Святитель Лука

Меня зовут Елена. Я была медсестрой, потом заведующей отделением, потом просто монахиней при больнице. Но главное — я была свидетельницей жизни человека, которого мир называл профессором Валентином Феликсовичем Войно-Ясенецким, а Церковь — святителем Лукой, исповедником, архиепископом Симферопольским и Крымским.

Я хочу рассказать вам всё. Не спеша. Как на исповеди.

Часть первая. Ташкент. Руки, которые молились

Это было в 1921 году. Я тогда была совсем молоденькой медсестрой в ташкентском госпитале. Время было страшное: гражданская война, голод, тиф, гнойные инфекции, которые косили людей тысячами. Врачей не хватало, лекарств не было, а те, что были, часто боялись браться за безнадёжных больных.

Однажды к нам привезли умирающего мальчика. Перитонит, заражение крови, температура под сорок. Местные хирурги развели руками: «Безнадёжен. Готовьте мать к худшему».

А потом в операционную вошёл человек, которого я никогда не забуду. Высокий, худой, с пронзительными глазами за стёклами очков. На нём был подрясник, поверх которого — белоснежный халат. Я опешила: «Поп? В операционной?»

Он не обратил на меня внимания. Быстро вымыл руки, надел перчатки и сказал голосом, который не терпел возражений:

— Сестра, инструменты. Быстро. И не вздумайте мне мешать.

Он оперировал мальчика несколько часов. Я стояла рядом и смотрела на его руки. Они были длинные, тонкие, с удивительно чуткими пальцами. Они двигались словно сами по себе — ни одного лишнего движения, ни одной ошибки. Я потом узнала, что он всегда шептал молитву перед операцией. Губы его двигались, но я тогда не поняла — думала, считает пульс.

Мальчик выжил.

Когда он снимал перчатки, я увидела его пальцы — слегка искривлённые артритом. Он поймал мой взгляд и улыбнулся:

— Ничего, сестра. Руки ещё послужат Господу и людям. А вы, я вижу, боитесь крови. Это пройдёт. Когда поймёте, что за каждым разрезом — человек, а не просто тело.

Я спросила у старшей сестры, кто это. Она понизила голос:

— Это профессор Войно-Ясенецкий. Знаменитый хирург. Его из Петрограда выслали. Но он не просто врач — он епископ. Представляешь? Владыка Лука. Его судили за веру, а он всё равно оперирует.

Я тогда не поняла, что значит «судили за веру». Но запомнила этого человека навсегда.

Часть вторая. Суд, который я видела своими глазами

В 1923 году в Ташкенте судили группу священников. Меня и других медиков привели как свидетелей — нас допрашивали о том, не агитировал ли профессор больных против советской власти.

Зал был битком набит. В центре, за деревянной решёткой, стоял Валентин Феликсович. Он был в подряснике, с крестом на груди. Держался удивительно спокойно — даже весело.

Председатель суда, молодой человек в кожаной тужурке, начал допрос:

— Гражданин Войно-Ясенецкий! Вы обвиняетесь в том, что, будучи врачом, использовали своё положение для антисоветской агитации. Вы распространяли религиозные предрассудки среди больных. Признаёте себя виновным?

Валентин Феликсович покачал головой:

— Не признаю. Я лечил людей. Это моя профессия. А молился я — это моя личная жизнь. Разве за молитву теперь судят?

Судья усмехнулся:

— Молитва — это пережиток прошлого. Вы же учёный, профессор! Как вы можете верить в Бога? Ну, скажите, видели ли вы Его своими глазами?

В зале стало тихо. Я затаила дыхание. Валентин Феликсович медленно поднялся, поправил очки и ответил так, что его голос разнёсся по всему залу:

— Бога я не видел, господин судья. Но я много оперировал на головном мозге и, вскрывая черепную коробку, тоже никогда не видел там ума. И совести в ней не находил.

Зал ахнул. Судья побледнел от злости, но промолчал — ответ был безупречен. Священники за решёткой переглянулись и заулыбались.

Его приговорили к ссылке в Сибирь. На прощание он сказал нам, провожавшим его врачам:

— Не бойтесь, сестры. Бояться надо не тюрьмы, а того, чтобы не предать Христа. А тюрьма — это даже хорошо. Там лучше слышно Бога.

