Обнаженная осень

Алёна шла по осеннему лесу, будто пыталась догнать что то ускользающее. Листья шуршали под ногами — не весело, как в начале сентября, а глухо, с лёгкой усталостью, словно сами знали, что пора укладываться на покой.
Деревья стояли почти голые, только кое где цеплялись за ветки последние рыжие лоскутки. Воздух был прозрачный и холодный, и в нём чувствовалось что то окончательное — будто осень подводила черту.
А Алёна эту черту подводить не хотела.
Она сама была как осень, которая не долюбила. Не успела надышаться этим терпким воздухом, не успела досмотреть, как солнце красит берёзы в золото, не успела дослушать, как ветер шепчет в кронах свои старые сказки. Ей всё казалось, что вот сейчас, за следующим поворотом тропинки, откроется какая то особенная поляна, где время течёт медленнее и можно просто стоять и смотреть, как падает лист, и это будет бесконечно.
Но поляны всё не было. Только лес, всё такой же красивый, но будто уже попрощавшийся с летом.
Алёна присела на замшелый пень, обхватила колени руками. Рядом тихо хрустнула ветка — это белка, не испугавшись, пробежала совсем близко, будто проверяя: «Ты тут? Ну ладно, я тоже тут». Алёна улыбнулась. Хоть кто то не спешил прощаться.
Она подняла голову и вдруг заметила: на самой верхушке старой ели, там, где ещё держалось несколько жёлтых иголок, висело крошечное птичье гнездо. Пустое, аккуратное, будто оставленное специально для того, чтобы его нашли в самый тихий час осени.
И в этот момент Алёна поняла: осень не обязана быть про прощание. Она может быть про то, что ты берёшь с собой. Про гнездо на ветке, про белку, про шорох листьев, про холод, от которого крепче сжимаются пальцы, и про тишину, в которой слышно собственное дыхание.
Она встала, глубоко вдохнула и пошла дальше — уже не догоняя, а просто идя рядом с этой осенью, будто они вдвоём шагали по лесу, и у каждой из них были свои невысказанные слова, свои недолюбленные мгновения, и теперь они наконец могли их тихо друг другу рассказать.