том случае, когда нужно было получить внимание отца.
Отец не был плохим человеком. Он никогда не бил Игоря, не ругал и не стыдил его, а также и не хвалил, не интересовался им. Обычно он реагировал чем-то вроде — «Ага, ну ясно», «Понял» и простой кивок без зрительного контакта. Никаких общих увлечений, ни общего времени вместе кроме тех, когда Игорь возил его в онкологический центр, и когда они вместе сидели на врачебной комиссии. Там доктора объявили о последней стадии рака легких, и что жить отцу осталось месяц, а до адских болей максимум пару недель. По-настоящему отец был рядом с Игорем, когда уже обессиленный и худой, он не мог даже говорить. Глядел сыну в глаза с надеждой, чтобы уйти без страха стать забытым. Отец был никаким человеком. Игорь не мог за него ни порадоваться и ни позлиться. Ему просто надо было идти по делам.
— Ты что завис то? Игорь? — Ваня пощелкал пальцами перед его лицом. — На обеде схожу на пост охраны офиса разнесу их там к чёртовой матери за паркову.
— Сходи. Я хочу вовремя сегодня закончить, еще дела есть вечером, — отбиваясь от диалога с коллегой, произнес Игорь, укатываясь обратно за свой стол.
— Ты всегда вовремя заканчиваешь, сколько тебя знаю. Сомневаюсь, что сегодня будет по-другому. — Сказал Ваня, а Игорь молча кивнул, не глядя.
Дальнейший день пролетел под самые обычные звуки офиса. Где-то ругань менеджеров друг с другом, а где-то та же ругань, но теперь на начальство. В другом месте ругань начальства на подчиненных или на начальство сверху. Запахи свежего кофе, сигарет и химозных электронок мелькали то тут, то там.
Сильно и громко, даже в туалетных комнатах, звенели жалобы на вторник, что он тяжелее, чем понедельник. Этот день всегда такой длинный, пахнет гневом и беспомощностью. Вторник своим положением навивает мысли о скорой пятнице, но это только иллюзия, так как впереди целая неделя. Люди в офисе просто с ума сходили, когда думали об этом, особенно, когда они лежали в рабочем кресле и скролили бесконечно рилсы, тиктоки и другие ленты новостей.
Весь офисный центр жил по одному сценарию: покурить, посмеяться, поесть, поработать и, конечно, позлиться. А Игорь в это время просто работал. Он делал то, что умеет и то, что хочет. Это единственный смысл его пребывания здесь.
На часах стукнуло пять вечера. Игорь кликнул мышкой по кнопке отправке документа заказчику на Урал. Выключил компьютер и отправился к выходу.

Юля

В булочной номер сорок, что стоит на Лермонтовском проспекте в вечерний час, когда толпа людей идёт друг за другом по тонкому тротуару между старинных домов и новым полотном дороги, в глубине помещения копошилась жизнь, и звенела онлайн касса. У самой стены с розетками стоял небольшой столик, рассчитанный на пару, но один стул куда-то исчез. Там сидела молодая девушка и кропотливо выводила слова на пролинованной бумаге небольшого блокнота:
«Заточенный топор в могучих руках Адама врезался в ствол старой яблони так, что каждый листок содрогался под ударами мускулистого молодого тела. Щепки долетали до белоснежных девичьих ног. Колени скромно подтянулись к груди. Ева укусила яблоко в том месте, где зеленая кожура была повернута к солнцу и немного покраснела.
Свежий сок наполнил ее рот приятной кислинкой. Одновременно с этим она не могла перестать смотреть на оголенную спину Адама, на которой выступили первые капли пота. А одна из капель прокатилась по позвоночнику вниз к ягодицам. Кусок яблока во рту девушки просто таял. Её слюна скопилась, и она взглянула, почувствовав приятное тепло внизу живота.
Ствол яблони на половину изгрыз сверкающий горячий топор, а Адам легким движением руки убрал растрепанную челку за ухо…»
— … она дотронулась до своей шеи. Жар тела вздымал ее легкое платье, а груди становились чувствительнее. Девушка сама того не осознавая, подошла к нему и прижалась щекой к влажной спине… — вчитываясь в каждое слово, кто-то прочитал только что написанные слова рукописи.
