Пушкин Пинд Пиндар и Муза не пиндосов

(1)

Готовясь к уходу и завершая лирику каменноостровского цикла в островном корпусе мыслей о Роке, Пушкин 21 августа 1836 в молении о чаше написал:

Веленью Божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно.  ;
И не оспоривай глупца.

В черновике:

Призванью своему о Муза,—будь послушна[* 9]
Обиды не страшась, не требуя венца[* 10]
Толпы хвалы и [брань] приемли равнодушно[* 11]
И не оспоривай глупца[* 12]
1. а. О Муза, — ; приемля равнодушно
Хвалу и
б. Начато: О Муза, — приим<и> <?>
в. Святому жребию о Муза будь послушна
2. Изгнанья не страшась, не требуя венца
3.
а. Хвалу и брань [глупца] толпы приемля равнодушно
б. Хвалу то<лпы> ; приемли равнодушно
в. Хвалы и брань толпы приемли равнодушно
4. Начато: Не внемля

Но до этого было у Пушкина много обращений к Музе Аполлона – Эвтерпе и ее  подругам, часто озорных, шаловливых и шутливых :

 Вольтер! Султан французского Парнасса,
Я не хочу седлать коня Пегаса,
Я не хочу из муз наделать дам,
Но дай лишь мне твою златую лиру,
Я буду с ней всему известен миру.

А ты поэт, проклятый Аполлоном,
Испачкавший простенки кабаков,
Под Геликон упавший в грязь с Вильоном
Не можешь ли ты мне помочь, Барков?
С усмешкою даешь ты мне скрыпицу,
Сулишь вино и музу пол-девицу:
«Последуй лишь примеру моему». —
Нет, нет, Барков! скрыпицы не возьму,
Я стану петь, что в голову придется,
Пусть как-нибудь стих за стихом польется.

Нарисовал бы в нем я Кантемиру,
Ее красы… и рад бы бросить лиру,
От чистых муз навеки удалясь.
Но Рубенсом на свет я не родился,
Не рисовать, я рифмы плесть пустился.

Арист, поверь ты мне, оставь перо, чернилы,
Забудь ручьи, леса, унылые могилы,
В холодных песенках любовью не пылай;
Чтоб не слететь с горы, скорее вниз ступай!
Довольно без тебя поэтов есть и будет;
Их напечатают – и целый свет забудет.
Быть может и теперь, от шума удалясь
И с глупой музою навек соединясь,
Под сенью мирною Минервиной эгиды

Не любит он гулять по высотам Парнасса,
Не ищет чистых муз, ни пылкого Пегаса,
Его с пером в руке Рамаков не страшит;
Спокоен, весел он, Арист, он – не пиит.
Как древле Невскому герою,
Всегда, везде летела вслед?
Не сладострастия поэт
Такою песенкой поздравит,
Он лучше муз навек оставит!
Дай бог любви, чтоб ты свой век
Питомцем нежным Эпикура
Провел меж Вакха и Амура!

Взгляни: здесь круг твоих друзей;
Бутыль вином налита,
За здравье нашей Музы пей,
Парнасской волокита.
Остряк любезный! по рукам!
Полней бокал досуга!
И вылей сотню эпиграмм
На недруга и друга.
Ты, который на Радищева
Кинул было взор с улыбкою,
Будь теперь моею Музою!
Петь я тоже вознамерился,
Но сравняюсь ли с Радищевым?
Слезами счастья грудь прекрасной,
Счастливец милый, орошай;
Но, упоен любовью страстной,
И нежных муз не забывай;
Любви нет боле счастья в мире:
Люби – и пой ее на лире.
Но что!.. цевницею моею,
Безвестный в мире сем поэт,
Я песни продолжать не смею.
Прости – но помни мой совет:
Доколе музами любимый,
Ты Пиэрид горишь огнем,
Доколь, сражен стрелой незримой,
В подземный ты не снидешь дом,
Мирские забывай печали,
Играй: тебя младой Назон,
Эрот и Грации венчали.
А лиру строил Аполлон.
Хвала вам, чады славы,
Враги Парнасских уз!
О князь, наперсник Муз,
Люблю твои забавы;
Люблю твой колкий стих
В посланиях твоих,
В сатире – знанье света
И слога чистоту,
И в резвости куплета
Игриву остроту.

Веселый сын Эрмия
Ребенка полюбил,
В дни резвости златые
Мне дудку подарил.
Знакомясь с нею рано,
Дудил я непрестанно:
Нескладно хоть играл,
Но Музам не скучал.
Простите, девственные Музы!
Прости, приют младых отрад!
Надену узкие рейтузы,
Завью в колечки гордый ус,
Заблещет пара эполетов,
И я – питомец важных Муз —
В числе воюющих корнетов!

Нашел в глуши я мирный кров
И дни веду смиренно;
Дана мне лира от богов,
Поэту дар бесценный;
И Муза верная со мной:
Хвала тебе, богиня!
Тобою красен домик мой
И дикая пустыня.
Зовите на последний пир
Спесивой Семелеи сына,
Эрота, друга наших лир,
Богов и смертных властелина,
Пускай веселье прибежит,
Махая резвою гремушкой,
И нас от сердца рассмешит
За полной пенистою кружкой.
Пускай игривою толпой
Слетят родные наши музы;

Приди, певец мой дорогой,
Воспевший Вакха и Темиру.
Тебе дарю я лень и лиру;
Да будут Музы над тобой…
На Пинде мой сосед,
И ты от Муз укрылся,
Минутный домосед,
С пенатами простился!

Моя эпитафия
Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою,
С любовью, леностью провел веселый век,
Не делал доброго, однакож был душою,
Ей богу, добрый человек.
Послушай, муз невинных
Лукавый духовник:
Жилец полей пустынных,
Поэтов грешный лик
Умножил я собою,
И я главой поник
Пред милою мечтою;
Мой дядюшка-поэт
На то мне дал совет
И с музами сосватал.
Сначала я шалил,
Шутя стихи кроил,
А там их напечатал,
И вот теперь я брат
Бестолкову пустому,
Тому, сему, другому
Да я ж и виноват!
О Дельвиг! начертали
Мне Музы мой удел;
Но ты ль мои печали
Умножить захотел?

