Сады Олимпа, спасательная операция, III

Октябрина проснулась, ощущая состояние сродни тяжёлому похмелью. Она не знала, сколько проспала – в комнате не было ни часов, ни окон. Первым делом руки скользнули к животу, неосознанно проверяя небольшую округлость. Наверное, под одеждой её было бы не видно, но тактильно она уже ощущается. Лампа по-прежнему пускала по стенам цветные блики.
Дверь приоткрылась, и Ласточку будто прошила острая, душная волна – тело рефлекторно подбросило, сердце заколотилось, а ладони взмокли. Но вошла незнакомая женщина. Полноватая, низкорослая, с по-индейски большими чёрными глазами. Она несла в руках серебряный поднос.
— Тихо, тихо, это я.
Ласточка обернулась и приподнялась. Есть не хотелось. Её тошнило, и явно не из-за токсикоза.
— А где Кеттер? Почему не приходит?
— Ты ешь.
— Не хочется...
— А надо. — Женщина со вздохом присела на кровать и, взяв ложку, зачерпнула из миски куриный суп. — Давай.
— Не стану! — Ласточка инстинктивно подобралась, забившись в угол. Что это – очередная выдумка сумасшедшего лорда?.. Что в этом супе, интересно? Цианид? Стрихнин? Или бульон из костей приютских сироток?.. Ну, не может тут быть просто обед из просто супа! Не то место.
Женщина, похоже, угадала её мысли и отставила тарелку.
— Это просто обед, не бойся. Господин хочет, чтобы ты была здорова.
— Ну, раз хочет, то нафига он меня сюда приволок и переломал мне все кости? — логично возразила Октябрина. В суставах поселилась нудная, навязчивая боль.
— Ах ты, бедняжка, — вздохнула женщина. Она поднялась и вышла, напоследок печально покачав головой в пёстром платке. Дважды провернулся ключ. Ласточка поглядела на суп, но есть его всё равно было боязно.
Полчаса спустя заглянул Тари и как ни в чём не бывало принялся её осматривать. Ласточка тревожно следила за ним.
— Тари... когда вернётся лорд?
Врач не ответил.
— Когда он вернётся? — настойчиво повторила Октябрина, оттолкнув его руку со стетоскопом. Тари нахмурился.
— Не мешай мне, женщина.
— А что ты делаешь?
— Я слушаю твоё сердце. А ты его своими вопросами заглушаешь. И так плохо слышно.
Ласточка послушно притихла, и дождалась, пока он переключится на позвоночник. Врач бесцеремонно подтолкнул её, поворачивая на живот, и принялся пальпировать позвоночник, прощупывая каждый позвонок от основания черепа. Было больно.
— Когда придёт лорд Кеттер?
— Ох, ну, ты и упрямая!.. Скоро. Тихо! Не дёргайся...
Но Ласточка решительно сбросила его руки со своей спины и уселась, подтянув ноги.
— Тари. Я умру.
— Не говори глупостей. Вот, выпей.
— Ты не понимаешь. — Октябрина спокойно отодвинула кружку, подняв на врача серьёзные серые глаза. — Я не выдержу ещё одного сеанса. У меня сердце остановится. Снова.
— Что значит – снова? Тебя когда-либо оживляли?
Октябрина кивнула.
— Но это нева...
— Ты не экстенд.
— Не экстенд. Но я – шаман. И я не умею контролировать Силу. Послушай! — Ласточка поспешно ухватила его за руку, когда он развернулся. — Я знаю, что ты не поверишь, просто выслушай. Пока я сдерживаю её, но очень скоро она вырвется на свободу. Я чувствую. Так уже было, дважды, и я чуть не разрушила Парадайз. Если это произойдёт здесь – в здании тысячи людей, и они пострадают, а то и погибнут. И я вместе с ними... но это неважно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал.
— Да хватит! — Тари высвободил руку. — О, небо, чего я только не наслушался здесь, но такое – такое у меня впервые. Тебе бы книжки писать...