Юля вздрогнула, не посмотрев на человека, она молниеносно закрыла блокнот. Ручка вылетела из рук и укатилась куда-то к прилавку с пирогами. Мужчина немедленно сделал пару шагов назад и с аристократическим-старческим кряхтением нагнулся за пером юной писательницы.
Он протянул ручку девушке. Та очень осторожно ее взяла, но испуганные и наполненные стыдом глаза смотрели на мужчину.
— Премного извиняюсь пред вами, леди, что так бестактно вторгся в творческий процесс. Но написанные вами строчки звучит весьма не дурно. Да к тому же от руки! Хороший эротический роман получится. Вы на этом специализируетесь?
— Нет. Экспериментирую. — Свобода от испуга отпустила сначала губы Юли. — Разные жанры пробую.
— И какие получаются? — изучающе поинтересовался мужчина.
— Никакие! — с обидой на саму себя сказала Юля.
— Как же так? Давайте посмотрим анфасом в глаза этим фактам, так сказать. Этот романтический эпизод очень хороший. Можно поработать с употреблением личных местоимений и пару предложений пересобрать. Могу я прочесть остальное?
— Нет. Это начало… завязка истории любви… — начала было объяснять Юля.
—… с религиозными мотивами и materia primordialis ренессанса ветхозаветных сюжетов, — понимающе закончил мысль Юли мужчина.
— Вы разбираетесь в литературе?
Юлю поразили слова это мужчины. Он прямо-таки понял её чувства и мысль, с которой она приступила к началу романа. Но так же сильно ее поражал многодневный запах пота, нестиранной одежды и перегара.
— Я писатель. Ага, и я знаю, что вам нужно для романа. Какие силы и где их черпать, чтобы создать шедевр от эпиграфа до апокалипсиса, mutatis mutandis. Последнее, то бишь, апокалипсис — я имею в виду как конец и снятие покровов с тайн сюжета.
— Я поняла. — Глаза Юли засверкали.
— Это эликсир всех гениальных творцов. Есенин, Довлатов, Ерофеев, Шолохов, Буковски, Ремарк и, прости господи, Хемингуэй. А еще и Достоевский с Пелевиным, хотя, — мужчина наигранно задумался, — у них были свои приколы, забудь мой падаван. Вернёмся к большинству! Итак, понимаешь, о чем я?
— Да, — обретая уверенность, прикрикнула Юля.
— На счет три, вместе! Uno, dos, tres …
На всю булочную прогремели два вскрика — лит курсы и алкоголь. Автором последнего был мужчина. Он жалобно посмотрел на девушку и продолжил:
— Доченька, если ты хочешь утонченности вечера и контроля над мыслями, то очень советую пить игристое вино. Можно с фруктовыми салатами или десертами. Сухое белое замечательно сочетается с любыми сырами и морепродуктами, а полусладкое красное с чем-то мясным и жарено-мясным. Чтобы языком пролезть через плесень царской кирпичной кладки и ощутить вкус питерских дворов, то самое дешевое пиво в размере ноль пять на каждые пять килограмм тела будет в самый раз. Без какой-либо закуски! Потому что пиво с рыбой пьют только невольники и прощелыги. Мы — писатели — не из таких!
Высший эшелон, так сказать командирский, это крепыши. Виски и лед либо минеральная негазированная вода сделают тебя эстетом, достойным членом литературных лондонских клубов. Ром, обладает градусом как блэкминстерский сэр, но куда более заводной и тропический с перьями и пышными формами бразильянок. Ром надо пить с кислыми яблоками. И только так! После каждого глотка закусываешь небольшим кусочком грэннисмит или антоновкой. И сок сразу забирает с собой  весь спирт, оставляя во рту настоящий вкус Рома.