Но знаешь ли, о мой гонитель,
Как я беседую с тобой?
Беспечный Пинда посетитель,
Я с Музой нежусь молодой…

Анакреон, Шолье, Парни,
Враги труда, забот, печали,
Не так, бывало, в прежни дни
Своих любовниц воспевали.
О вы, любезные певцы,
Сыны беспечности ленивой,
Давно вам отданы венцы
От музы праздности счастливой,
Но не блестящие дары
Поэзии трудолюбивой.

Не спас ребенка Купидон:
Блюститель чести муз усердный
Его журил немилосердно
И уши выдрал бедняка;
Страшна Фон-Визина рука!
Вкруг философа седого
Девы пляшут и поют;
Он у времени скупого
Крадет несколько минут.
Вот и музы, и хариты
В гроб любимца увели,
Плющем, розами повиты,
Игры, смехи вслед ушли;

Вот кабинет уединенный,
Где я, Москвою утомленный,
Вдали обманчивых красот,
Вдали нахмуренных забот
И той волшебницы лукавой,
Которая весь мир вертит,
В трубу немолчную гремит,
И – помнится – зовется Славой —
Живу с природной простотой,
С философической забавой
И с музой резвой и младой…
Вот мой камин – под вечер темный,
Осенней бурною порой,
Люблю под сению укромной
Пред ним задумчиво мечтать,
"Вольтера, Виланда читать,
Или в минуту вдохновенья
Небрежно стансы намарать
И жечь потом свои творенья…
В отрадной музам тишине
Простыми звуками свирели,
Мой друг, я для тебя воспел
Мечту, младых певцов удел.
Питомец Муз и вдохновенья,
Стремясь Фантазии вослед,
Находит в сердце наслажденья
И на пути грозящих бед.
Минуты счастья золотые
Пускай мне Клофо не совьет;
В мечтах все радости земные!
Судьбы всемощнее поэт.
А вы, друзья моей прелестной музы,
Которыми любви забыты узы,
Которые владычеству земли
Конечно сон спокойный предпочли,
О мудрецы! дивиться вам умея,
Для вас одних я ныне трон Морфея
Поэзии цветами обовью,
Для вас одних блаженство воспою.
Внемлите же с улыбкой снисхожденья
Моим стихам, урокам наслажденья.
Но всё молчит; луна во тьме сокрылась
И вкруг меня глубокой ночи тень.
Но сон мой тих! беспечный сын Парнаса
В ночной тиши я с рифмою не бьюсь,
Не вижу ввек ни Феба, ни Пегаса,
Ни старый двор каких-то старых муз.
Благослови, поэт!.. В тиши Парнасской сени
Я с трепетом склонил пред музами колени:
Опасною тропой с надеждой полетел,
Мне жребий вынул Феб, и лира мой удел.
Страж верный прошлых лет, наперсник Муз любимый
И бледной зависти предмет неколебимый
Приветливым меня вниманьем ободрил;
И Дмитрев слабый дар с улыбкой похвалил;
И славный старец наш, царей певец избранный, [7]
Крылатым Гением и Грацией венчанный,
В слезах обнял меня дрожащею рукой
И счастье мне предрек, незнаемое мной.
И ты, природою на песни обреченный!

Ретивой Музою прославленный певец,
Гордись – ты Мевия надутый образец!
Но кто другой, в дыму безумного куренья,
Стоит среди толпы друзей непросвещенья?
Торжественной хвалы к нему несется шум:
А он – он рифмою попрал и Вкус и Ум;

И что ж? всегда смешным останется смешное;
Невежду пестует Невежество слепое.
Оно сокрыло их во мрачный свой приют;
Там прозу и стихи отважно все куют,
Там все враги Наук, все глухи – лишь не немы,
Те слогом Никона печатают поэмы,
Одни славянских од громады громоздят,
Другие в бешеных Трагедиях хрипят,
Тот, верный своему мятежному союзу,
На сцену возведя зевающую Музу,
Бессмертных Гениев сорвать с Парнасса мнит.
Вам оскорбленный вкус, вам Знанья дали весть —
Летите на врагов: и Феб и Музы с вами!
Разите варваров кровавыми стихами;
Невежество, смирясь, потупит хладный взор,
Спесивых риторов безграмотный собор…
Я говорил: "Не вечная разлука
Все радости уносит ныне в даль.
Забудемся, в мечтах потонет мука;
Уныние, губительная скука
Пустынника приют не посетят;
Мою печаль усладой Муза встретит;
Утешусь я – и дружбы тихой взгляд
Души моей холодный мрак осветит".
К чему, веселые друзья,
Мое тревожить вам молчанье?
Запев последнее прощанье,
Уж Муза смолкнула моя:
Напрасно лиру брал я в руки
Бряцать веселье на пирах
И на ослабленных струнах
Искал потерянные звуки…
Богами вам еще даны
Златые дни, златые ночи,
И на любовь устремлены
Огнем исполненные очи;
Играйте, пойте, о друзья,
Утратьте вечер скоротечный;
И вашей радости беспечной
Сквозь слезы улыбнуся я.
Но скрылись от меня парнасские забавы!..
Не долго был я усыплен,
Не долго снились мне мечтанья Муз и Славы:
Я строгим опытом невольно пробужден.
Уснув меж розами, на тернах я проснулся,
Увидел, что еще не гения печать —
Охота смертная на рифмах лепетать.
Сравнив стихи твои с моими, улыбнулся —
И полно мне писать.
Скажи, парнасский мой отец,
Неужто верных муз любовник
Не может нежный быть певец
И вместе гвардии полковник?
Беллона, Муза и Венера,
Вот, кажется, святая вера
Дней наших всякого певца.

Мой друг! неславный я поэт,
Хоть христианин православный.
Душа бессмертна, слова нет,
Моим стихам удел неравный —
И песни Музы своенравной,
Забавы резвых, юных лет,
Погибнут смертию забавной,
И нас не тронет здешний свет!
Ах! ведает мой добрый гений,
Что предпочел бы я скорей
Бессмертию души моей
Бессмертие своих творений.
Напрасно! Я влачил постыдной лени груз,
В дремоту хладную невольно погружался,
Бежал от радостей, бежал от милых муз
И – слезы на глазах – со славою прощался!