Часть третья. Енисейск. Ссылка, которая стала проповедью


Прошло несколько лет. Меня перевели в Красноярск, а потом в Енисейск — маленький городок на сибирской реке. И там я снова встретила его.

Он жил в крошечной избушке на окраине. Местные жители, узнав, что приехал «поп-доктор», потянулись к нему. Он лечил всех: крестьян, рабочих, ссыльных, даже уголовников. Никому не отказывал. Операции делал на кухонном столе, при керосиновой лампе. Руки его, изуродованные артритом, всё равно творили чудеса.

Я пришла к нему однажды — попросить совета по сложному случаю. Он сидел за столом, писал что-то при свете свечи. Увидев меня, улыбнулся:

— А, сестра Елена! Рад вас видеть. Садитесь, чаю попьём.

Я спросила его:

— Владыка, как вы здесь живёте? В такой глуши, без всего. Вас же сослали за веру, а вы даже не ропщете.

Он засмеялся:

— А что роптать? Здесь лучше. Здесь нет суеты. Здесь я могу молиться, оперировать и писать. Вот, видите, начал книгу о гнойной хирургии. В Питере мне бы никто не дал писать — заседания, комиссии, планы. А здесь — благодать.

Я удивилась:

— Книгу? О хирургии? В ссылке?

— А почему нет? — он подмигнул. — Господь дал мне руки и ум. Если я их закопаю в землю — мне будет стыдно. А если использую для спасения людей — значит, оправдаю доверие.

Он показал мне рукопись. Это были «Очерки гнойной хирургии» — книга, которая потом станет классикой. Я не всё поняла, но почувствовала: передо мной человек, который даже в тюрьме продолжает служить людям.

Однажды к нему в избушку пришёл молодой священник, тоже ссыльный. Он жаловался:

— Владыка, я не могу больше. Здесь такая тоска, такое безверие вокруг. Люди смеются над нами. За что нам это?

Валентин Феликсович обнял его за плечи:

— А ты не смотри на людей. Смотри на Христа. Он тоже был гоним. Его тоже судили. Его тоже распяли. А ты что хотел — чтобы тебя гладили по головке за то, что ты Его любишь? Нет, дорогой. Путь за Христом — это путь на Голгофу. Но за Голгофой — Воскресение. Поверь мне: я это знаю.

Часть четвёртая. Война. Красноярск. Слепой хирург

Когда началась Великая Отечественная война, я работала в эвакогоспитале в Красноярске. Раненых было тысячи. Хирургов не хватало. И тут я узнала, что в Красноярск привезли… Владыку Луку.

Он уже был не просто ссыльным — он был архиепископом. Власти, когда началась война, вдруг вспомнили о Церкви. Позволили открыть храмы, вернуть священников. А Луку — выпустили из очередной ссылки и разрешили работать хирургом.

Я увидела его в операционной. Он был уже стар, сгорблен, но руки его по-прежнему были быстрыми и точными. Он оперировал сутками, без отдыха. Я спросила его:

— Владыка, вы же совсем без сил! Вам же нужен отдых!

Он ответил:

— Сестра, когда я стою за операционным столом, я чувствую, что Христос стоит рядом. Он даёт мне силы. Я не могу уйти, пока есть раненые. Это моя Голгофа, и я благодарен Богу, что Он дал мне её нести.

Он написал свою знаменитую книгу «Очерки гнойной хирургии» прямо в госпитале, между операциями. Говорил: «Наука и вера не противоречат друг другу. Хирургия — это служение Богу. Мы помогаем Ему восстанавливать Его творение».

Я помню один случай. К нему привезли солдата с тяжелейшим ранением в голову. Все врачи сказали: безнадёжен. Валентин Феликсович попросил оставить его одного. Он прооперировал его, а потом, когда солдат выжил, сказал мне:

— Я молился всю операцию. И чувствовал, что Господь ведёт мои руки. Мы — не боги, сестра. Мы — инструменты. И чем смиреннее мы это понимаем, тем больше Бог может через нас сделать.

Часть пятая. Симферополь. Слепота и свет

После войны его назначили архиепископом Симферопольским и Крымским. Я вышла на пенсию, но не смогла оставить медицину — устроилась в больницу при монастыре. И снова судьба свела меня с Владыкой.