Водочка, моя любимица. К ней рецепт прост. Мы варим картошечку в мундире, ставим селедочку и квашеную капустку на одну тарелку. Избранницу Менделеева мы обязательно замораживаем. Да, кстати других крепышей тоже надо захолодить, кроме коньяка. Коньяк это император во дворца! К нему нужно проявить почет и уважение. Только горький шоколад или креветки, будь они не ладны. Шоколад такой выбирай, чтобы откалывался только шахтерской киркой, а креветки можно любые, но чтобы с лимонным соком. Саке, на самом деле это простой самогон. Кроме сала к нему ничего лучше не придумали. Я проверял.
Егерьмейстер как и любой другой ликер хорошо идет с долькой апельсина. Кроме извращенских шоколадных и сливочных. Там даже говорить не буду. Бутелёк должен быть полностью ледяной. К тому же к нему надо заморозить еще и рюмки. Настойки это как пиво только с грацией дорогой проститутки в провинциальном городе. Самые хорошие настойки те, которые ты сделала  своими руками и на дорогой водке. С ними любая еда подходит на твой вкус. Главное помни, что еда с алкоголем это всего лишь закуска. Это Санчо Панса, но никак не Дон Кихот.
Ну а если времени мало, а денег еще меньше, но писательский талант нужно возрождать любой ценой, то без Divina Trinitas не обойтись — виноградный день, три топора и боярышник. Можно всё вместе и обязательно на пустой желудок. А то не обретешь нужного эффекта…
Мужчина, как поняла Юля, не собирался заканчивать свою кулинарную библию алкоголика. Ей стало не комфортно, но просто встать и уйти она не могла. Это было бы не вежливо с ее стороны. В детстве ее за такое стыдили. Неожиданно мужчина положил ей на плечо свою ладонь и встал ближе. Она сразу потянулась за давно купленным перцовым баллончиком. Но как только баллон удобно поместился в руке, в булочную зашел другой мужчина в бежевом пальто как у детектива Коломбо и громко заговорил:
— Андрей Львович, ну куда же вы пропали. Я вас там ожидаю, а вы тут. Сошлись же на том, что вечер у нас творчески тяжелый и нам нужно много углеводов. А вы тут… стоите… — он вопросительно развел руки и уставился на друга.
— Я? Да вот, воспитываю новое поколение писателей в нашем великом городе, Антон Саныч. Обучаю, так сказать основам… — отвечал Андрей Львович.
— Да? — Антон Саныч обратил внимание на сжатую в ладони у девушки перцовку. — Дело правое! Не спорю, не воюю, не смею мешать, да только идти нам нужно. Время не ждет!
Андрей Львович серьёзно кивнул, повернулся к Юле и поклонился. Оба алкоголика молча ушли, держа друг друга под ручку. Юля хотела написать в чат подружкам и рассказать о ситуации, как увидела, что ей надо спешить. Нельзя опоздать на психотерапевтическую группу.

Айрат

Проснувшись Айрат, вытянул руку и взял телефон. Зажал пальцем кнопку сбоку и попросил голосового помощника воспроизвести аудио-сообщения. В них была повседневная информация от мамы об огороде, от отца с рыбалки, и несколько сообщений в чате музыкантов. Последняя информация предупредила его, что репетиция переносится на два часа раньше оговоренного времени.
Айрат положил телефон так, чтобы тот касался прохладным стеклом экрана его ноги. Потом вытянул другую руку на противоположенный край кровати. Ладонь согнулась и стала похожа на грейфер как у погрузчика металлолома. Кончиками пальцев Айрат ухватил наручные часы за корпус. Он ловко надел их, и подняв крышечку циферблата, наощупь определил время.
Под пальцами оказались римские цифры и стрелки, которые означали девять утра. Он поднялся с кровати, яркий свет солнца заливал комнату. Айрат сделал три небольших шага и остановился у зеркала. Расплывчатая масса смотрела на него. С трудом он рассмотрел движение рук, ног и головы. Утреннее солнце только мешало ему, так как большое количество света отражалось от пола и стен, поэтому Айрат видел всё ещё хуже, чем обычно.
От зеркала он повернулся направо ровно на девяносто градусов. Шагнул и сразу ощутил облегчение — объем света уменьшился. Он прошёлся вперед касаясь правой стены как страховкой верного курса. Спустя пять шагов он оказался в полной темноте. В ней ему было приятно и комфортно. В ней Айрат не боялся споткнуться, удариться или задеть кого-то. В темноте все люди равны.
