КАДР 1. Депрессия. Отрывок из книги Extreme Trip

Работа на телевидении делает человека циничным — увы, это факт. А как иначе, когда каждый день сталкиваешься с мошенниками, людским горем, полицией, скорой помощью, ГИБДД, и всё это перемежается с обустройством нового парка в старушке Москве, выставкой художника Пупкина и соревнованиями по мотокроссу среди любителей? Поток информации, проходящий через голову телевизионщика, настолько огромен, что психика этого хомо сапиенса под названием "тележурналист" со временем просто перестает хоть как-то эмоционально реагировать на всё многообразие событий. Случилось — и случилось. Сняли?
Нет, не то, чтобы телевизионщики были злыми или бесчувственными ребятами. Порой происходит что-то, что трогает нас до глубины души, и тогда мы всей редакцией собираем деньги, чтобы помочь кому-то из героев наших сюжетов, или вещи, чтобы передать их бездомным, или ещё что-нибудь…  Цинизм — это наша защитная реакция, чтобы окончательно не сойти с ума в непрекращающемся потоке событий. Однако, так называемый "информационный век" может прикончить кого угодно. Весь тот спам из новостей, выдуманных ценностей, и современных идеалов, что ежедневно морочит голову каждому из нас, похоже забил свой последний гвоздь и в меня. 
Сейчас модно "петь песни" про позитивное мышление, про то, что человек своими же мыслями формирует свою судьбу, про то, что "всё находится у нас в голове", или "в сердце", или ещё где-то там… Можно приплести сюда рассказы про какой-то проектор внутри каждого из нас, который всё светит и светит, материализуя во внешний мир наши страхи и желания; ещё можно добавить йогу, медитации, космос, греческие мифы, рассказать, что каждый сам творец своей судьбы, и так далее. Впрочем, всё это перестаёт иметь хоть какое-то значение, когда становится действительно по-настоящему плохо.
Я открыл глаза и увидел белый потолок, что нависал, словно крышка гроба, прямо над моей кроватью. С потолка на меня посмотрела большая зелёная люстра, выполненная в виде бумажного шара, чем-то похожего на китайский фонарик. Возможно, дизайнер, если таковой, конечно же, присутствовал при создании данного осветительного прибора, изначально задумывал своё творение как нечто восточное, но чем больше я изучал эту загадочную люстру, тем более склонялся к версии, что китайский фонарик — это просто чья-то дерзкая домашняя придумка, сооружённая талантливым рукоделом из подручной проволоки и бумаги.
— И не лень же было это всё кому-то мастерить, — подумал я, лёжа на кровати в месиве, образованном из мятой простыни, подушки и зачем-то тут, летом, оказавшегося бамбукового одеяла, купленного когда-то в интернет-магазине за девятьсот девяносто девять рублей, так сказать, "на всякий случай".
В комнате было душно. Жаркое июньское солнце беспощадно палило через окно, на котором отсутствовали занавески, снятые мной для стирки ещё в прошлом месяце и до сих пор так и не вернувшиеся на своё законное место.
— Вот она, сегодняшняя действительность, нужно что-то обязательно искать, куда-то каждый день бежать, нужно заставить себя действовать, — подумал я, так и не сдвинувшись ни на сантиметр с кровати.
Проникая через стекло, солнечный свет заполнял все те скромные тринадцать квадратных метров, что я уже несколько месяцев подряд снимал в этом старом деревянном доме на окраине Москвы. Моя комната с личными удобствами и кухней за стенкой находилась в здании, постройки аж 1901-го года. Если приложить немного времени и воображения — а и того, и другого у меня теперь было больше, чем когда-либо, — то на примере этого жилого памятника архитектуры можно было проследить развитие всего квартирного вопроса москвичей вплоть до настоящего дня. Чем я, собственно, и занялся. Скорее всего, изначально этот дом с двумя деревянными колоннами на входе и теперь уже покосившимся крыльцом был дачей какого-нибудь купца или дворянина средней руки. Затем, после революции, сюда заселились пролетарии, и сооружение превратилось в самую обычную «коммуналку», из которой к годам так пятидесятым образовалось несколько отдельных квартир с общим центральным входом. Ну а впоследствии каждый из владельцев этих помещений решил отгородиться от соседа, и таким образом чёрный вход в здание стал чьим-то личным, а лестница, ведущая с улицы на веранду, шагнула на второй этаж, прямо в мои съёмные апартаменты.
