Незваный гость

  - Выыы-стрел! - во влажном воздухе сгущающихся сумерек, громко разнёсся, промеж желтеющих деревьев лесопосадки, возглас. И затем, резко, громогласный грохот сотряс, обдуваемую ветром, тишину вокруг, сопровождаемый яркой вспышкой пламени обжигающих искр из ствола, разлетающихся в стороны. И только красная точка трассера в донной части снаряда улетела куда-то вдаль, в темнеющие на горизонте облака.
  Ствол орудия, неукротимым разгорячённым движением, резко «откатился» назад, и после, уже медленнее, под воздействием «накатника», сдвинулся вперёд и вернулся в прежнее положение. И вместе с тем, из казённой части ствол, вылетела назад дымящаяся горячая стреляная гильза снаряда калибра сто миллиметров.
  Вылетела, и ударилась в землю. Тут же подбежал Колян «Дворжич», резким движением подхватил её руками и откинул в сторону, повернулся назад, взял новый снаряд с ящика «первой подачи», и одним резким движением, приноровившись только не промахнуться взрывателем на конце снаряда, снова зарядил пушку.
  Клин-затвор с тяжёлым лязгом поднялся, захлопнулся, и Митяй прильнул к окуляру прицела, с надвинутым на голову включённым фонариком. Потом снова посмотрел на жидкостный уровень, немного подкрутил, медленным и плавным движением, ручку управления наводки, но уже гораздо быстрее, чем в первый раз, и тем самым восстановил наводку орудия.
  Не отрывая глаз от прицела, он коротко сообщил по рации своему командиру в блиндаж: «наведён, готов». Андрей «Санлайт», командир расчёта, сидел в блиндаже, на рабочем месте «вычислителя», и услышав сообщение от Митяя, ответил: «Принял». И в том же радиосообщений, следом, произнёс: «Огонь».
  Митяй снова громко прокричал: «выстрел», и обернувшись посмотреть, что никто, ни зарядный, ни техник, не стоят позади затвора, нажал вперёд на рычаг спуска. И снова огромная сто миллиметровая махина в считанных сантиметрах от него, извергнув облако пламени и дыма, с неимоверной силой подалась рядом с ним назад, что даже земля под его ногами дрогнула. Снаряд снова улетел к своей цели.
  Это была обычная вечерняя работа по «дежурным» целям, которую парни отрабатывали каждый день. Да и каждое утро, также, такие «дежурные» цели надлежало «накрывать» парой снарядов, создавая тем самым так называемый «беспокоящий» противника огонь.
  А раннее утро с каждым днём становилось всё холоднее, приближая окружающие потрёпанные боями поля и лесопосадки к зиме. Деревья в этих посадках, пока ещё, по большей части, стояли в своих зелёных нарядах, и только некоторые породы деревьев, или слабые представители флоры, уже не то, что пожелтели, а, как будто, наполовину избавились от своего одеяния. Но главное, продолжающиеся периодически, осенние дожди, всё больше и больше размягчали чернозём под ногами, от чего передвигаться на их пятачке огневой позиции с каждым новым днём становилось всё сложнее и сложнее.
  И так же тяжело было «Уралам», грузовикам, которые почти каждую ночь привозили сюда снаряды, пробираясь по разбитым дорогам, а то и без них. А везти надо было, огневой работы было много, и от такой работы в яме рядом с пушкой накопилась целая гора стреляных гильз. Шутка ли, до ста выстрелов приходилось на день, особенно когда работали по «корректуре».
  Сетка-рабица от кровати, брошенная на дно ямы под казённой частью орудия, давно уже не спасала, и ноги бойцов в резиновых сапогах проваливались по щиколотку в жирную липкую грязь, мешая движениям, и поминутно грозя засосать в свои недра любой случайно упавший в неё предмет.
  В этот вечер «дежурная» цель была крайняя, и Митяй, Колян, и Зухран, в быстром темпе замаскировали орудие, и убрались восвояси в свой блиндаж, греться у печки. И только уходя, Митяй, с подаренным «штурмами» тепловизионным прицелом в руках, задержался на минутку, чтобы посмотреть на север, и вдалеке увидеть пламя пожаров. Там горели многоэтажные панельные дома большого города, Бахмута. Этот город следовало захватить, но при этом приходилось его разрушать, уничтожая укрепления противника. С этим Митяй ничего не мог поделать.