Рука с выверенной точностью потянула дверную ручку, и Айрат зашел в ванную. В полной темноте он знал, что все туалетные принадлежности лежат на своих местах. Если бы кто-то увидел его со стороны, то никогда бы не подумал, что у него критическая близорукость.
Четко он мог видеть предметы, если поднесет их на расстояние пары сантиметров от глаз. Жил так Айрат последние девять лет. Когда-то он был частью симфонического оркестра в Мариинском театре, коллеги смеялись над его привычкой подносить нотные листы почти впритык к лицу. Тогда Айрат по инерции стремился вести себя как нормальный человек с нормальным зрением. Он умирал от стыда, пока водил нотные станы, расписанные знаками, понятными только академическим музыкантам, перед лицом, стараясь запомнить все подробности. А что не удавалось запечатлеть в памяти, то он использовал свою одарённость.
С детства он обладал абсолютным музыкальным слухом. Он, не обучаясь, мог взять любой инструмент в руки и начать играть экспромтом свою или ранее услышанную мелодию. Этот талант помог ему легко отучиться Санкт-Петербургской государственной консерватории имени Н.А. Римского-Корсакова. А позже его из рук в руки передали в оркестр Мариинки.
Абсолютный слух, феноменальный дар к инструментам, бесподобное чувство ритма. Айрат был кандидатом на заслуженного артиста России. Преподаватели в консерватории пророчили ему будущее великого музыканта. Но эмоциями оркестра управляет не коллектив. Можно идеально выучить любое произведение полностью, но последние слово или даже последний штрих превращающий звуки в искусство это натура дирижёра.
Как ни прозаично, но генерала надо видеть, чтобы выполнять маневры, и Айрат не мог себе этого позволить. Поэтому он со стремительно прогрессирующей близорукостью все больше и больше играл нечто иное. Для простого обывателя он звучал хорошо и гармонично, но для профессионального и именитого дирижёра он был торчащем гвоздем на идеальном полу. А следуя мудрости двум известным японским поговоркам, то с торчащим гвоздем надо было что-то делать.
Айрат уволился из театра. Несколько месяцев он провел в полной меланхолии. Если бы не его друзья, уличные музыканты, то он умер бы от стыда наедине с собой за несостоявшуюся великую карьеру или от голода. Череда перипетий привела его в музыкальный коллектив. Сначала они играли на Невском проспекте, заводили и развлекали толпу. Вскоре их начали звать на корпоративы и частные выступления. Они так же дали несколько сольных концертов в небольших клубах. А «ослепший» гений стал фронтменом группы. В одной песне на живом выступлении Айрат успевал поиграть на гитаре, синтезаторе, эрху, скрипке или виолончели. Последнее зависело непосредственно от песни.
Собравшись, Айрат отправил фото своей сестре для оценки его внешнего вида. Его волновало, не перепутал ли он цвета, ровно ли сидит одежда, не грязная ли она. Благодаря повысившейся тактильной чувствительности он мог определить мятую одежду. Он сразу же получил аудио сообщение, в котором девушка с весьма необычайно низким голосом сказала, что он красавчик.
Далее он позвонил в такси, назвал свой адрес и адрес студии звукозаписи. Сколько шагов, поворотом и ступенек, и какое расположение дверных косяков в подъезде он знал безошибочно. Еще одно открытие, ошеломившее Айрата несколько лет назад и связанное с его фенольным слухом — определение расстояние до источника звука или до поверхности его отражения. Со временем он научился измерять эту длину количеством шагов.
Он сел в такси и благополучно добрался до студии. Инвалидность позволяла ему говорить водителям, останавливаться в определённых местах по его желанию. Раньше он не мог себе позволить попросить что-то сверхнеобходимое, даже если это касалась его безопасности.
Знакомыми тропами и отсчетами он оказался на студии в своем кресле. Вокруг него располагались вещи, типа салфеток, кулера с водой и прочее, и музыкальные инструменты, так что он даже не думал где что лежит. Он просто был уверен, что нужная вещь находится там, куда тянется его рука.