Раздался хлопок. Витражная лампа, жалобно звякнув, взорвалась разноцветной картечью, и комната погрузилась в темноту. А сама Ласточка вдруг смертельно побледнела, стиснула себе горло до синяков, раздирая ногтями кожу, и рухнула без чувств.
К тому времени, как Тари нащупал в темноте и включил фонарь, Октябрина успела завозиться и почти прийти в себя. Она захлопала отяжелевшими ресницами, взгляд обежал комнату (а точнее, маленький круг света) и, наконец, остановился на лице врача.
— Что случилось?
— Ты мне скажи. — Тари вздохнул и присел на краешек кровати. — Слушай, — тихо заговорил он. — Когда-то, когда я был маленьким, у меня был дядя, заклинатель слонов.
— Может, погонщик?
— Не перебивай. И погонщик тоже. Он служил при древнем храме, там, у нас на родине.
— А разве у вас на родине ещё водятся слоны? — всё-таки не удержалась Ласточка. Она попыталась приподняться, но Тари удержал её, надавив на плечо.
— Есть ещё на этой планете уголки, где массовая застройка невозможна, ввиду природных условий, — строго сказал врач. — И, да, там до сих пор ездят на слонах. Ездили. Потом я оттуда уехал.
— А храм?..
— Он давно заброшен, но иногда и в нём читают молитвы. Мой дядя прославился тем, что животные слушались его так, будто бы понимали человеческую речь. Потому его и прозвали заклинателем.
— К чему ты ведёшь?
Тари вздохнул.
— Однажды я сильно разозлил его, и... и неведомая сила разметала алтарь. Он был как ты.
— А что с ним потом случилось? — подозрительно осведомилась Ласточка.
— А потом его пристрелили.
— Класс, — фыркнула Октябрина.
— Слушай. У человека сил немного.
— И они есть?..
— Сама знаешь. Ты заклинатель, разберёшься. Но учти: я тебе не помогал. — Он выпрямился и, как ни в чём не бывало, достал телефон и набрал номер. — Замените лампу, она разбилась.
— Тари, стой!
— Удачи, женщина.
Как только Тари покинул комнату, Ласточка метнулась к столу. В темноте было трудно ориентироваться, да ещё донимала слабость, из-за неё Октябрина почти сразу повалилась на пол. И вскрикнула от боли – один осколок впился в колено, и ещё два – в основание ладони. Обмотав руку волосами, чтобы кровь не оставляла следы, Ласточка принялась осторожно ощупывать пол. Но осколки все были мелкие, и в качестве оружия совсем не годились. Впрочем, совсем скоро за дверью раздались шаги. Пришлось возвращаться в постель и надеяться, что её маленькую хитрость не вычислят по кровавому следу. Октябрина быстро натянула одеяло на самый нос и притворилась спящей.
Вошли двое, один встал у двери, охраняя, второй собрал погибший витраж пылесосом и водрузил на стол новый светильник – на сей раз с матерчатым, небьющимся абажуром. Потом подошёл к кровати. Ласточка старалась дышать глубоко и ровно, а раненую руку сунула под подушку, на случай, если кому вздумается откинуть одеяло. Пальцы нащупали осколок, маленький и скользкий от крови, он норовил выпасть и потеряться, но он был последней надеждой... на что? Нет, ну, вот, серьёзно – что она противопоставит двум здоровым мужикам, наверняка ещё вооружённым огнестрелом? Смешно.
— А это кто? Что-то я её не видал раньше.
— Да чёрт её знает. Оставь её, не сегодня-завтра сдохнет. Лорд потешится, и заменит её.
— Невзрачная какая-то. Зачем она господину? Он, вроде, покрасивше предпочитает.
— Ну, может, не господину, а госпоже, ей-то всё едино. Пошли уже, на каждого любоваться ещё...
Отчаяние порой толкает на безумные поступки. Заслышав про госпожу, которой, значит, «всё едино», Ласточка удостоверилась окончательно, что Тари был прав – пора. Вот сейчас, сию секунду. Другого шанса у неё не будет.