Вот и музы, и хариты
В гроб любимца увели;
Плющем, розами увиты,
Игры вслед за ним пошли.
Он исчез, как наслажденье,
Как веселый сон любви.
Смертный, век твой привиденье:
Счастье резвое лови;
Наслаждайся, наслаждайся;
Чаще кубок наливай;
Страстью пылкой утомляйся
И за чашей отдыхай!
Но долго ли меня лелеял Аполлон?
Душе наскучили парнасские забавы;
Не долго снились мне мечтанья муз и славы;
И, строгим опытом невольно пробужден,
Уснув меж розами, на тернах я проснулся,
Увидел, что еще не гения печать —
Охота смертная на рифмах лепетать,
Сравнив стихи твои с моими, улыбнулся:
И полно мне писать.
Как рано зависти привлек я взор кровавый
И злобной клеветы невидимый кинжал!
Нет, нет, ни счастием, ни славой,
Ни гордой жаждою похвал
Не буду увлечен! В бездействии счастливом
Забуду милых муз, мучительниц моих;
Но может быть вздохну в восторге молчаливом,
Внимая звуку струн твоих.
Друзья, в сей день благословенный
Забвенью бросим суеты!
Теки, вино, струею пенной
В честь Вакха, муз и красоты!
Эван, эвое! Дайте чаши!
Несите свежие венцы!
Невольники, где тирсы наши?
Бежим на мирный бой, отважные бойцы!
Любовник муз уединенный,
В с<ени пленительных> дубрав,
Я был свидетель умиленный
Ее [младенческих] забав.

На лире скромной, благородной
Земных богов я не хвалил
И силе в гордости свободной
Кадилом лести не кадил.
Свободу лишь учася славить,
Стихами жертвуя лишь ей,
Я не рожден царей забавить
Стыдливой Музою моей.

Нет, нет, другому свой завялый
Неси, прелестница, венок;
Ласкай неопытный порок,
В твоих объятиях усталый;
Но гордый замысел забудь:
Не привлечешь питомца музы
Ты на предательную грудь!
Неси другим наемны узы,
Своей любви постыдный торг,
Корысти хладные лобзанья
И принужденные желанья,
И златом купленный восторг!
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
Лети, корабль, неси меня к пределам дальным
По грозной прихоти обманчивых морей,
Но только не к брегам печальным
Туманной родины моей,
Страны, где пламенем страстей
Впервые чувства разгорались,
Где музы нежные мне тайно улыбались,
Где рано в бурях отцвела
Моя потерянная младость,
Где легкокрылая мне изменила радость
И сердце хладное страданью предала.
Забот и дум слогая груз,
Тогда ленюсь я веселее —
И забываю песни Муз:
Мне моря сладкий шум милее

II

Прошла молодость и поэт уже не шалит … меняются не только тон и интонация обращений к Музе, но сама мысль ….

Муза

В младенчестве моем она меня любила
И семиствольную цевницу мне вручила.
Она внимала мне с улыбкой — и слегка,
По звонким скважинам пустого тростника,
Уже наигрывал я слабыми перстами
И гимны важные, внушенные богами,
И песни мирные фригийских пастухов.
С утра до вечера в немой тени дубов
Прилежно я внимал урокам девы тайной,
10И, радуя меня наградою случайной,
Откинув локоны от милого чела,
Сама из рук моих свирель она брала.
Тростник был оживлен божественным дыханьем
И сердце наполнял святым очарованьем.

Бывало, что ни напишу,
Всё для иных не Русью пахнет;
Об чем цензуру ни прошу,
Ото всего Т<имковский> ахнет.
Теперь едва, едва дышу!
От воздержанья муза чахнет,
И редко, редко с ней грешу.
К неверной Славе я хладею;
И по привычке лишь одной
Лениво волочусь за нею.
Как муж за гордою женой.
Я позабыл ее обеты,
Одна свобода мой кумир,
Но всё люблю, мои поэты,
Счастливый голос ваших лир.
Так точно, позабыв сегодня
Проказы младости своей,
Глядит с улыбкой ваша сводня
На шашни молодых б<– >.
О ты, который воскресил
Ахилла призрак величавый,
Гомера Музу нам явил
И смелую певицу славы
От звонких уз освободил —
Твой глас достиг уединенья,
Где я сокрылся от гоненья
Ханжи и гордого глупца,
И вновь он оживил певца,
Как сладкий голос вдохновенья.
Избранник Феба! твой привет,
Твои хвалы мне драгоценны;
Для Муз и дружбы жив поэт.
Его враги ему презренны —
Он Музу битвой площадной
Не унижает пред народом;
И поучительной лозой
Зоила хлещет – мимоходом.
Ужель умолк волшебный глас
Семеновой, сей чудной Музы?
Ужель, навек оставя нас,
Она расторгла с Фебом узы,
И славы русской луч угас?
Не верю! вновь она восстанет.
Ей вновь готова дань сердец,
Пред нами долго не <увянет>
Ее торжественный венец.
И длянее любовник славы,
Наперсник важных Аонид,
Младой Катенин воскресит
Эсхила гений величавый
И ей [порфиру] возвратит

Под сенью хаты скромной,
В часы печали томной,
Была ты предо мной
С лампадой и Мечтой. —
В минуты вдохновенья
К тебе я прибегал
И Музу призывал
На пир воображенья.

Богини мира, вновь явились Музы мне
И независимым досугам улыбнулись;
Цевницы брошенной уста мои коснулись;
Старинный звук меня обрадовал – и вновь
Пою мои мечты, природу и любовь,
И дружбу верную, и милые предметы,
Пленявшие меня в младенческие леты,
В те дни, когда, еще незнаемый никем,
Не зная ни забот, ни цели, ни систем,
Я пеньем оглашал приют забав и лени
И царскосельские хранительные сени.

Но Дружбы нет со мной. Печальный вижу я
Лазурь чужих небес, полдневные края;
Ни музы, ни труды, ни радости досуга —
Ничто не заменит единственного друга.