В комнату зашли люди. Айрат определил по количеству шагов и шарканий, а так же по характеру этих самых шарканий, что зашел их звукорежиссер, барабанщик и вокалист. Следом за ними появился новый звук свистящий ветерок в тонких соплах носоглотки. Это был басист, и вместе с ним сразу же залетел запах табака, шоколада и вонючего никотинового дыма.
— Скажите мне, когда будет шесть вечера, мне на психотерапевтическую группу сегодня. Хорошо? — чуть с наездом произнес Айрат.
— Да. Хорошо. Лады. Базара зироу, — полетели в ответ сонм голосов, складывающихся в постепенно разрастающуюся хоровую партию.
— Тогда, поехали? — весело начал Айрат.
— Раз***ем! — сиповатым баритоном промурлыкал басист.
— Кого? Звукача? — засмеялся барабанщик.
— Да я для души, настроение огненное просто! — крикнул басист и ударил по открытой четвертой струне гитары.
Раздался шаманский уходящий в себя глубокий, но завывающий тяжелый звук. Тут же включился комбик и полилась партия бас-гитары.

Виктор

Комната наполнилась тишиной, только полуторагодовалая девочка пробовала издавать звуки, которые целый день слышала от взрослых. В инвалидном кресле находился Виктор, смотрел в стену и сосредоточенно сжимал эспандер. Лена, его жена, и друг стояли рядом, переглядываясь. Никто не знал, о чем можно поговорить.
— Ну ладно, брат, я погнал. Еще надо на работу заскочить. Если что звони, отвезу, куда скажешь, — сказал он, обнял жену Виктора на прощанье и протянул руку ему самому.
Тот переложил эспандер в другую руку и нехотя ответил на рукопожатие. Друг заметил это и поспешил скорее уйти, еще раз пожелав хорошего дня на пороге. Ребенок начал вокализировать и периодически трещать языком. Воздух выходил через сжатые губы подоткнутые языком, и получались такие вибрации, похожие на хрюканье дикобразов. Её это веселило. Лена посмотрела на дочь и сказала:
— Папе с Ясенькой надо поесть. Потом отвезем папу на группу, а пока он там, сходим на площадку. Да?
— Ты трахаешься с ним? — злобно, но тихо сказал Виктор.
— А? — до нее не сразу дошло осознание вопроса. — Чего? С ума сошел?
— Просто скажи мне. Да или нет? — он сжал эспандер так, что ручки начали тереться друг об друга.
— Нет! — ее начало поддергивать от напряжения.
— А что тогда это была сейчас?
— Что было? Ты о чем?
Лепетание дочки поменялось на хныканье. Она не понимала, о чем говорили папа с мамой, но определенно точно чувствовала злость и опасность.
— Всё это? — Виктор боялся произнести в слух увиденное пару минут назад.
— Да что всё? Что всё? Я не понимаю тебя! — Лену начали заливать слезы. — Скажи что?
— Всё ты понимаешь? — он поёрзал в кресле от переполняющих его эмоций. — То как он тебя обнял. А руку мне дал, будто кость дворовой собаке! Сука!
Ясенька заревела изо всех сил. Материнские руки быстро подняли ее и прижали к груди.
— Зачем ты вообще это говоришь, если знаешь, что я бы тебе никогда не изменила? — Лена вытирала рукавом слезы со щёк.
— Я не знаю. Я же инвалид, и не могу с тобой заниматься любовью… Да я уже не мужик. А он, — Виктор кинул рукой в сторону входной двери, имея в виду друга, — может. И сегодня ты смеялась над всеми его шутками…
— Да он всегда смешной. Уж лет десять! — крикнула Лена.
— Поэтому с ним и потрахаться можно, пока я срусь под себя! Повезло тебе! — заорал Виктор и со всей силы швырнул эспандер.
Прямым попаданием он разбил стекло духовки. Осколки мигом разлетелись по полу. Ребенок испугался, и голос стал резать уши. Лена тоже испугалась, но замерла. Виктор хотел развернуться и подъехать к окну, но со злостью слишком сильно крутанул кресло. Оно почти мгновенно опрокинулось назад, и Виктор упал, ударившись головой о диван. Тут же он выругался парой матов.