Сила плескалась внутри, но теперь она не согревала, не льнула к руке игривым котёнком. Теперь она жгла и распирала, угрожала вырваться, смести, разорвать. Внутри будто медленно, неотвратимо, назревала сокрушительная мощь, как волна цунами, неумолимо надвигающаяся на берег и готовая разбивать и утаскивать в океанскую бездну целые города. Осторожно замерев, Ласточка позволила ей чуть-чуть переплеснуться, словно мысленно приоткрывая клапан, как снижают давление пара в котле.
Взметнулся вихрь. Лампа погасла, с грохотом покатилась со стола, а сам стол опрокинулся, расколовшись пополам.
— Твою мать!.. Проклятая ведьма!..
В ладонях закрутился упругий сияющий шар, правда, это сияние не освещало, его, вообще, никто не видел кроме самой Ласточки. Шар вертелся всё быстрее, наматывая как клубок тонкие энергетические нити, и, наконец, стал большим, он уже не помещался в ладони, и от него нарастала боль в костях. И тогда Ласточка отпустила его на волю.
Он сорвался снарядом, и врезался в ближайшего противника, рассыпаясь мириадами искр, а электрик закатил глаза и повалился на пол.
— Ты его убила! — заорал второй, инстинктивно отпрянув к стене.
— Я не убиваю! Он скоро очнётся. А ты – уйди с дороги.
Сила не хотела подчиняться. Она бурлила внутри, клокотала, выжигала внутренности. Ласточка поднялась, откинув одеяло и сжимая в кулак раненую руку. По ладони сбегали кровавые ручейки, часто капали на палас. Голос дрогнул.
— Уходи. Мне тяжело её сдерживать. Пожалуйста.
— Я не...
— Беги!!
Ещё один шар сорвался, сияющим алым ядром устремился вглубь коридора. Ласточка бросилась за ним. Она успела пробежать почти весь коридор, потом силы кончились, и Октябрина едва успела распахнуть ближайшую дверь, чтобы ввалиться в неё и потерять сознание.

Лучик солнца щекотал веки. Ласточка вздрогнула и очнулась. Она лежала на полу, на мягком пушистом белоснежном ковре, на котором пятна крови смотрелись особенно эпично. Неосторожно потянув руку и сдёрнув застывшую коросту с ран, Октябрина поморщилась. Ковёр приятно грел обнажённую кожу. Ласточка огляделась.
Она находилась в спальне. Напротив, сквозь панорамное окно во весь простенок, в комнату неохотно сочились скудные зимние лучи, освещая белый туалетный столик, уставленный всевозможными баночками, бутылочками, коробочками, и заваленный украшениями, белый же спальный гардероб и, собственно, кровать. Кровать оказалась непомерно огромной, она была выполнена в форме сердца и занимала почти всю комнату. На ней вздымались облака кружев и пламенел алый шёлк простыней, оттеняя белизну ковра и чёрно-серебристую облицовку стен. К счастью, кровать оказалась пуста, но тут, как нарочно, из коридора донеслись шаги. Тяжёлая поступь и цоканье женских каблуков.
— Проклятье, — выругалась Ласточка и поспешно юркнула под кровать.
Какое-то время сверху доносились характерные звуки, заставляющие Ласточку по уши покраснеть, а кровать ритмично вздрагивала и сыпала на нос пылью. Октябрина зажала нос ладонью, смущённо размышляя, насколько этично сейчас было бы вылезти на свет и принести извинения. Может, этично, конечно. Но небезопасно – так уж точно.
Так она думала, пока что-то её не насторожило. Машинально, уши уловили почти незначительные изменения в голосе кавалера, а затем и голос подозрительно возвысился.