— Кто я? Что я? Зачем я? — задал я себе ряд вопросов и принял на кровати сидячее положение, обняв при этом колени руками, — Был ли я хоть раз по-настоящему счастлив в этой жизни? Может и был, но очень уж давно как-то, так давно, что и забыл, как это — быть счастливым. Нет, не умею я жить. Почти тридцать три года уже за плечами, а толку — ноль. Ни семьи, ни нормальной профессии, ни квартиры, ничего толком ничего не нажил. Всё что-то учился, учился, бегал, бегал, как Форрест Гамп прямо, а иногда и побыстрее, и никогда не думал, что окажусь на этом пит-стопе с такими вот результатами. И кто во всём виноват? Конечно же, я. Хотя почему обязательно я? В чём я виноват? Просто несправедливо всё в этой стране, только и всего. Всё "по блату" или через кого-то, кому ещё надо занести что-то, чтобы сделалось кое-как, а не так, как справедливо, как должно быть. А должно быть, как в спорте, чтобы тот, кто выше, быстрее и сильнее, был первым, а тот, кто менее талантлив и трудолюбив, — вторым, третьим, пятым, десятым… От каждого по способностям, каждому — по труду. И беда в том, что в детстве меня учили быть как раз-таки выше, быстрее и сильнее, а не хитрее и подлее. Мальчиш-Кибальчиш — хороший, Мальчиш-Плохиш — плохой.
Как-то в детстве, когда я был ещё дошкольником, по телеприёмнику цветного изображения с названием «Горизонт 736а» выступал генеральный секретарь ЦК КПСС — товарищ Горбачёв. Его выступление застало меня в тот самый момент, когда я раскладывал на красном шерстяном ковре, что лежал у нас на полу в гостиной, свои богатства: несколько пластмассовых револьверов, два чёрных мичманских погона, доставшихся мне от дядьки-подводника, и игрушечный железный автомат, сбоку которого была прикручена металлическая табличка с надписью «Зарница».
Из телевизора товарищ Горбачёв, стоя за трибуной перед членами ЦИК (Центрального Исполнительного Комитета), несколько часов подряд рассказывал мне и широким народным массам о никому тогда неведомом звере — так называемой «перестройке». Как и члены партии, перед которыми выступал генеральный секретарь, в то время я никуда не спешил, собственно, как и не подозревал, какой крутой поворот готовит совершить история моей страны в ближайшее время. Тогда всё казалось неважным. Впереди ждала целая жизнь — светлая, прекрасная, в самой лучшей и сильной стране мира, в которой человек человеку друг, товарищ и брат. И всё, что меня беспокоило на тот момент, так это окисленный контакт красной мигающей лампочки игрушечного автомата, который всё никак не хотел загораться. Он то включался при нажатии на спусковой курок, то снова отказывался работать.
— Нет, определённо не был я готов к тому, что всё начнут мерять деньгами, словно золотой рулеткой, — подумал я, обнимая свои колени руками. — Да и кто мог быть тогда к этому готов? Хотя, кто-то, наверное, всё же был…
Помню, после школы, на первой своей работе я мог сутками таскать ведра с рыбными отходами и грузить коробки с консервами, обгоняя по производительности даже бывалых мужиков. Слава Богу, это было давно…
— Удивительная штука — жизнь, — подумал я, когда мои мысли вдруг прервал звонок мобильного телефона.