Они просидели несколько минут, не разговаривая. Она с дочерью на кухонном стуле, а он на полу в комнате, упираясь спиной к стене. Виктор в какой-то момент ударил кулаком себе по одной ноге. А потом несколько раз хлёстко ладонью по другой. Боли не было. Телефон показывал половину шестого.
Виктор посмотрел на валяющееся кресло. Оно лежало на пути к комоду с одеждой. Дотянувшись до кресла, одним движением оно скользнуло вбок. Почти все силы Виктор потратил на это действие. Уже у открытого ящика комода его настигла отдышка, лоб покрылся каплями пота, руки дрожали.
Из-за смещения позвонков в автомобильной аварии год назад чувствительность тела пропала у самого основания мышц кора и поясницы соответственно. И все, что было ниже, ощущалось как чужое тело. Будто силы Виктора порезали на половину и пришили к нему часть другого человека. Тяжело и неудобно.
Отсутствие контроля над прессом не давало ему надеть носки самостоятельно. И это для него было самым унизительным. Как можно человеку, который еще не перешел рубеж в тридцать лет, не смочь надевать носки, а тем более самостоятельно ходить в туалет.
— Тебя одеть? — извиняющимся голосом сказала Лена. — Ясенька уснула.
— Нет, пожалуйста, не говори так — одеть! Просто помоги мне с носками, — с трудом Виктор описал свои чувства.
Когда они уже стояли у подъезда, Виктор достал из карманов велосипедные перчатки:
— Я сам доеду до группы. Иди домой!
Он сказал это так, что Лене было понятно — сейчас его надо оставить одного. Телефон у него был точно с собой, а до нужного места пару кварталов с более менее ровными тротуарами. Очень сложно было начать вверить в него. И очень сильно над ней довлела мысль о том, что он ничего не может и не сможет. А где-то в глубине, которую она никому не показывала, была идея, что теперь её муж беспомощен и ни на что не способен без нее.
Виктор осторожно съехал по пандусу и уже ощутил, как напряглись его руки и загорелись плечи. Он хотел обернуться и показать, как он преодолел первую преграду, но пересилил себя. Это было глупое поведение для взрослого человека. И в нем еще сидела тупая обида на Лену, в которую он укутался, и не хотел отпускать. В этой обиде была сила вернуть себе управление над жизнью, от чего Виктор, скрывая, радовался и стыдился.

Дарья

По больничным коридорам психоневрологического диспансера Фрунзенского района лежал тонким слоем бюрократическая суматоха. Только пациенты, сидящие на скамейках вдоль стен, копошились в ожидании своей очереди на прием к психиатру. Дарья впустую листала ленту новостей, чтобы отвлечься от подслушивания разговоров в очереди.
— Уже давно собирают оборудование для отслеживания цифрового следа личности в интернете, а все блокировки это подготовительные меры. — Кто-то разговаривал по телефону в полголоса.
Дарья услышала это и, опередив стремительно раскручивающиеся мысли, принялась внимательно читать маркетинговые кейсы. С другой стороны две женщины шуршали таким шёпотом, что по громкости он ничуть не уступал простой речи:
— У меня родственники в Чите живут. Там зарегистрировали новый грипп, который кто-то из Китая привез. Собаки и кошки умирают. А у человека зубы выпадают.
Отдельный страх Дарьи — это выпадающие зубы. Она так и не нашла этому объяснения. Сколько бы ни занималась с психологами раньше и сколько бы ни читала про психоаналитические значения о выпадении зубов.
Легкая дрожь прокатилась по рукам. Она крепко зажала телефон руками, чтобы совладать над собой. Вроде бы прошло. Но ухо уловило новый сигнал тревоги.
— Блин, новая родинка на руке появилась. Да и папиллома на шее. Я её отрываю, а она снова появляется.
— Вы что? Папилломы нельзя отрываться. Это организм борется с вирусами таким способом. А вот родинка…
— Может рак?