Скорее всего, тут бы Ласточка себя и выдала, но стоны страсти и стоны боли, увы, звучат одинаково. И она осталась лежать под кроватью, дожидаясь окончания свидания. А потом сверху донеслись хрипы и характерное бульканье вскрытой трахеи. Тут уж Октябрина вылетела из-под кровати как ошпаренная.
Мужчина лежал поперёк кровати, булькая распоротым горлом, и алая кровь почти сливалась с алым шёлком простыней. А женщина сидела, подобрав под себя ноги и поигрывая острым ножом-мизерикордией. Чтобы таким ножом вскрыть глотку, придётся очень хорошо постараться. Вспороть мягкие ткани несколько раз, как распарывают шов на одежде... Ласточку замутило. Убитый что-то прохрипел, протянул к ней руку и затих. Рука глухо стукнулась о край матраса. Женщина задумчиво нахмурилась.
— Я тебя не помню, — сказала она нежным, мелодичным голосом и задумчиво перекинула кинжал в изящных пальцах. Кровь замарала атласную белую кожу на бедре.
— Это потому, что мы не знакомы, — ответила Октябрина. — Дай мне уйти, и я тебя не трону. Ах, да, и платье.
Красавица зло свела брови.
— А больше тебе ничего не...
Ласточка вскинула руку, направляя Силу – рука онемела и пульсировала жгучей болью – и воздушный поток ударил в туалетный столик, расколов его напополам. Брызнули сверкающим дождём украшения, баночки и пузырьки раскатились по ковру, затерялись в ворсе.
— Быстро!.. — выдохнула Октябрина, почти умоляюще. Чем ей становилось страшнее, тем больше неистовствовала Сила внутри неё, тем сильнее разрывала внутренности, стремясь на свободу. Красавица взвизгнула и подскочила.
— Ведьма!.. Охра... — Балдахин обрушился, погребая её под собой, и она забилась в бархатных путах, как птица в силках. Ласточка быстро подхватила с пола ярко-синее бархатное платье, натянула. По счастью, у них оказался почти один размер, только было тесно в груди и плечах.
— Извини, — покаянно сказала Октябрина, подхватила широкий подол и выскользнула в коридор. В коридоре было пусто. Странно. Ласточке почему-то казалось, что тут полно народу. Спохватившись, она вернулась в комнату, быстро подошла к барахтающейся в балдахине красавице и сдёрнула с изящной шеи кулон с ключ-картой. Женщина забарахталась сильнее.
— Тихо. Не то напополам расшибу как этот стол. Понятно?
Никого расшибать, а тем более напополам, Октябрина бы, понятное дело, не стала. Но не всем же об этом сообщать. Красавица испуганно притихла, а Ласточка вернулась в коридор и закрыла дверь снаружи, предварительно прихватив с прикроватной тумбочки оба смартфона – её и убитого мужчины. Оглядевшись, быстро подбежала к неприметной двери в дальнем конце – выход на технические этажи. Здесь было темно как в подземелье, и так же холодно. Голый бетон обжигал босые ноги. Ласточка без сил опустилась на ступеньки. Голова бешено кружилась, во рту появился противный железный привкус, а боль горячо пульсировала во всём теле, в переломанных костях, в выбитых и раздробленных суставах. Сердце болезненно заходилось, в ушах стоял малиновый звон. Как в старые добрые времена, до колодца.
Один смартфон не удалось разблокировать, а вот со вторым повезло – он оказался совсем новым, видимо, на него ещё не успели установить пароль. Или, может, просто не хотели?.. Картинка-то на заставке была – нечёткая фотография незнакомой женщины с двумя детьми. Наверное, семья покойного. Ласточка вздохнула.
Она постаралась сосредоточиться. Фотографическая память, такая полезная в медицинской практике особенность разума, всегда работала безотказно, не подвела и сейчас. Перед мысленным взором возникло собственное предплечье, и рука Владимира, быстро выводящая цифры на бледной коже. Вот оно! Ласточка быстро набрала номер.
