2. Юга свободы против

Часть вторая. Просто уходило лето.

НЕ ЧИТАЙТЕ!!!

Нет, нет. В этот раз стишками я вас, дорогие читатели, мучить не буду. Зачем портить свой шедевр чужими виршами? Да и бабушкина польская кровь во мне поуспокоилась. А остальные предки в мои литературные изыскания не вмешиваются, легкомысленно считая баловством.


Ночь, скамья, аллея, храм.
Спи спокойно, хулиган…

Лето истекало сочным персиком тягуче сладко и непременно мимо. Последний, оставляя о себе липкие воспоминания, выбирал, как правило, светлую однотонную одежду. Кофе тоже предпочитало белые офисные блузы, украшая почему-то всегда левую сердешную сторону. Жизнь изводит воспоминания не хуже белизны, глядишь, и уже не помнишь, как сладостно было летом, о том, что оно было помнишь, а как именно—нет. Уходит ощущение томности и неги, праздности и нежности, ласковых прикосновений и легких дуновений. Стирается из памяти вкус толстой краснощекой черешни, жгуче чёрной вишни, пружинистого веселого гороха, медового абрикоса с растерявшимся суетливым червячком возле ребристой косточки. Толстяки-арбузы, ароматная золотая кукуруза–красавица…Всех не упомянуть в моем отнюдь не кулинарном трактате.

Ты заметил, как быстротечно лето? Оно намного короче зимы, или весны, или осени. И ни о каком времени года мы так не горюем, прощаясь. Словно очень близкого родного человека, уезжающего далеко и надолго, провожаем на вокзале. Он уже в поезде, улыбается, прижавшись носом к оконному стеклу, строит забавные рожицы, подбадривая. Стоишь потерянный на перроне, понимая, сейчас уедет и заберет кусочек  сердца, и останешься в пустоте и обрыдлой обыденности обездоленный, осиротевший, ополовиненный. А инстинкт самосохранения исподтишка уже принялся за работу, где брызгая белизной на воспоминания, где полируя бархоткой. Повседневность затягивает, залечивает раны. И вот о том, что было, помнишь, но как это было, уже не чувствуешь.

Исход лета — маленькая смерть. Понарошку, но очень болезненно.

Может, оттого мы на юге дюже жадные к лету, стараемся впитать в себя каждый миг общения с ним, каждое мгновение из жизни нашего переменчивого моря, каждый  пригожий солнечный день.
 
Встаю в четыре пятнадцать и шлепаю сонная к морю. Через не хочу и не могу. Время выверено до минутки. Надо успеть поплавать минут сорок, вернуться домой и подготовиться к работе. И желательно без суеты, спешки, в удовольствие. Таких героев мало. На улице безлюдно, не считая кучки говорливых алкашей в аллеи на лавочке.  Неуловимо, но неотвратимо сереет ночь в предвкушении рассвета.

Как хулиган может спать спокойно, когда ночь самое его время? И мое, похоже, тоже. И хотя в этом измерении я редко, вернее для редких, заметна, все равно сторожусь и сжимаюсь пружинкой, тенью проскальзывая мимо веселых пьяниц.

У меня август месяц размышлений и воспоминаний. Прежде чем умереть, даже понарошку, по канонам жанра полагается вспомнить свою жизнь, переосмыслить и проститься. Что я и делаю каждый год. Даже не я. А кто? Душа, сознание? Не знаю. Я лишь наблюдаю за играми разума и не мешаю. Иногда, как сейчас, записываю августовские мысли.

Иду к морю думаю, плаваю, тоже думаю…

Двадцать лет спустя…Как романтично повествуется в романе, как жутко ощущается в жизни. Вот и дожили до «двадцать лет спустя», а ведь все как вчера было. И  оказываешься сразу в двух временных точках «тогда» и «двадцать лет спустя» или, если угодно, «сейчас» и «двадцать лет назад». Невозможная возможность,  такая страшная в своей ирреальности.

Хотела ли я как-то тебя образумить? Ты всегда был очень разумным, практичным и трезво смотрящим на мир. И одновременно романтичным, безбашенным, с сумасшедшинкой. А еще упрямым. Спровоцировать вопросом, остановить? И двадцать лет назад это было бы  затруднительно. Я задала  вопрос от отчаяния, понимая неизбежность и неотвратимость надвигающегося. А тебя было смешно, ты бравурничал и гусарничал.

—Я же химик, Ирка, хороший химик. Всегда могу рассчитать, сколько глюкозы…выпил. Сам себе подбираю дозу и делаю укол, в живот удобно. Не бойся,  все под контролем, еще поживу!
—Может, просто бросить пить? Хватит уже.
—Нет.
—Олег, ты жить хочешь?

Ответил не сразу, став серьезным: «Мне интересно, что будет дальше!».