  Да, не так он рассчитывал ожидать приближения нового 2023-го года. За последние пять лет, сидя в колонии строгого режима за убийство, как говорят «по пьяной лавочке», зимой он полюбил посещать «сушилку», где было невероятно тепло, пристрастился «передачами» закупать компоненты для тортов и салатов к новогоднему столу, из которых всем отрядом готовили новогодние кушанья и сладости.
  Он быстро отогнал эти мысли, как уже часто поступал, ведь, всё же, он решился на этот поступок, и отозвался на призыв частной военной компании, записался в «к-проект», чтобы через контракт с компанией, через войну, заслужить себе помилование, как и все они, как и весь артиллерийский расчёт, все пятеро.
  Митяй тяжело вздохнул, закурил, и пошлёпал, поскальзываясь, по лужам в сторону блиндажа, где чуть не упал на последних двух ступенях, изрядно измазанных грязью.
  Снова начал лить дождь. Он шёл всю ночь, и от того, утром было вдвойне неприятно выходить работать. По крайней мере так думали Колян, Зухран и Семён. Семён, он же «Сёмка», вместе с Зухраном, должны были ещё дочистить и «дооснарить» снаряды, что им очень не хотелось делать этим промозглым сизым утром. Как, в прочем, и в любой другой день.
  А с Коляном их объединяла статья. Статья за сбыт психоактивных веществ, и общее нежелание работать. Но в частной военной компании умели мотивировать не только деньгами и помилованием, но и жестокими расправами над теми, кто «отлынивал» от работы. И поэтому, как им не хотелось, но всё же приходилось работать, ещё и с помощью напоминаний Митяя.
  Митяй, в этом плане, немного брал на себя командирской работы, потому что имел в себе силу, в отличие от Андрея. Но Андрей был в разы умнее всех вместе взятых, и поэтому на должность вычислителя и командира подходил больше всех. Всё-таки высшее образование давало о себе знать. Если бы не тот неудачный репост какой-то крамольный, антигосударственной статьи в интернете, не было бы у него уголовной статьи, а за тем и тюремного срока за это. Но Андрей уже давно перестал думать об этом.
  Человек ко всему привычен. Когда что-то происходит на протяжении долгого времени, даже вот такая вот работа, на ветру и под дождём, в сырости и мокрыми руками, в дыму и гари, по локти в «солярке» и масле, к этому можно привыкнуть. Но снова, как уже бывало, ближе к вечеру, расчёту приказано «перекатиться» на новую позицию. А как известно, переезд - как два пожара, а в артиллерии - как все десять.
  Снова копать, пилить, таскать, без отдыха, почти без еды, ибо некогда. А ещё и стрелять, когда надо будет. В первую очередь надо будет собрать всё имущество, ничего не забыть. На новой позиции вырубить деревья, и окопать орудие, которое позже будет ориентировать кто-то из начальства. Либо «Доберман», либо «Острый», приедет с буссолью, а наводчик будет ему помогать.
  Остальные же так и будут дальше копать и пилить, а как только орудие будет установлено и сориентированно, могут дать очень мало времени для подготовки позиции, для откапывания ямы первой подачи снарядов, погребков, и прочего.
  А про блиндаж вообще никто и думать не будет. И первые дни работы будут самыми тяжёлыми, а отдыхать они будут, в лучшем случае, под навесом, под каким-нибудь кустом, ведь крайне редко так везёт, что позиция оказывается рядом с населенным пунктом, где есть глубокие подвалы и погреба, в которых можно организовать себе жильё.
  Так или иначе, но весь следующий день, а за ним ещё один, работа неустанным колесом прокатывалась по ним, испытывая их фантазию на подбадривание самих себя. Но вот ругательных проклятий, и по поводу работы, и погоды, и проклятой этой войны, в те дни было ими использовано сверх всякой меры.
  - Андрюха! - громко произнёс Колян Дворжич, засыпая песок в очередной длинный ящик из под реактивного снаряда, - короче, мы с пацанами решили, вот эти длинные ящики выложим на крышу, поверх них, поперёк, брёвна, вон те, и всё. Устали мы, вторые сутки как почти без передыху работаем. Да и в магазин нам надо, моя очередь, кстати. Надо день-два передохнуть, уже стрелять начали, а пацаны снаряды не успевают оснаривать, ржавых много, долго чистить приходится. Короче, сверху полиэтиленом накрою, песочком присыпем, ветками закидаем, не видно будет. Понял, нет? – проговорил Колян несколько развязно, и сплюнул в сторону, потому как у него снова застрял песок про меж зубов.