Он был уже совсем слеп. Годы операций, бесконечные рентгены, работа при плохом освещении — всё это лишило его зрения. Но он не прекращал служить. Он принимал людей, благословлял, утешал. Иногда, когда ему приносили больного, он клал руки на голову и тихо молился. И люди выздоравливали.


Я спросила его однажды:

— Владыка, вам не обидно? Вы столько лет оперировали, а теперь не можете даже увидеть лица тех, кому помогли.

Он улыбнулся:

— Сестра, я уже вижу главное. Я вижу Бога — не глазами, а сердцем. А люди… Людей я вижу по их душам. Поверьте, это зрение — более точное, чем физическое.

Он жил в маленькой келье при соборе. Обстановка была спартанская: железная кровать, стол, иконы, книги. Он принимал всех — от генералов до нищих. Никому не отказывал.

Я помню, как однажды к нему пришла женщина, у которой умирал сын. Она рыдала: «Владыка, помолитесь! Врачи сказали — безнадёжен». Лука взял её за руку:

— Доченька, безнадёжных не бывает. Есть только те, кто не верит. Помолимся вместе.

Он молился, и мальчик выздоровел. Врачи разводили руками: «Чудо». А Лука говорил:

— Не чудо. Просто Господь услышал материнскую молитву. А я — лишь проводник Его воли.

Часть шестая. Последние дни

В 1961 году он заболел. Я пришла к нему в келью — он лежал, худой, обессиленный, но глаза его светились. Он узнал меня:

— А, сестра Елена. Садитесь. Поговорим.

Я села рядом. Он взял мою руку своей — той самой, что держала скальпель и Чашу.

— Я ухожу, — сказал он тихо. — Но вы не плачьте. Я прожил большую жизнь. Я видел много страданий. Но я видел и много чудес. Главное чудо — это то, что Господь не оставил меня ни на минуту. Даже в лагерях. Даже когда я был слеп. Даже когда казалось, что всё потеряно.

Я заплакала. Он погладил меня по голове:

— Запомните, Елена: страдания — это не наказание. Это школа любви. Когда вам будет трудно, вспомните, что Христос Сам страдал. А мы лишь следуем за Ним. И помните: нет такой тюрьмы, которая могла бы заточить душу, если она свободна во Христе.

Он умер 11 июня 1961 года, в день Всех Святых, в земле Русской просиявших. Совпадение? Я так не думаю.

Часть седьмая. После

Когда он умер, к собору в Симферополе собрались тысячи людей. Верующие, врачи, бывшие пациенты, даже те, кто когда-то его судил. Все плакали. А я смотрела на его руки, сложенные на груди, и думала: «Сколько жизней они вернули! Сколько слёз осушили! И сколько раз эти руки, израненные кандалами, держали Святую Чашу».

Его похоронили в Симферополе, в ограде собора. А через много лет, в 1996 году, его мощи обрели нетленными. Теперь они лежат в Свято-Троицком монастыре, куда люди приходят со всего мира.

Меня уже нет в живых, когда вы читаете это. Но я оставила эту исповедь, чтобы вы знали: среди нас жили люди, которые соединяли небо и землю. Которые могли одной рукой держать скальпель, а другой — крест. Которые прошли через тюрьмы и лагеря, но не озлобились.

Святитель Лука говорил:

— Я был врачом и стал священником. И я понял: и то, и другое — это служение одному Богу. Только хирург лечит тело, а священник — душу. Но без души тело мертво. Поэтому я лечил и то, и другое.

Он осуждён за веру. Он прошёл через ссылки и лагеря за то, что не отрёкся от Христа. Но он же — и это самое главное — простил всех своих гонителей. И научил меня, простую медсестру, что вера — это не слабость, а величайшая сила. Сила, которую не сломать ни тюрьмой, ни слепотой, ни смертью.

Теперь, дорогая моя читательница, вы знаете всю его историю. Я не писатель, я не богослов. Я просто женщина, которая имела счастье видеть святого своими глазами. И я молюсь, чтобы его пример — пример верности Богу и людям — укрепил и вас.

Храни вас Господь.