Пока я жив. Глава 23. Павел

Чемпионат Москвы по боксу в тот год я запомнил навсегда.

Я шёл к нему не просто как к турниру, а как к проверке. После всего, что случилось осенью, — после Шулепова, после больницы, после того, как отец молча стоял у моей койки, — мне нужно было доказать самому себе, что я всё ещё стою на ногах. Что кулаки помнят, что характер не рассыпался.

Тренировался я как одержимый. Отец, когда мог, приезжал в зал, работал со мной на лапах. Иногда спарринговал. Но чаще я пахал один. Вставал в шесть, бегал в парке, потом школа, потом снова зал. За две недели до соревнований Егорыч стал меня ставить в спарринг на каждой тренировке. Чаще с Маратом, иногда с дядей Лешей Гридиным. Дядя Лёша, несмотря на то, что был даже старше отца, был быстрым, с жёстким ударом, с ним мне приходилось тяжеловато. Изредка приезжал капитан Голубцов из отцовской дивизии, служивший в разведотделе. С ним мы тоже иногда стояли в спарринге, он показал мне несколько обманок. Когда я рассказал о них отцу, оказалось, что тот про них тоже знает. После осеннего случая Николай Сергеевич Голубцов отвозил меня домой, не слушая никаких моих возражений. Вечерами  я засыпал без задних ног. Мама качала головой, но молчала. Понимала.

Соревнования проходили на зимних каникулах, почти сразу после Нового года. Первый бой я выиграл досрочно. Второй — по очкам, уверенно. Третий — нокаутом во втором раунде. Я прошёл в финал, и там меня ждал Сергей Ветровой.

О нём я слышал и раньше. Он дрался за «Трудовые резервы». Высокий, жилистый, на полголовы выше меня. Очень злой. Про него говорили, что он не боксирует, а дерётся — с таким напором, что соперники ломались ещё до гонга. Я смотрел его полуфинал: он забил крепкого парня из «Динамо» так, что тому считали до восьми в третьем раунде дважды подряд, а потом Ветровой добил соперника до такой степени, что парня выводили с ринга под руки.

В раздевалке перед финалом я сидел, заматывал бинты и старался дышать ровно. Егорыч, мой тренер, был рядом.

— Не лезь с ним в размен, — говорил он. — Он любит ближний бой. Вяжет, бьёт на выходе. Держи дистанцию, работай джебом. Захочешь добить — не торопись, он ждёт именно этого.

Я кивнул. Руки дрожали не от страха, а от возбуждения.

Мы вышли на ринг. Зал гудел. Я видел на трибунах маму и отца. Мама держалась за платок, отец сидел неподвижно, как статуя. Лены с Алексеем я не заметил, но знал, что они тоже где-то там.

Ветровой стоял в своём углу и смотрел на меня. Глаза у него были холодные, как у человека, который уже выиграл. Он не улыбался. Просто ждал.

Гонг.

Первый раунд я начал осторожно. Джебы, передвижения, прощупывание. Ветровой шёл вперёд, сокращал дистанцию, но я уходил. Пара раз я достал его прямыми. Он принимал, не морщась. Один раз он поймал меня на выходе — правый боковой вскользь по перчатке, и я почувствовал, насколько тяжёлый у него удар.

Второй раунд он включился. Пошёл вперёд, как танк. Начал вязать, толкать, бить по корпусу. Я закрывался, отвечал, но его напор был чудовищным. В один момент он прижал меня к канатам и провёл серию: левый, правый, апперкот. Я ушёл, но не полностью — правый зацепил скулу. В голове зазвенело. Я отскочил, встряхнулся.

В углу Егорыч вытер мне лицо полотенцем.

— Он злится, что не может тебя добить, — сказал он. — Видишь, дыхание уже сбивается. Работай ногами. Не давай ему стоять.

Третий раунд я начал первым номером.

Пошёл вперёд, заставил его отступать. Мы сшиблись в центре ринга и устроили рубку. Удары сыпались с обеих сторон. Я пропустил пару тяжёлых, но и сам попадал. В какой-то момент я поймал его на встречном движении. Правый прямой — точно в челюсть. Ветровой отшатнулся, я тут же добавил серию: левый боковой, правый, снова левый. Он поплыл, начал вязаться, но я уже не отпускал. Бил и бил, зажав его у канатов. Трибуны взревели.

Он уже не защищался, только вжимался в канаты. И тут прозвучал гонг.

Судья бросился между нами, оттащил меня. Ветровой сполз на настил. Поднялся он с трудом, держась за канаты. Глаза у него были мутные. Он выстоял.

Победу отдали мне. Единогласно.

Я стоял в центре ринга, подняв руку, и не мог поверить. Ко мне бросились секунданты, Егорыч, кто-то из зала. Я видел, как мама плачет, как отец встал и медленно хлопает.

Ветровой подошёл ко мне, протянул руку.

— Хороший бой, — сказал он, – спасибо тебе, Паш.

— Ты тоже молодец.

Мы пожали руки. И в этот момент я понял: я не просто выиграл чемпионат. Я доказал, что ещё способен. И что всё, что было раньше, — не сломало меня. Позже Егорыч мне сказал, что я выполнил норматив кандидата в мастера спорта, где-то к весне придёт подтверждение.

А через две недели меня вызвали в военкомат.

Первоначальная постановка на воинский учёт. Я пришёл с папкой документов, прошёл медкомиссию, заполнил анкеты. Всё как у всех. Зрение единица, остальные врачи тоже посталили, что годен. Но в конце меня пригласили в отдельный кабинет.

За столом сидела женщина. Лариса Михайловна. Строгая, с цепкими глазами. Перед ней лежала моя папка.

— Садитесь, — сказала она.

Я сел.

— Я ознакомилась с вашим делом, — начала она. — Комсомолец. Отличник.  Первый разряд по боксу. Здоровье абсолютное. Отец — генерал. Характеристика со школы замечательная. 

Она подняла на меня глаза.

— Таких, как вы, мы стараемся не упускать. Вы думали о поступлении в военное училище?

Я молчал. Думал ли я? Глядя на отца, — наверное, да. Но вслух не говорил. Во всяком случае, родители были уверены, что я буду поступать в обычный институт.

— Соглашайтесь, — продолжила она. — Отсрочки в институтах сейчас массово сокращают. Возможно, вообще отменят.  А у вас все данные для командного училища. С вашими данными — прямая дорога.

Я вспомнил отца. Вспомнил, как он стоял у моей койки в больнице. Как говорил: «Держись, сын».

— Я согласен, — сказал я.

Лариса Михайловна кивнула.

— Тогда будем оформлять документы.

Я вышел из военкомата. На улице шёл снег. Крупный, редкий. Я стоял, подставив лицо ветру, и думал.

Впереди было военное училище. Новая жизнь.

И я был к ней готов. Потому что теперь я знал точно: я — сын своего отца. И этим всё сказано.