Примите новую тетрадь,
Вы, юноши, и вы, девицы, —
Не веселее [ль] вам читать
Игривой Музы небылицы,
Чем пиндарических похвал
Высокопарные страницы —
Иль усыпительный журнал,

Вот Муза, резвая болтунья,
Которую ты столь любил.
Раскаялась моя шалунья,
Придворный тон ее пленил;
Ее всевышний осенил
Своей небесной благодатью
Она духовному занятью
Опасной жертвует игрой.
Не [удивляйся], милый мой,
Ее израельскому платью —
Прости ей прежние грехи
И под заветною печатью
Прими [опасные] стихи.
Ты будешь принужден взложить и шлем тяжелый,
И грозный меч хранить близ лиры оробелой.
Ни дочерь, ни жена, ни верный сонм друзей,
Ни Музы, легкие подруги прежних дней,
Изгнанного певца не усладят печали.
Напрасно Грации стихи твои венчали,
Напрасно юноши их помнят наизусть:

Великодушный грек свободу вызывал,
И ни единый друг мне в мире не внимал;
Но чуждые холмы, поля и рощи сонны,
И музы мирные мне были благосклонны.
Она летит на сладкий зов
Питомцев Муз и Аполлона,
И с нею часто при луне
Брожу вдоль берега крутого:
Но, друг, обнять милее мне
В тебе Овидия живого.
Так! Музы вас благословили,
Венками свыше осеня,
Когда вы, други, отличили
Почетной чашею меня.
Вот он, приют гостеприимный,
Приют любви и вольных муз,
Где с ними клятвою взаимной
Скрепили вечный мы союз,

Ты прав, мой друг – напрасно я презрел
Дары природы благосклонной.
Я знал досуг, беспечных Муз удел,
И наслажденья лени сонной,
Красы лаис, заветные пиры,
И клики радости безумной,
И мирных Муз минутные дары,
И лепетанье славы шумной.
Угрюмый сторож Муз, гонитель давний мой,
Сегодня рассуждать задумал я с тобой.
Не бойся: не хочу, прельщенный мыслью ложной,
Цензуру поносить хулой неосторожной;
Что нужно Лондону, то рано для Москвы.
У нас писатели, я знаю, каковы:
Их мыслей не теснит цензурная расправа,
И чистая душа перед тобою права.
Докучным евнухом ты бродишь между Муз;
Ни чувства пылкие, ни блеск ума, ни вкус,
Ни слог певца Пиров, столь чистый, благородный —
Ничто не трогает души твоей холодной.
На всё кидаешь ты косой, неверный взгляд.
Подозревая всё, во всем ты видишь яд.

Ты, детскую качая колыбель,
Мой юный слух напевами пленила
И меж пелен оставила свирель,
Которую сама заворожила.
Младенчество прошло, как легкой сон.
Ты отрока беспечного любила,
Средь важных Муз тебя лишь помнил он,

Кто дал Д<авыдов>у совет
Оставить лавр, оставить розы?
Как мог унизиться до прозы
Венчанный Музою поэт,
Презрев и славу прежних лет,
И Б<урц>овой души угрозы!

"Куда вы? за город конечно,
Зефиром утренним дышать
И с вашей Музою мечтать
Уединенно [и] беспечно?"

Другой пускай поет [героев] и войну,
Я скромно возлюбил живую тишину
И, чуждый призраку блистательныя славы,
[Вам], Царского Села прекрасные дубравы,
Отныне посвятил безвестной Музы друг
И песни мирные и сладостный досуг.
О боги мирные полей, дубров и гор,
Мой Аполлон ваш любит разговор,
Меж вами я нашел и Музу молодую,
Подругу дней моих невинную, простую,
Но чем-то милую – не правда ли, друзья?
И своенравная волшебница моя,
Как тихой ветерок иль пчелка золотая,
Иль беглый поцелуй, туда, сюда летая
Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует:
Они жрецы единых муз,
Единый пламень их волнует;
Друг другу чужды по судьбе,
Они родня по вдохновенью.

Я жду тебя. Тебя со мною
Обнимет в сельском шалаше
Мой брат по крови, по душе,
Шалун, замеченный тобою;
И муз возвышенный пророк,
Наш Дельвиг всё для нас оставит.

Стишки любимца муз и граций
Мы вмиг рублями заменим
И в пук наличных ассигнаций
Листочки ваши обратим…
О чем вздохнули так глубоко?
Не льзя ль узнать?

Я видел вновь приюты скал
И темный кров уединенья,
Где я на пир воображенья,
Бывало, музу призывал.
Там слаще голос мой звучал:
Там доле яркие виденья,
С неизъяснимою красой,
Вились, летали надо мной
В часы ночного вдохновенья!..

Тогда, в безмолвии трудов,
Делиться не был я готов
С толпою пламенным восторгом,
И музы сладостных даров
Не унижал постыдным торгом;
Я был хранитель их скупой:
Так точно, в гордости немой,
От взоров черни лицемерной
Дары любовницы младой
Хранит любовник суеверный.
Итак, любовью утомленный,
Наскуча лепетом молвы,
Заране отказались вы
От вашей лиры вдохновенной.
Теперь, оставя шумный свет,
И Муз, и ветреную моду,
Что ж изберете вы?
Свободу

Один в толпе вельмож он русских муз любил,
Их, незамеченных, созвал, соединил;

Благочестивая, смиренная душа
Карала чистых муз, спасая Бантыша,
И помогал ему Магницкой благородный,
Муж твердый в правилах, душою превосходный,
И даже бедный мой Кавелин-дурачок,
Креститель Галича, [Магницкого] дьячок.
И вот, за все грехи, в чьи пакостные руки
Вы были вверены, печальные науки!
Цензура! вот кому подвластна ты была!

О муза пламенной сатиры!
Приди на мой призывный клич!
Не нужно мне гремящей лиры,
Вручи мне Ювеналов бич!

Быть может, уж недолго мне
В изгнаньи мирном оставаться,
Вздыхать о милой старине
И сельской музе в тишине
Душой беспечной предаваться.

