Мисс

За две недели до нашего знакомства я написал вот это:

Она потеряла свою легендарную талию, растворился табачный дым.
Семь раз отмерять заранее – снова завещано молодым.
Пряча в сны немые раскаяния, никогда ею не любим,
Он по утрам пьет таблетки не глядя, словно и не был другим.

Ее волосы желто-седые пахнут ладаном и плохим коньяком.
Никогда не говорить о действительно важном – всегда о другом,
В перерывах между премьерами и похоронами, все время бегом,
Чаще вечером, оставляя смерть на потом.

Седину в бороду, мигрени в привычку, слёзы на Новый год.
Для всего слишком поздно. Все как-то сложилось. Все скоро пройдёт.
Близко локоть. Тоскливые новости. Пропущенный поворот.
Мудрый возраст. Праведный выбор. Тот, да не тот.

И бог мне послал ее – чтобы дать мне возможность проверить «праведность» выбора, а главное – выдержу ли я это сравнение и ношу, которую взваливаю на себя. Как горячо я умолял Его потом забрать ее, выбросить из моей головы… Но Он остался глух.
Поначалу показалось, что просто подвернулась очередная блондинка на очередном пресс-туре. История обычная. Как все последние лет двадцать. С первого взгляда она мне даже особенно не понравилась: большой, отцовский нос, плохая кожа с глубокими черными порами – следствие слишком ранних, но неизбежных визитов к косметологу, дистальный прикус, большая «родинка» у подбородка, которая была вовсе не родинка, а уже давно вполне очевидная бородавка, костлявые руки, дурацкая короткая стрижка и при этом чересчур прямой, холодный и слишком очевидно самовлюбленный взгляд. Который присущ людям либо глупым, либо почему-то чересчур уверенным в своей правоте – что редко бывает явлением абсолютно беспричинным. И вот это последнее, вероятно, вызвало мой первоначальный интерес.
Впрочем, по-настоящему началось все-таки немного еще позже, с ее новогоднего поздравления, которые она рассылала накануне коллегам. И было в этом ее дежурном тексте нечто уже обещающее, нечто приватное, неуловимый, но совершенно ясный знак: «думаю, законно отвлекать для поздравлений...» – так она начала. Этот ее тончайший дар обращения со словом, который не встречался мне не только что у женщин, а и вообще до сих пор, несмотря на большой опыт в публичной профессии, во многом и определил наше будущее и окончательно покорил меня с первых минут.
Да, это она первой протянула мне руку, хотя никогда после не признавалась в этом – как не сознавалась ни в чем и никогда, даже будучи прижатой в угол, – но я с жадностью ухватился за нее. Мы в первый же день выяснили, что оба несвободны и немедленно продолжили общаться – и немедленно подо мной разверзлась пропасть, куда рухнуло мое беззаботное, как оказалось, прошлое, мой покой, мои последние светлые грезы о будущем, а вместе с этим и большая часть жизни, которая с ее появлением вдруг стала выглядеть уродливой, дешевой и не имеющей смысла опереттой.
– Мы как Афоня и Катерина, – говорил я ей. – Интересное совпадение фамилий, кстати. Это же не бывает просто так… Только никуда ты за мной не прилетишь, конечно…
– Ну бозе, бозе, боозе! – кривлялась она, – это из какого опять твоего «Ералаша» или откуда там?
– Эх, страшно далеки вы от народа. Я говорю, хэппи энд дарит нам только кинематограф. А с тобой будет одна сплошная трагедия, я уверен.
– Это мне понадобится реабилитация, года на три. Вот и подумай, кто виноват?
И я покорно соглашался с очередной своей «виной» – нужно было еще сэкономить время, чтобы успеть выдумать комплименты на утро, чтобы не услышать «ты плохо меня похвалил» и извиняться потом еще до вечера.
Она была на десять сантиметров ниже и на двадцать лет младше. Ее глаза напоминали зимний Байкал – синие с прожилками льда. Бело-ледяного цвета были и ее волосы. Она переплывала озеро Абрау в обе стороны, получала четвертое высшее, читала до пяти книг одновременно, владела английским и немецким, ела за столом в каких-то немыслимых позах, «чтобы не терять растяжку», встречному бродяге могла вдруг отдать все имеющиеся наличные, уговорила свою редакцию отправлять ее иногда на войну делать репортажи – и не упускала возможность выложить фотографию в каске (я был почти уверен, что ради таких фотографий она туда и ездила); плакала под «Любэ», любила старинные монастыри, картинно и всегда напоказ обнимала березки. Часто и страшно бранилась, просила грязно называть ее в постели и никогда не принимала душ после соития.
Она писала мужу сообщения, лежа голой на мне, и врала мне, что одна, когда была с ним. Презирала свою родню – называла своего брата уродцем и с трудом выносила его детей, ненавидела отца, который бросил их, когда ей было семь, с трудом терпела вечно несобранную и неряшливую мать. Изводила меня молчанием до десяти дней из-за пустячной ссоры. Ее значительно менее яркие и успешные подруги в ее собственный день рождения выбегали из ресторана, потому что больше не могли слушать про ее победы и успехи. Она наклонялась надо мной с садистским любопытством посмотреть, из обоих ли глаз у меня текут слезы, которые я не мог сдерживать, когда в очередной раз сообщала мне о нашем скором разрыве.
Она так и не допустила меня до себя «окончательно». Это называлось «на ноль-восемь». Мы шутили, что следующий ее любовник будет не четвертый, а «три и восемь». Вечерами я раззадоривал ее скабрезными текстами, а она слала мне аудио своих долгих, долгих оргазмов. Иногда мне хотелось покончить с собой от всего этого, а она говорила «я слишком хорошо понимаю, что делаю», хотя степень нашей близости была как не у всех настоящих супружеских пар.
Мы жили в разных городах и виделись всего несколько раз за семнадцать месяцев. И все время, круглосуточно мы переписывались. Вместе мы просыпались, завтракали, работали, обменивались тоннами подарков, она слала сотни волнующих фотографий и видео, мы вместе засыпали, мы почти никогда не расставались. За полтора года в интернете мы прожили огромную, долгую семейную жизнь, полную страсти, нежности, ненависти, слез, проклятий и бездонного счастья. Да, в каком-то смысле она была моей настоящей женой. И с каждым днем становилась для меня все красивее, все желаннее и все невозможнее. При этом успевала ездить на экскурсии по Золотому кольцу, в командировки к мужу, преподавать, писать свои бесконечные новости, заставлять меня выбирать ей форму маникюра, выдумывать шутки для меня, позировать в пеньюаре с присланными мною розами, ночами ходить в бассейн и на кросс-фит и еще когда-то спать.
– Я могу спать на стуле. Я могу стоя коснуться ногой стены за спиной. Во время беременности я поправлюсь всего килограмма на четыре. Когда я раньше не успевала прочитать сто страниц в день, я не позволяла себе есть и могу не есть до девяти дней. Я плаваю как рыба, я могу бежать бесконечно. У меня три диплома, черт возьми, и будет четвертый. Я готовлюсь к серьезному экзамену по английскому в Лондоне… Ты не представляешь, какое сокровище у тебя в руках…
– А еще ты четыре года жила содержанкой в Крыму сразу после школы и не умела купить сметану, я помню. Куда мы идем ужинать?
Так мы чаще всего разговаривали, когда виделись, и потому невольно старались серьезно ни о чем не говорить, ожидая ночи. А ночью засыпали лишь под утро, по существу, не спали вовсе. Нам обоим очень нравилась наша всегда, впрочем, неполноценная и огненная телесная близость, которая только подчеркивала наступающую с рассветом пустоту и разобщенность во всем остальном.
Вместе с тем она пыталась или думала, что пыталась наладить отношения с мужем, заранее готовя меня к этому шагу. «А в апреле я буду тебе не верна», – однажды обронила она. Я не выдержал больше этой пытки и замолчал. На третий день она примчалась на бла-бла-каре «с пятью мужиками» – о чем, конечно, с каким-то дьявольским изуверством и точностью не преминула мне рассказать – и утром прислала с вокзала сообщение: «я здесь, у меня молоко и печенье собственного приготовления и больше никаких аргументов». Конечно, я наделся, что она приехала сказать «да» на мои несмелые, отчаянные, но искренние предложения, которых, впрочем, я сам больше боялся. Мы провели день в прогулках, ели уху, запивали розовым шампанским, она по телефону обсуждала с мужем детали ремонта, широко улыбаясь при этом и не особенно скрываясь от меня. И тем же вечером уехала восвояси:
– Да не хочешь ты жить со мной, ты хочешь расстаться и страдать. Да и полно красивых баб вокруг, ты же такой…
– Ты моя последняя, к несчастью. Мое «я тебя люблю» поживет подольше.
– Я просто хотела заглянуть в бездну. Ну вот, заглянула… А ведь у меня все было хорошо.
– Это у тебя все было хорошо?! Да тебя хватило на два дня, мужняя жена! На третий мы уже обсуждали встречу! Я триста раз задавал тебе вопрос: нужен ли тебе такой человек, и если нужен…
– Пойми, отец моего ребенка не может быть настолько… цветастым. Это исключено. Которая я у тебя? Сотая?
– Ну тогда надо расходиться…
– Зачем? Зачем расходиться сейчас, если можно потом?