— Может, проверить надо. Вообще рак у человека постоянно появляется то тут, то там. Его наша иммунная система убивает почти сразу. А когда не успевает или сбой какой происходит, то тут онкология начинается.
Дарью захватили эти слова. Она стала тихо, но глубоко дышать, чтобы помочь себе успокоиться. А чтобы отвлечься, принялась перечислять виды исследований потребительских предпочтений. «Рак может возникнуть в любой момент. Он, вероятно, возникает и сейчас. Так и сердце может остановиться прямо сейчас» ; звенело эхом в голове.
В этот момент она почувствовала, как в груди, будто что-то пропало. Возникла холодная и сквозная пустота. Воздух заполнил полость. Она сразу же вспомнила, что когда происходит остановка сердца, то человек не ощущает боли, он задыхается. Подумав об этом, она сразу стала задыхаться. Схватилась за грудь и упала на колени.
— Сердце, сердце! — произнесла она на вдохе.
Люди сразу обратили на нее внимание и окружили.
— С вами все в порядке?... Дышите? Всё будет хорошо… Что с вами?... Как вам помочь? — разные голоса раздавались с разных сторон от девушки.
Дарья кое-как подняла руку и указала на дверь психиатра. Тут кто-то метнулся в кабинет. В глазах девушки все начало плыть. Всё стало размыто, и с каждым мгновением она отдалялась от самой себя. Было похоже, что в глазах Дарьи кто-то выкручивает режим виньетки фотографий. Ей никак не удавалось выдохнуть набранный воздух из образовавшейся полости в груди.
Вдруг белая рука подхватила Дарью и потянула вверх. Девушку удивило то, как она легко встала на ноги. Потом размытая толпа исчезла, и Дарья очутилась на кушетке. Врач держала ее за ладони и что-то говорила:
— Даша! Даша! Дуй на меня, чтобы волосы колыхались. Дуй! Даша, алё-ё-ё!
— Я пытаюсь! — с хрипом и без воздуха выдавила из себя Дарья.
— Отлично, только сначала вдохни, а только потом дуй. Один вдох — одна попытка подуть на меня. Понятно? Давай!
— У меня сердечный приступ! — всхлипнула девушка.
— Нет у тебя ничего такого. Ты сама знаешь, что это паническая атака.
Врач крепко держала её ладони и дышала вместе с ней. Когда дыхание стало ровным, они перешли к столу.
— Я тебе ничего медицинского говорить не буду. Давай просто пообщаемся простым языком. Мозг у тебя легко хватается за мысль. Мысль определяется как идея вне контроля. А то, что вне твоего контроля это опасно. И тут же тело входит в режим аварии. То есть, показать окружающим, что тебе нужна помощь, что тебе нужна опора на людей. — Очень медленно и вдумчиво говорила врач. — Ты ходишь к психологу сейчас?
— Только на группу, — стыдливо ответила Дарья.
— Ок. Даша, я тебе прописывала противотревожные препараты много раз. Ты принимала их?
— Нет.
— Послушай меня, сейчас твоя нервная система не умеет справляться с пиковой тревогой и напряжением. Поэтому фармакология тут только помогает облегчить изучение, как справляться.
— Ну них же есть побочки… влияние на сердце,  может сделать хуже, лишить меня эмоций, развить депрессию… — стала перечислять Дарья.
— Индивидуальные побочки есть, это правда. Но и я не ради веселья тебе рецепты выписываю, — врач улыбнулась. — В таблетках я разбираюсь, и в генерализованной тревоге тоже.
— Угу.
— Если не пьешь таблетки, и не придерживаешься моих рекомендаций, то зачем приходишь.
— Я хочу, чтобы… Мои приходы сюда… я же забочусь о себе, я хочу быть здоровой и нормальной…
— Я понимаю, но именно тут этого мало. Позволь себе просто попробовать. Ты же всегда можешь перестать принимать фармакологию.
Дарья кивнула, и собралась выйти из кабинета.
— Когда случается паническая атака, то это зов о помощи, который дает твое тело соплеменникам. Разреши помочь себе. Все остальные точно готовы, как я понимаю.
Она кивнула еще раз и белая дверь бесшумно закрылась.