Еще ж одна мольба: вы слушали стократ
Стихи, летучих дум небрежные созданья,
Разнообразные, заветные преданья
Всей младости моей. Надежды и мечты,
И слезы, и любовь, друзья, сии листы
Всю жизнь мою хранят. У Авеля, у Фанни,
Молю, найдите их; невинной музы дани
Сберите. Строгий свет, надменная молва
Не будут ведать их. Увы, моя глава
Безвременно падет: мой недозрелый гений
Для славы не свершил возвышенных творений;

"Куда, куда завлек меня враждебный гений?
Рожденный для любви, для мирных искушений,
Зачем я покидал безвестной жизни тень,
Свободу и друзей, и сладостную лень?
Судьба лелеяла мою златую младость;
Беспечною рукой меня венчала радость,
И муза чистая делила мой досуг.
На шумных вечерах друзей любимый друг,
Я сладко оглашал и смехом, и стихами
Сень, охраненную домашними богами.

Зовут… Постой, постой; день только, день один:
И казней нет, и всем свобода,
И жив великий гражданин
Среди великого народа. [40]
Не слышат. Шествие безмолвно. Ждет палач.
Но дружба смертный путь поэта очарует. [41]
Вот плаха. Он взошел. Он славу именует… [42]
Плачь, муза, плачь!..

Ты обещал о романтизме,
О сем парнасском афеизме,
Потолковать еще со мной,
Полтавских муз поведать тайны,
А пишешь мне об ней одной…
Нет, это ясно, милый мой,
Нет, ты влюблен, Пирон Украйны!
Сатирик и поэт любовный,
Наш Аристип и Асмодей,
Ты не племянник Анны Львовны,
Покойной тетушки моей.
Писатель нежный, тонкий, острый,
Мой дядюшка – не дядя твой,
Но, милый, – музы наши сестры,
Итак, ты всё же братец мой.
Подымем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы, да здравствует разум!
Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!
Друзья мои, прекрасен наш союз
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Сростался он под сенью дружных муз.

С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;
С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел:
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты гордый пел для муз и для души;
Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.

Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты…

И первую полней, друзья, полней!
И всю до дна в честь нашего союза!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует Лицей!

О ты, певец, сей чудотворной девы,
Седой певец, чьи хриплые напевы,
Нестройный ум и бестолковый вкус
В былые дни бесили нежных муз,
Хотел бы ты, о стихотворец хилый,
Почтить меня скрыпицею своей,
Да не хочу. Отдай ее, мой милый,
Кому-нибудь из модных рифмачей.

Среди рассеянной Москвы,
При толках виста и бостона,
При бальном лепете молвы
Ты любишь игры Аполлона.
Царица муз и красоты,
Рукою нежной держишь ты
Волшебный скипетр вдохновений,
И над задумчивым челом,
Двойным увенчанным венком,
И вьется и пылает гений.

Любимец моды легкокрылой,
Хоть не британец, не француз,
Ты вновь создал, волшебник милый,
Меня, питомца чистых Муз, —
И я смеюся над могилой,
Ушед на век от смертных уз.
Себя как в зеркале я вижу,
Но это зеркало мне льстит.

Он любит песнь свою, поет он для забавы,
Без дальных умыслов; не ведает ни славы,
Ни страха, ни надежд, и тихой музы полн,
Умеет услаждать свой путь над бездной волн.
На море жизненном, где бури так жестоко
Преследуют во мгле мой парус одинокой,
Как он, без отзыва утешно я пою
И тайные стихи обдумывать люблю.
Вам Музы, милые старушки,
Колпак связали в добрый час.
И, прицепив к нему гремушки,
Сам Феб надел его на вас.

Читать хочу; глаза над буквами скользят,
А мысли далеко… Я книгу закрываю;
Беру перо, сижу; насильно вырываю
У музы дремлющей несвязные слова.
Ко звуку звук нейдет… Теряю все права
Над рифмой, над моей прислужницею странной:
Стих вяло тянется, холодный и туманный.
Усталый, с лирою я прекращаю спор,
Иду в гостиную; там слышу разговор
О близких выборах, о сахарном заводе;

С тоской невольной, с восхищеньем
Я перечитываю вас
И восклицаю с нетерпеньем:
Пора! в Москву, в Москву сейчас!
Здесь город чопорный, унылый,
Здесь речи – лед, сердца – гранит;
Здесь нет ни ветрености милой
Ни муз, ни Пресни, ни харит.

И стройные сады свидетельствуют мне,
Что благосклонствуешь ты музам в тишине,

Так, вихорь дел забыв для муз и неги праздной.
В тени порфирных бань и мраморных палат,
Вельможи римские встречали свой закат.

О, кто бы ни был ты: старик ли вдохновенный,
Иль юности моей товарищ отдаленный,
Иль отрок, музами таинственно храним,
Иль пола кроткого стыдливый херувим, —
Благодарю тебя душою умиленной.

Румяный критик мой, насмешник толстопузый,
Готовый век трунить над нашей томной музой,
Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной,
Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой.

Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея.
Феб, увидев ее, страстию к ней воспылал.
Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога;
Меж говорливых наяд, мучась, она родила
Милую дочь. Ее прияла сама Мнемозина.
Резвая дева росла в хоре богинь-аонид,
Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой,
Музам мила; на земле Рифмой зовется она.
Славная флейта, Феон, здесь лежит. Предводителя хоров
Старец, ослепший от лет, некогда Скирпал родил
И, вдохновенный, нарек младенца Феоном. За чашей
Сладостно Вакха и муз славил приятный Феон.
Славил и Ватала он, молодого красавца: прохожий!
Мимо гробницы спеша, вымолви: здравствуй Феон!
Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.
Ценитель умственных творений исполинских,
Друг бардов английских, любовник муз латинских,
Ты к мощной древности опять меня манишь,
[Ты снова мне] велишь.
Простясь с мечтой и бл<едным> идеалом,
Я приготовился бороться с Ювеналом,
Чьи строгие стихи, неопытный поэт,
[Стихами] перевесть я было дал обет.
Но, развернув его суровые творенья,
Не мог я одолеть пугливого смущенья…
[Стихи бесстыдные] прияпами торчат,
В них звуки странною гармонией трещат —
Так Пушкин простился с Музой…
Он просил её не оспаривать его = глупца…
подножья памятника … Нерукотворного

(2)

Самый греческий поэт из греческих (по выражению М.Л. Гаспарова)  в пифийской оде <«Этна»> ГИЕРОНУ ЭТНЕЙСКОМУ:

Муза,
Будь мне послушна
И пред Диноменом
В громе о награде победной четверни!
Слава отца — не чужая сыну.