Через неделю она написала «Я не могу жить без тебя. Я живу тобой». Через три недели она развелась с мужем, сохранив его фамилию, бросив мне между прочим «получается, что секса у меня теперь вообще не будет…» Еще через сколько-то дней она ушла «играть с друзьями в волейбол» – и сутки не отвечала на сообщения. Появилась утром с невозмутимым «не теряй меня, не ненавидь меня». Я сорвался на крик. Она слушала, слушала и вдруг оборвала: «ладно, это наш последний разговор. Я доделаю тебе английский, как обещала, но на этом все».

Спустя полгода или около того нашлись наконец действенные седативные таблетки, почти вернулся сон. Через год меня перестало подбрасывать по ночам над кроватью от внезапных кошмаров. Черная немая пустота, неотвратимо и страшно повисшая над всем после ее ухода, начала постепенно затягиваться пылью. Через полтора года я отправил ей последнее письмо, в котором кроме перечисления всех ее грехов обещал ей больше не писать, и слово сдержал. Через два года доброхоты, которые всегда найдутся в таких случаях, рассказали, что она вновь вышла замуж и уже родила. Через девять лет я набрался сил наконец удалить весь наш архив – фотографии, письма, файлы, звуки, хотя со дня последнего разговора никогда больше не возвращался к нему чудовищным усилием воли...
Через пятнадцать лет я умер.

2026 г.