А по окончании разговора пришлось замереть, пережидая пульсирующие болевые вспышки. От звуков родного голоса сердце радостно заколотилось, и казалось, будто бы солнце заглянуло на тёмную душную лестницу, согревая своим теплом. Глаза переполнились слезами, Октябрина порывисто прижала смартфон к бешено колотящемуся сердцу, а потом сама не заметила, как поцеловала экран.
В коридоре загремели сапоги, и Ласточка замерла, сунув телефоны в карман платья. У одного она отключила звук, из другого просто вытряхнула батарею, чтобы он её не выдал. Впрочем, по ним ведь её легко отследить... если она будет дальше таскать их с собой.
Таким образом, с телефонами пришлось расстаться. Сапоги приближались, Ласточка поднялась, тут же врезавшись плечом в холодную стену, когда её пошатнуло, и побежала вверх по лестнице. Если на крыше она совершенно точно видела машины, то внизу неизвестно, что будет. Может, и подавно, тупик. Хорошо бы, не было здесь камер, но вряд ли лорд Кеттер распорядится снимать на себя компромат. В детстве ей часто снился кошмар, где она бежала по бесконечной тёмной лестнице. Пролёт за пролётом в угрожающей темноте, где все двери были наглухо закрыты, маленькие грязные окна не выбивались, лифты не работали, а последняя, нижняя лестница, заканчивалась глухим чёрным тупиком. И наверху, на последнем этаже, находилась её квартира, но в неё было нельзя, оттуда, из тьмы коммунального коридора, ползло нечто жуткое, нечто древнее, могучее, что-то, что во сто крат страшнее смерти...
В детстве это был очень частый кошмар. А теперь кошмар ожил.
Все эти месяцы пребывания в плену помнились смутно, обрывочно. Может, это местные врачи что-то сделали с её памятью, а может, и сама память блокировала пережитый ужас. Вспыхивали в душном омуте лишь разрозненные фрагменты – вот лицо Кеттера, склонившегося совсем близко, вот вгрызается в плоть раскалённый докрасна металл, с шипением и вонью приторного железа, сжигая ткани. А вот – лорд улыбается, тонкой холодной улыбкой, одному ему свойственной, поднося к лицу осклизлый кровавый комок, тошнотворно воняющий всё тем же сладковатым железом — «Смотри, как хорошо срезает, не находишь?.. Эти немцы настоящие мастера...»
Она бежала, почти летела по лестнице, задыхаясь и время от времени падая, но упрямо вставала и торопилась дальше. Некогда было останавливаться.
Последняя дверь оказалась вполне ожидаемо заперта. Ласточка без особой надежды отсканировала ключ-карту, но замок лишь сердито подмигнул оранжевым диодом и не открылся. Можно было спускаться обратно.
Кровь стучала в висках, а от энергичного движения, пусть непродолжительного, защемило сердце, и Октябрина осторожно опустилась на пыльные ступеньки, пережидая приступ. Погони не было слышно. Да и была ли она?.. Всё тут было так странно. И средневековая пыточная, и маньячка с мизерикордией, и оранжерея на крыше. Когда пожар в грудной клетке немного поутих, Ласточка заставила себя подняться. Её шатало, колени подгибались, каждый сустав вспыхивал нудной дёргающей болью. Скорее всего, долго она так не пробегает. Сила внутри лениво шевельнулась и притихла. Наверное, ждала сильных эмоций, но Ласточка слишком устала, чтобы злиться или бояться. Ото всего устала. Хотелось одного – вернуться домой и увидеть дорогих людей. Ну, и остановить этих убийц, конечно же.
Этажом ниже повезло – ключ подошёл. Наверно, он действовал только внутри здания. За дверью оказалась кухня. Большая, пропахшая рыбой и луком. На плите аппетитно булькал суп, в большой духовке румянились пироги. От этого немедленно свело желудок, но после такого долгого перерыва от еды она бы немедленно отключилась, и пришлось побороть соблазн. Ласточка только стянула из ящика в углу несколько морковок. На потом.