и далее  в цикле пифийских муз:

Нынче стать тебе, Муза,
При муже, которого я люблю,
При царе Кирены, где добрые кони,
Чтобы в шествии Аркесилая
Взвеять ветер песнопений,
Воздаваемых чадам Латоны
И пифийской скале42.

Сдумавшись, соблюди Гомерово слово71:
«Дельный вестник —
Всякому делу великая честь».
Правою вестью и Муза возвеличена.

Феб для мужей и жен
Уделяет целение в тяжких недугах;
Феб угодному своему
Дарит лиру и Музу, влагает миролюбивую праведность;

Стяжавшего пифийский венок.
Медное небо
Не откроется перед ним, —
Но что прикосновенно для смертного племени,
В том исплавал он блеск до предельных берегов.

Но ни вплавь, ни впешь
Никто не вымерил дивного пути
К сходу гипербореев —
Лишь Персей,
Водитель народа,
Переступил порог их пиров,
Там стожертвенным приношением богу закалывались ослы,
Там длящимся весельям и хвалебным словам
Радуется Аполлон,
И смеется на ослиную встающую спесь,
Не чуждается их нрава и Муза:
Хоры дев, звуки лир, свисты флейт
Мчатся повсюду,
Золотыми лаврами сплетены их волосы

Муза моя,
Если голос твой сдан внаем,
Пусть он разное шумит, посеребренный,
Но теперь пред ним —
Лишь отец ли Пифоник, сын ли Фрасидей,
Чья двойная блещет радость и слава!

***
Пинд
Пиндар
Пиндосы

Пинд (греч. ;;;;;;) — это крупнейшая горная система Греции, которая протянулась примерно на 200 км с северо-запада на юго-восток. Она занимает западную часть Балканского полуострова, захватывая территории северной Греции и частично Албании (там находятся её северные предгорья). Пинд служит водоразделом между бассейнами Эгейского и Ионического морей

Пиндос — опосредованное заимствование из древнегреческого. Этимологически слово происходит от названия хребта Пинд. Пинд горы на западе Балканского полуострова, в северной части Греции и в Албании (северные предгорья). Самая крупная горная система Греции. В XIX в в Греции называли пиндосами выходцев из горных греческих районов.

***

Приложение

Трубе Лев Людвигович. «Олимп и Пинд и Фермопилы»
Кн. Остров Буян - Пушкин и география

Три греческих географических названия в стихотворении А. С. Пушкина «Восстань, о Греция, восстань…» встали рядом. Первое — Олимп — известно каждому, даже не изучавшему древнюю историю (хотя бы по выражению «олимпийское спокойствие»); второе — Пинд — требует, знания географии или истории; третье — Фермопилы — знакомо только хорошо знающим древнюю историю.
Греческую историю и мифологию А. С. Пушкин хорошо знал. Получив в Лицее классическое образование, имея в поэзии таких учителей, как, например, К. Н. Батюшков, он, естественно, широко использовал в своем поэтическом творчестве слова и образы древней классики, особенно в произведениях 20?х годов. Поэтому справедливо замечание автора книги «Пушкин и древности» А. А. Формозова, что «порой стихи Пушкина воспринимаются как перенасыщенные полузабытыми классическими образами»1. Но это относится не только к нему, а ко многим поэтам того времени, и в еще большей степени. Так, к 36 стихотворениям избранной лирики К. Н. Батюшкова, выпущенной издательством «Детская литература» (1973 г.), пришлось приложить словарь (около 200 слов) и еще несколько страниц примечаний.
Значительное место в поэзии и письмах А. С. Пушкина в 20-е годы занимала тема Греции, народ которой в это время боролся за свое освобождение от турецкого владычества. «Греция восстала и провозгласила свою свободу» (из письма от первой половины марта 1821 г. предположительно В. Л. Давыдову).
В общественной жизни того времени греческая тема не угасала, постоянно воскрешались образы Древней Греции в творчестве многих поэтов. Дух преемственности поэзии от древних греков до новых времен пронизывает пушкинское стихотворение «Рифма» («Рифма, звучная подруга…»).
Указанные три географических названия для поэта — олицетворение Греции, ее мифов и реальной истории. И много таких названий рассыпано в его произведениях — наименования и гор, и рек, и городов. Многие из них хорошо известны современному читателю, а ряд требует пояснений, тем более, что в примечаниях к произведениям А. С. Пушкина, даже в 10?томном академическом, не всегда комментируются или очень кратко — одним-двумя словами.
В книге «Тропа к Пушкину» Л. Боголепова, Н. Верховской, М. Сосницкой (М., 1974) в словаре к художественным произведениям поэта содержится около двух тысяч слов (мифологических и исторических имен, географических названий, понятий и других слов, редких и вышедших из употребления, но нет, например, названия Архипелаг, как в пушкинское время именовалось Эгейское море:
Вот верный брат его, герой Архипелага,
            Вот наваринский Ганнибал.
«Воспоминания в Царском Селе».
Архипелаг — от греческих архи — «главный», изначальный и пелагос — «море». Для древних греков это, конечно, было главное, изначальное море, их колыбель. Изобилующий островами Архипелаг со временем из собственного названия превратился в нарицательное имя, под которым стала пониматься группа островов (например, Малайский архипелаг).
Нет в словаре и названия реки Пеней, которое у Пушкина встречается в стихотворении «Рифма»:
Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея…
В этой строке заключен целый миф: нимфа Эхо безнадежно влюбилась в красавца Нарцисса и от неразделенной любви зачахла. Остался от нее один только голос, обреченный на вечные скитания.
А Пеней — главная (длина 240 км) из рек, протекающих полностью в пределах Греции. Стекая с восточных склонов Пинда, станового хребта страны, Пеней орошает житницу Греции — Фессалийскую равнину, которая почти со всех сторон замыкается горами. Среди них выделяется самый высокий в Греции и второй по высоте на всем Балканском полуострове горный массив Олимп (2911 м), обиталище богов, по древнегреческой мифологии, во главе с Зевсом-громовержцем.
Близ Олимпа находится очень узкий горный проход, ведущий из Фессалии, что расположена в южной части Греции, в ее центральную часть. Это ущелье называется Фермопилы, или Термопилы («Теплые ворота», здесь выбиваются горячие ключи). У северного входа в это ущелье в 480 году до н. э. произошло знаменитое сражение между греками и персами, одержавшими победу.
 