Я поняла значение этой фразы много позже.

Когда жизнь уходит, остается пустота, в редких случаях «ничего» — итог эксперимента одиночеством. Нет долга и обязанности, нет любви и заботы, нет амбиций и стремлений. Ни объекта, ни субъекта— ничего, к чему можно было приложить свою энергию. Ничего, кроме последнего—зрительского интереса. Интерес как последний якорь, связывающий тебя с жизнью. Ты не участник, ты наблюдатель. И это последняя роль в твоем бытие. Дожитие всегда пассивно. Дожитие —  не жизнь, это самостоятельная стадия бытия, такая же равноправная как жизнь и смерть, короткий мосток между ними. Мне нынче очень интересно жить.

Что за эксперимент одиночеством?

Всегда для себя знала: самая большая тайна во вселенной — мы сами. А для разгадки среди множества замков и ключиков есть два основных. Хочешь понять жизнь и смерть — познай одиночество — главный ключик. Это лично мое знание и мой опыт.

Не пробовали?

Тогда и не парьтесь, как говорит молодежь, живите своей жизнью. Для его проведения, как в любой серьезной науке, требуется полная самоотдача длинной в жизнь. Не получится экспериментировать  дискретно и выборочно, через восемь рабочих часов, сбрасывая одиночество змеиной кожей. Дожитие неминуемо, но дай вам Бог мосток короче в окружении родных, любящих людей.

К слову сказать, ко мне по–прежнему правдам вход воспрещен. Даже не пытайтесь.

Шлепаю к морю сонная и вялая, мыслям на радость.  А они хороводятся вовсю, никто им не мешает, не одергивает.

В бабушенской части пляжа два купальщика и возле двух питейных кибиток (никак в одну не поместились?) гуляющая с ночи компания. Сложно понять, кто гуляет, свои или чужие. Есть приезжий люд много приличней своих, местных аборигенов. Для меня свой или чужой определялся уровнем культуры бытия (хотелось написать – пития).

Веселье шло к логическому концу и приближалось к стадии "а я больше не могу". И не сопровождалось пьяными телами, потерянными в разных концах пляжа. Один раз так и лежал горемычный ногами в море (хорошо, не наоборот), красной мордой лица на высохших водорослях на бережку, а рядом плавали огрызки яблок, кукурузы и половина арбуза с выеденной сердцевиной.  Кстати, дамы валяются много приличней кавалеров. Свернется какая-нибудь фемина тихим калачиком на камнях, укрытая тряпицей смахивающей на занавеску с кибитки–беседки, её подружки поднимут через какое-то время, платьице нарядное отряхнут–поправят и поведут бухать дальше. Все прилично. Мужички те, конечно,  и  расхлябанней и неаккуратней, да и буянят до последнего даже в лежачем статусе.

Многочисленная компания разбилась по гендерным интересам. Женская часть без музыки плясала на камнях, обнималась, прихорашивалась и фотографировалась. Мужички сгрудились возле второй кибитки  и допивали. Тихо, спокойно.

Хотя бы так.

Я рано расслабилась и даже порадовалась ЖОиМО, оставленному предусмотрительно открытым для дорогих югу гостей.

Пьяное некогда достоинство обильно поливало гальку моего пляжа, возле моего моря результатами своей нездоровой жизнедеятельности. Существо целомудренно отошло в сторонку от компании  к крайней кибитке, повернулось лицом к морю и горам, тем самым на которые нет–нет да и перекрестятся в умилении местные старушки, и, не смущаясь трех плавающих бабушек и забрезжившего рассвета, облегчалось.

Какое будет амбре для других отдыхающих, особенно когда взойдет солнце, думать было противно. Потом напишут в отзывах о вонючих неблагоустроенных пляжах, свалив все до кучи — и крупную неудобную гальку, и мусор, и вонь, и конские цены на лежаки, и недоброжелательность местных аборигенов.

На работе молодежь возмущалась сильнее меня и корила, что я не испортила существу процесс ( разве можно такое говорить с моим-то богатым воображением?!). Предложений,  как это можно было бы артистично сделать, поступило много, одно креативней другого, чему я несказанно порадовалась — творческая, энергичная молодежь на смену нам приходит, не пропадем! Сошлись на пожелании – да не ступит более его нога на наш берег! Варианты были жёстче, но я пресекла. Наказание должно быть соразмерно деянию. Камни наши дождик отмоет, а отсохший хвостик второй раз не вырастет. Нехай живет.

Так что, не такой уж юг нетолерантный и недоброжелательный, как стращают. Приезжайте, ежели што, лучше из числа закодированных.


У меня, конечно, еще есть что сказать. Но ветре стих. Посему откланиваюсь, оставаясь один на один со своими «хромающими истинами», даст Бог свидимся еще.
До следующего лета.