Тут дверь приотворилась, и застучали торопливые шаги по кафелю. Октябрина быстро огляделась – деваться было некуда. Тогда она нырнула под стол.
Шаги приблизились.
— ...И сколько можно повторять: госпожа не ест еду с глютеном! Где безглютеновая мука?!
Языковой гаджет идентифицировал язык как старый английский.
— Безглютеновой муки не существует... — буркнул второй голос.
— Что ты сказал?!
— Ничего...
— Приступай! Куда без перчаток!
Шаги застучали совсем близко. Ласточка вжалась в стену. Меня не видно, мысленно повторяла она. Я – часть этой стены... меня тут нет... я серая бетонная стена...
— А-а-а!.. Фредерико, тут кто-то есть!
Октябрина рванулась, но её перехватили за волосы.
— Пусти!
— Так-та-а-ак. — Фредерико оказался маленьким и худощавым, с аккуратными чёрными усиками. А держал её, в контраст, здоровенный детина с ручищами-молотами. И пребольно тянул за волосы при этом. — Вот, господин обрадуется, когда мы ему приведём его шлюху.
Сердце полыхнуло такой болью, будто в него вогнали нож. Глаза застлал кровавый туман, пальцы заледенели. Нет… нет, только не это! Она больше к нему не вернётся! Ни за что!
— Отпусти, придурок!..
— Тихо! Бешеная...
Она рванулась так, что здоровяк с трудом её удержал. Усатый перекинул ему молоток для мяса.
— На.
Ласточка ощутила удар в висок, но, то ли удар был нанесён неудачно, то ли бурлящий в крови адреналин не дал ей отключиться, но в тот момент она сделала единственное, что ей оставалось, а именно – извернулась, выдирая волосы, и вцепилась зубами в держащую её руку.
— Ах ты, психованная дрянь! — и здоровяк с размаху швырнул её об стол, с которого со звоном посыпались золочёные фарфоровые тарелки. Они разлетелись вдребезги, а Ласточка поспешно вскочила, яростно изворачиваясь и царапаясь об осколки.
— Я позову охрану, — сказал тогда усач и ушёл. Здоровяк зло вытер кровь о безупречно-чистый фартук. И вдруг осклабился.
— А знаешь, что? У меня есть отличная идея, чем мы с тобой пока займёмся.
Ласточка замерла.
— Не-а.
— Да-да.
— Нет!
— Именно да. — Здоровяк улыбнулся ещё шире и принялся расстёгивать джинсы.
Однако сладить с Ласточкой у здоровяка всё никак не получалось – она брыкалась, кусалась, царапалась, материлась, и отбивалась так яростно, что обездвижить её положительно не было никакой возможности. Наконец, он сумел заломить ей руку и завалить на стол.
— Пусти!
— Ой, подумаешь, какая краля выискалась... всего-то пару минут потерпеть.
— А, ну, теперь ясно, почему тебе с девками не везёт...
— Заткнись!
— Ни с пирогами не можешь управиться, ни с девками. Ты бы к нам в Парадайз, что ли, сходил, у нас там и сексопатологи есть...
— Захлопни пасть, стерва!
— Стой... не надо...
— Ага-а, сменила тон! Молодец.
— Я серьёзно. Лучше не...
В одно мгновение изнутри взвилась жаркая, удушающая огненная волна. От неё потемнело в глазах, и голова взорвалась болью. Ласточка ощутила, что теряет сознание. Вот это ужас – самым наипозорнейшим образом отключиться от страха в руках насильника!.. Ещё этого не хватало, успела подумать Октябрина, прежде чем провалиться в темноту.
...В ушах тоненько звенело, как после контузии. Сердце выстукивало чечётку. Воздуха не хватало критически. И что-то кололо в спину.
Она, извернувшись, сбросила с себя тело здоровяка, и сперва испугалась, но тут же заметила, что он дышит. Откуда-то пополз горький удушающий дым. Ласточка поспешно зажала нос рукавом и огляделась – горела облицовка. Рыжие язычки лениво облизывали панели «фартука», расползаясь по кухне. Октябрина вскочила и пнула здоровяка в бок.
