Зелёная тетрадь N37. 1

Часть тридцать седьмая
Голодная утка

Самой большой её страстью был театр. Регина состояла в театральном обществе. Она открыла для себя много новых современных театров Москвы и полюбила их: театр Наций, мастерская Петра Фоменко, Студия Театрального Искусства. Современные пьесы — переделанные на модерновый лад из классических произведений ей не нравились. «Режиссёры прикрываются именем классика, чтобы привлечь зрителя, не в силах придумать самим по-настоящему значимое глубокое произведение». Она выдвинула ящик стола и аккуратно достала театральную программку — «Рассказы Шукшина», театр Наций. Пальцы сами нашли нужную страницу, с загнутым уголком. Она закрыла глаза, и...

...вот она в партере. Шёпот зрителей, шелест программок, предвкушение. Она провела ладонью по подлокотнику — это ритуал, прикосновение к храму. Вся дневная суета, цифры страховых полисов, переговоры — всё это осталось за тяжёлой дверью.

Свет гаснет не сразу, а плавно, как угасающий день. Последний луч выхватывает из мглы балюстраду балкона — и тает. Абсолютная, бархатная тьма. В ней — лишь мерцание аварийных огней, похожих на звёзды в безвоздушном пространстве.

И в этой рождающейся тишине, ещё до появления актёров, с Региной происходило главное преображение. Сначала отступала усталость, растворяясь в темноте. Потом уходило одиночество — здесь, в едином дыхании зала, его не могло быть. Она не просто ждала спектакль. Она входила в иное измерение, где время текло по другим законам, а чувства обретали чистоту и остроту, недоступную в обычной жизни.

Занавес с шелестом отплыл в стороны, и на сцене возник другой мир. Не «переделанный на современный лад», а вечный. И Регина отдавалась ему целиком, как голодный — пиру. Вот актёр произносит монолог, и ей кажется, что он говорит с ней лично, что он знает все её тайные боли и надежды. Вот пауза, висящая в воздухе, звенит, как натянутая струна, и в этой паузе — больше правды, чем в часах пустых разговоров.

Она смеялась, когда это было смешно, и плакала, не стесняясь слёз, когда на сердце становилось горько. Эти слёзы были целебными — они смывали налёт повседневности, оставляя душу чистой и умиротворённой.

Спектакль закончился. Гремели овации, кричали «браво». Она ещё несколько секунд сидела не двигаясь, возвращаясь в своё тело, в этот зал, в эту жизнь. Она выходила из театра на залитые огнями улицы Москвы возрождённой. Внутри звучала музыка, которую никто, кроме неё, не слышал. Она несла в себе заряд той самой, настоящей жизни — жизни духа, которая одна и делала всё остальное выносимым и осмысленным.

Вечерами и ночами, уставшая, заваривала чай, слушала аудиокниги и, закрывая глаза, позволяла голосу чтеца унести её от московской суеты.