  Андрей в это время сколачивал себе столик для рабочего место вычислителя внизу, внутри уже почти доделанного блиндажа, и не совсем ясно слышал Коляна. Тут же был Митяй, он приделывал дверь к входу в блиндаж, и поэтому отчётливее слышал, как сверху с ними говорил Колян. От того и ответил за Андрея:
  - Это что вы удумали? А как по нам снаряд прилетит? Не знаю, но минимум три наката надо, чтобы хотя бы 122-ой выдержал. И брёвна, те, что притащили, это ветки какие-то, а не брёвна. Хотя базара нет, в магазин тоже надо, всё позаканчивалось. Слушай, ну наверное… - Митяй задумался, и на время перестал делать свою работу. Посмотрел наверх, на Коляна, Зухрана и Семёна не было видно, они, наверное, сидели у себя за ящиками, намывали снаряды, или курили, или спали, чёрт их знает, подумал Митяй, - я наверное за Андрея скажу, он согласится со мной, что можно на денёк на твою поездку прерваться, разобраться со снарядами и позицией. Блиндаж пока так оставить. Так-то он под крышей, толщину никто проверять не будет. Им главное, чтобы мы работали, стреляли. Так что давай, доделывай тут, печку установим, и будем запрос отправлять, чтобы тебя забрали в магазин со следующим Уралом.
  - Ну вот и я про то, - сказал Колян, и продолжил махать лопатой, но уже медленнее, и брал песка уже меньше.
  От этих мыслей работать хотелось всё меньше. Зухран и Семён действительно спали. Они только начали чистить снаряды, но сделав десять из пятидесяти, остальные оставили на потом, положив рядом с собой самые ржавые, дескать, они работают, но эта партия особенна плоха, если что.
  Андрей конечно возмущался, у него должно было всё быть как положено, и блиндаж в три наката, и позиция оборудована. Но ему всегда было непросто спорить сразу со всеми, а не только с одним или двумя. А все теперь были объединены нежеланием перерабатывать, и побороть их такую коалицию, было делом слишком сложным, если не прибегать к крайним мерам, чего Андрею очень не хотелось.
  Единственное, от чего они не могли отказаться, и не могли на это жаловаться, так это стрелять из их пушки. Эта работа была первоочередная, и отказ от неё, практически был равносилен смертному приговору. Это понимали все, и в этом понимании, работу свою делали дружно и споро.
  В следующую ночь, когда очередной Урал привёз снаряды, на нём же Колян уехал на ПВД (пункт временной дислокации), в ещё не до конца уничтоженное село, где ещё была кое какая жизнь. Там можно было помыться, постираться, и работал магазин.
  Множество существовало схем, по которым можно было покупать в магазине продукты, ведь «на руки» «кашникам» денег не давали. Но плохо было то, что не все понимали, что продавцы магазинов, иногда, были связаны со службой собственной безопасности компании, и, продавая «недалёким» сотрудникам алкоголь, тут же «сдавали» их, за вознаграждение, в СБ компании.
  Колян, обычно, был осторожен, и такие вещи предусматривал. Но в тот день, на ПВД, он почувствовал в теле и в мышцах, а главное в голове, именно ту усталость и напряжение, которые когда-то, в прошлом, на воле, снимал ста граммами водки. Не то, чтобы он становился пьяный, просто тогда он подумал, что это поможет ему, и его товарищам расслабиться, и работать с новыми силами дальше.
  Но просчитался, и это «несчастная» бутылочка в пол-литра, стоила ему нескольких зубов, два дня в холодной яме, минус к зарплате, и, главное, этот «залёт» теперь закрывал поездку на ПВД для всех работавших расчётов. И таким образом, Колян «подставил» не только себя, но и всех парней артиллеристов. Жизнь теперь будет только на позиции, питание только пайками, которыми, к слову сказать, компания снабжала с избытком, и привозной бутилированной питьевой водой.
  Понурый, и побитый, в грязной одежде, без продуктов, Колян вернулся на свою позицию, где уже начали подозревать неладное, и, наверное, не так бы сильно расстроились, если бы узнали, что Колян по дороге обратно попал под обстрел, и его за «задвухсотило», нежели от той новости, которую он им рассказал.
  Андрею даже показалось, что Сёмка, как будто бы, всплакнул, ибо тот не представлял свою жизнь без молотого заварного кофе. Митяй искренне, «от души», обматерил Коляна, и хотел было приложить его кочергой по спине, да тот успел выбежать на улицу, и ждал там под дождём, пока Митяй остынет.