«И Пинда острые вершины…»
Пинд, вздымающийся меловыми утесами между Фессалией и Эпиром, считался у древних греков владением Аполлона, бога солнечного света, покровителя искусств. Но это не значит, что здесь находится Парнас — гора, местопребывание Аполлона и муз — покровительниц искусств, как утверждается в книге «Тропа к Пушкину». («Пинд — горный кряж в Греции, где находятся горы Парнас и Геликон, на которых, по представлению древних греков, обитали музы», с. 457).
А. С. Пушкин не раз обращался к образу Пинда, подчеркивая и его реальные черты: «И Пинда острые вершины…» (Мордвинову). Обращаясь к N. N. (В. В. Энгельгардту), с которым поэт познакомился на заседаниях «Зеленой лампы», называет его «ленивый Пинда гражданин».
А Парнас, как и Олимп, это отдельный массив (высотой 2457 м) к юго-востоку от Пинда. Название «Парнас» истолковывается как «храм». Кстати, у подножия Парнаса древние греки возвели храм Аполлона (Феба Блистающего, поскольку считалось, что он испускает солнечные лучи). Аполлон — символ поэтического вдохновения, а Парнас — это символ вершины творчества, к которой стремится поэт:
Где пасмурный Бешту, пустынник величавый,
Аулов и полей властитель пятиглавый,
             Был новый для меня Парнас.
«Кавказский пленник»
На Парнасе есть родник — Кастальский ключ, который неоднократно упоминается в стихах поэта. Свое название он получил по имени нимфы Касталии, которую разгневанный Аполлон, согласно мифу, превратил в этот ключ. Он обладал чудесным свойством: всякий, кто совершал в нем омовение, поэтически вдохновлялся.
Кастальский ключ волною вдохновенья
В степи мирской изгнанников поит.
«В степи мирской…»
Геликон (в переводе значит «спираль», «кольцо») — гора (высота 1749 метров), находится юго-восточнее Парнаса, в Беотии. Там, по мифологии, тоже обитал Аполлон с музами (ему и здесь древние греки поставили храм). Этот образ поэт также использует. В одном из своих ранних стихотворений он говорит:
…Как знать, и мне, быть может,
Печать свою наложит Небесный Аполлон;
Сияя горным светом,
Бестрепетным полетом
Взлечу на Геликон.
«Городок»
По древнегреческой мифологии, и на Геликоне есть ключ — Иппокрена, появившийся от удара копытом коня Пегаса:
Нет, не кастальскою водой
Ты воспоил свою камену[16];
Пегас иную Иппокрену
Копытом вышиб пред тобой.
«К Языкову». 1826 г.
В стихотворении «Батюшкову» А. С. Пушкин упоминает Иппокрену как символический источник поэтического вдохновения:
В пещерах Геликона
Я некогда рожден;
Во имя Аполлона
Тибуллом окрещен,
И светлой Иппокреной
С издетства напоенный,
Под кровом вешних роз
Поэтом я возрос.
С Геликона стекает Пермесский ручей, у которого, по верованиям древних греков, обитали музы — «пермесские девы», «пермесские царицы».
Когда постиг меня судьбины гнев,
Для всех чужой, как сирота бездомный,
Под бурею главой поник я томной
И ждал тебя, вещун пермесских дев… —
обращается А. С. Пушкин к одному из самых близких своих друзей — А. А. Дельвигу в стихотворении «19 октября».
Цариц ты любишь Геликона
И ими сам не позабыт…
«И. В. Сленину»
В стихотворениях поэта встречаются названия и других гор Греции — Пелион, Тайгет и Эта.
Пелион — гора (высотой 1651 метр) на полуострове Магнезия в Фессалии, которую, согласно мифу, вместе с другой горой, Оссой, гиганты безуспешно пытались взгромоздить на Олимп, чтобы штурмовать небо, но Зевс-громовержец выпустил одноглазых циклопов, вооруженных молниями и громами, и горы стали рушиться, земля раскалываться.
Плещут волны Флегетона,
Своды тартара дрожат;
Кони бледного Плутона
Быстро к нимфам Пелиона
Из аида бога мчат.
«Прозерпина»
В этих пяти строчках — комплект названий из древнегреческой мифологии: Флегетон — огненная река, окружающая подземное царство мертвых; тартар — самая глубокая часть его; Плутон — бог этого царства; аид — царство мертвых (а с заглавной буквы — его владыка, иначе Плутон); нимфы — божества, олицетворяющие силы и явления природы; Прозерпина — богиня преисподней, а также произрастания злаков и плодородия земли.
Тайгет — горный кряж на юге полуострова Пелопоннес, где, согласно мифу, Аполлон после изгнания его с Олимпа пас стада у царя Адмета:
Феб однажды у Адмета,
Близ тенистого Тайгета
Стадо пас, угрюм и сир.
«Рифма, звучная подруга…»
Эта — гора в Фессалии, на которой, по верованиям древних греков, сжег себя Геркулес (Алкид):
Се — ярый мученик, в ночи скитаясь, воет;
Стопами тяжкими вершину Эты роет…
«Из А. Шенье»
В стихотворениях А. С. Пушкина есть и другие греческие географические названия, в частности наименование моря Эвксин (понт Эвксинский — «море Гостеприимное», как древние греки называли Черное море за важное его значение в связях с Причерноморьем). Прославляя Россию, ее победы на Черном море, поэт писал:
И дале двинулась Россия,
И юг державно облегла
И пол-Эвксина вовлекла
В свои объятия тугие.
«Опять увенчаны мы славой…»
Неоднократно в стихотворениях А. С. Пушкина встречаются древние названия Англии — Альбион (по одному толкованию означает «гористый», а по другому — «белый») и Италии — Авзония (названа так по первым обитателям страны — авзонам). Эти названия стали поэтическими наименованиями этих стран: «Моря достались Альбиону», — замечает поэт в «Евгении Онегине»; «Сыны Авзонии счастливой слегка поют мотив игривый» (там же).
А вот знаменитый в Авзонии
Везувий зев открыл — дым хлынул клубом — пламя
Широко разлилось, как боевое знамя.
Земля волнуется — с шатнувшихся колонн
Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,
Под каменным дождем, под воспаленным прахом,