— Вставай!
Тот сдавленно застонал. Она пнула ещё раз.
— Вставай, паскуда, задохнёшься! Пожар!
Реакции не последовало. Тогда Ласточка схватила со стола кувшин с лимонадом и от души плесканула на лицо здоровяку. Сработало – он вскочил, как ошпаренный, и потерянно на неё уставился.
— Беги отсюда, пожар!
— А?..
Ласточка, наклонившись, сорвала с толстого запястья браслет и кинулась к выходу, на ходу хлопнув кнопку пожарной тревоги. Раздался звон, а Октябрина, при помощи браслета, юркнула в первую попавшуюся дверь. И оказалась на балконе. Балкон оказался небольшим, нижним из трёх балконов, выступающих на фасаде. Вниз – три окна, пути нет. Вверх... можно было бы попробовать залезть, прикинула Ласточка. Здесь здание соединялось слитыми корпусами, и вправо, наискосок, шла вверх ещё одна тройка таких же балконов. Над последним из них таял в снегопаде аттик пентхауса. Если этот двухминутный Казанова видел, куда она убежала – а он видел наверняка – то её догонят. Поразмыслив, Ласточка завязала узлом широкий подол, чтобы не наступить на него, прикинула, как лучше залезть. В общем, потолки тут низкие, и следующий балкон совсем близко – вот его обледеневший карниз. Если подтягиваться – пальцы соскользнут по наледи, а тут не меньше сотни этажей вниз. Да и транспортные потоки внизу – несколько уровней, страшно представить, что произойдёт, если сверху кто-то прилетит – погибнет много людей. Значит, остаётся последний вариант: прыгнуть, чтобы достать чугунные прутья ограждения.
Ласточка осторожно влезла на обжигающий холодом тонкий чугун. Та-ак... одно точное движение – второго шанса не будет. Холодный ветер будто подгонял её, здесь, на высоте, он разгулялся настолько вольно, что грозил сдуть её с ограждения. Октябрина примерилась и быстро, не давая себе испугаться и передумать, распрямилась пружиной, отталкиваясь от заграждения и одновременно подпрыгивая как можно выше. В последний момент ноги соскользнули, и сердце пропустило удар. Но пальцы уже обхватили прутья, и Ласточка, подтянувшись, перевалилась через ограждение, а перевалившись, растянулась на шершавом бетонном полу. Сверху неслись снежинки, холодными иголочками успокаивая горящую кожу. Адреналин стучал в висках. Ещё один технический этаж – и она окажется на крыше, если, конечно, будет действовать осторожно и не сорвётся вниз. Хотя, если бы ей сейчас предложили выбор: прыгнуть с высотки или вернуться в лапы Кеттеру, она бы не раздумывала ни секунды, и прыгнула бы сразу.
...Просторная душная спальня, пыльные простыни, пляшущее пламя камина. Высокая худая фигура в нервном хороводе теней. Запястья накрепко примотаны к кровати, так, что под ремнями лопается кожа.
«Ну, как? Теперь ты потеряла свою честь?»
«Это ты её только что... потерял...»
«Я в курсе, что твой рыжий друг не брезгует секонд-хендом. Знаешь, он расстроился, когда мы пришили эту его шлюху... как бишь её звали... Ариадна?.. Аврора? Точно, Аврора...»
«Второй раз это тебе с рук не сойдёт.»
«Почему ты думаешь, что ты только вторая?.. Так, что, расскажешь мне, где скрывается Сэд?»
«Расскажу, куда тебе пойти.»
«Жаль возвращать тебя в пыточную, но ты сама меня заставляешь.»
«Надо же, какую власть я над тобой имею, оказывается.»
«Охрана! Этой – сорок плетей. Да, и привяжите её к столбу, как следует, она брыкучая. Не передумала?»
«Не передумала. И не передумаю.»