Толпами, стар и млад, бежит из града вон.
Эти стихи были навеяны картиной «Гибель Помпеи» К. Брюллова, талант которого поэт высоко ценил.
Упоминает он и древнее название Франции:
В Париже росс!, — где факел мщенья?
Поникни, Галлия, главой.
«Воспоминания в Царском Селе»
Не будучи на берегах Средиземного моря, силою своего поэтического воображения А. С. Пушкин передает яркие его картины:
Кто знает край, где небо блещет
Неизъяснимой синевой,
Где море теплою волной
Вокруг развалин тихо плещет…
«Кто знает край…»
Благословенный край, пленительный предел!
Там лавры зыблются, там апельсины зреют…
«К вельможе»
Или вот другой край Средиземноморья — на востоке его:
И в пустынях Палестины,
Между тем как по скалам
Мчались в битву паладины,
Именуя громко дам…
«Сцены из рыцарских времен»
Какая точная картина Палестины всего в двух строках!
А сколько дивных стихотворений он мог бы создать, побывав в тех краях?!
Но и наш уголок средиземноморской природы — южный берег Крыма поэт воспел в своих произведениях.
Затем последовал Кишинев в «благословенной Бессарабии», где еще недавно «…правил Буджаком (южной частью Бессарабии. — Л. Т.) паша с высоких башен Аккермана» («Цыганы»). Но вскоре «безрукий князь друзьям Мореи из Кишинева уж мигал» («Евгений Онегин». X песнь). Здесь А. С. Пушкин имеет в виду Александра Ипсиланти, возглавившего греческое восстание в 1821 году и потерявшего руку в сражении; восстанием он подавал сигнал в Морею — на полуостров Пелопоннес, где находился центр освободительного движения греков против турецкого владычества.
Успех национально-освободительной борьбы греческого народа во многом определили победы России над Турцией в районе Балкан, начиная со знаменитого Чесменского сражения в бухте Чесма (Чешма) острова Хиос в Архипелаге (Эгейском море) в 1770 году, когда русская эскадра из четырех линейных и семи других кораблей после перехода вокруг Европы наголову разбила 15 линейных и 70 других турецких кораблей, и «…средь чесменских пучин Громада кораблей вспылала» («Моя родословная»). В этом сражении отличился и дед поэта (по матери) И. А. Ганнибал: «Под Чесмою он распоряжал брандерами (зажигательными судами. — Л. Т.)… В 1770 году он взял Наварин» — порт на юго-западе Мореи («Начало новой автобиографии»). В том же году русские войска одержали крупную победу на реке Кагуле (левом притоке Дуная, впадающем в него близ южной границы Молдавии)[17]: «О, сколь он для тебя, кагульский брег, поносен! И славен родине драгой!» («Воспоминания в Царском Селе»). В честь этих побед русского оружия в парке Царского Села были установлены памятные колонны, воспетые поэтом, который при первой возможности посетил поле Кагульской битвы:
Чугун кагульский, ты священ
Для русского, для друга славы —
Ты средь торжественных знамен
Упал горящий и кровавый,
Героев севера губя… —
писал он в незаконченном стихотворении, представляя себе кровопролитное сражение, о котором «вычитал все подробности», и, когда проезжал мимо Кагульского поля, из уст его слетели стихи2.
О славных победах русского оружия поэт не раз вспоминал:
И многих не пришло. При звуке песней новых
Почили славные в полях Бородина,
На Кульмских высотах[18], в лесах Литвы суровых,
                Вблизи Монмартра…[19]
«Воспоминания в Царском Селе»
Повествовал Пушкин и о подвигах древнерусских героев, вспоминая при этом Кириаландию, как в старину называли Карелию, и еще раз Альбион:
Не видит он знакомых скал
Кириаландии печальной,
Ни Альбиона, где искал
Кровавых сеч и славы дальной…
«Вадим»
Среди таких стихотворений и написанное, как говорится, на тему дня «Наполеон на Эльбе». Остров, с которого в 1815 году бежал Наполеон, представляется поэту мрачным: «Над мрачной Эльбою носилась тишина…»
Наконец, отметим еще одно название — Гаргафия, связанное с неосуществленным намерением Пушкина написать поэму на сюжет «Метаморфоз» Овидия.
Во время пребывания в Кишиневе, «перечитывая на святках Овидиевы «Метаморфозы», он особенно был поражен легендою об Актеоне, провинившемся перед богами лишь тем, что увидел то, что не должен был видеть простой смертный. Все точно так, как Овидий и сам говорил о себе. И богиня Диана, превратив неосторожного охотника в оленя, лишила его тем самым человеческого языка, а собственные его собаки затравили несчастного. Пушкина это совпадение взволновало, и он тотчас набросал короткие строки — начало поэмы, следуя за „Метаморфозами“»:
В лесах Гаргафии счастливой
За ланью быстрой и игривой
Стремился долго Актеон.
Уже на темный небосклон
Восходит бледная Диана,
И в сумраке пускает он
Последнюю стрелу колчана.
Что же такое Гаргафия? Это, по Овидию,
…дол, что сосной и острым порос кипарисом…
В самой его глубине скрывалась лесная пещера, —
Не достиженье искусств, но в ней подражала искусству
Дивно природа сама. Из туфов легких и пемзы,
Там находимой, она возвела этот свод первозданный…
Гаргафия находилась в Средней Греции, в области Беотия.
Поэму на Овидиев сюжет А. С. Пушкин не сочинил, но написал замечательные стихотворения, связанные с судьбой изгнанника Овидия, с которой он сравнивал свою судьбу:
Овидий, я живу близ тихих берегов,
Которым изгнанных отеческих богов
Ты некогда принес и пепел свой оставил.
«К Овидию»
Твой глас достиг уединенья,
Где я сокрылся от гоненья…
«В стране, где Юлией венчанный»
Эти стихи сам он очень высоко ценил. Недаром брату Льву писал: «Каковы стихи к Овидию? душа моя, и «Руслан», и «Пленник», и «No?l», и все дрянь в сравнении с ними» (письмо от 30 января 1823 г.)