  Андрей же, только тяжело вздохнул, и в мыслях своих, в очередной раз произнёс: «Ну, теперь живём так» - так же, как и думал прежде, когда получил срок, когда поехал в лагерь, и когда попал в компанию, на войну. В самом моменте изменения своего положения, он тяжело принимал новую реальность, но очень быстро к ней привыкал. В отличии от своих «наркоманов», как он называл своих снарядных и техника, которые ко многому были привыкшие, но очень любили поныть, и посетовать на свою судьбу, на постоянную тяжёлую работу, и то и дело пытались работу саботировать, лениться, или вообще ничего не делать. И только мечтали о вкусной еде из магазина, о нормальных сигаретах, о бабах, и всё считали дни до конца срока полугодичного контракта, по окончании которого получат долгожданное помилование, и поедут домой, и там наслаждаться запретным.
  Ещё день дождя, и погода обрадовала их солнечными, но ветренными, деньками. Оранжевое солнце, хоть с каждым днём всё ниже прижималось горизонту, удивительным образом продолжало ещё греть, что было непривычно для мужиков, которые, в основном, прибыли с севера. Да и листва с деревьев не хотела так быстро облетать, продолжая шелестеть на ветру, и маскировать их позицию, что было очень даже кстати, ведь маскировочная сетка у них была одна, и та на орудии.
  Пребывая ещё в некотором расстройстве, правда, по большей части из-за, казавшегося тотальным, контроля службы безопасности, работать мало кто хотел, если только Андрей, как самый ответственный. Но у него было и так много забот: быть всё время на связи со штабом, следить за расходом всего что ни есть на позиции, определять работу и дежурства, и прочее. Кстати, дежурить тоже никто особо не хотел, и здесь даже у Митяя он не мог найти поддержки. Тот тоже порядочно устал, и по-дружески уверял Андрея, что всё они успеют, и всё будет хорошо.
  Таким образом, всё откладывались на неопределённый срок некоторые важные вещи по устройству лагеря. Андрей мог бы и сам взять, и лопату, и пилу, и сделать этот накат на блиндаж из брёвен, выкопать ещё один погребок. Но на его беду, на рацию никто садится не хотел, да и кроме Митяя никто не умел. А Митяй ещё и наводчик, у него своих обязанностей хватает.
  Всё это плавно превращалось в какое-то тягучее перекладывание и откладывание важных дел, что сильно нервировало Андрея Санлайта. И то, что сама позиция была полностью подготовлена, и работала уже который день, не сильно ему помогало, и не облегчало его чувств. И он только раздражённо посматривал на свой расчёт, не понимая, как до них не доходит, что в случае чего, им же хуже будет.
  И нельзя сказать, что они были «необстрелянные». Прилетали и мины, и снаряды, и, порой, даже очень близко. Один раз даже попали рядом с пушкой, и если бы в тот момент работали, то могло кого-то и ранить, может даже и убить. Из-за того «прилёта» пришлось перекатиться на предыдущую позицию.
  А рассказы все, когда попадали снаряды в блиндаж, или сбрасывали квадрокоптеры противника гранату, и кого-то ранили, а то и убивали? Как будто бы не говорили об этом, и никто не знал, что так бывает, и надо быть осторожнее и работать.
  Это было весьма странно, ведь, с другой стороны, парни так переживали за свою жизнь, каждый раз быстро убегали после работы обратно в блиндаж. Или как они сильно волновались, когда разрывы «прилётов» особенно близко подбирались к блиндажу. Да много ещё чего странного за ними водилось.
  Странные люди, жертвы порока, проигравшие психоактивному веществу, безвольные люди, думал иногда о них Андрей. Иногда, ему было даже жалко их. Он, вроде как, считал себя выше и умнее их, но, когда они «включали» свою природную дикую силу, ему сложно было им противостоять, практически невозможно. И приходилось уступать. И поэтому, терпел, и только надеялся, что пронесёт, и в следующий раз, при следующем «перекате», позиция будет лучше, времени будет больше, с погодой опять же повезёт.
  Думал так Андрей, сидя «по-турецки» на широкой палати, которую сколотили из досок, и застелили спальниками, за своим маленьким рабочим столиком, с небольшим фонариком над ним. На столике лежали боевые журналы, а рядом, на полке, большая рация для связи со штабом, рабочий телефон «на зарядке».
  Думал, и глядел на свой расчёт. Парни лежали сейчас каждый на своём месте, уткнувшись в свои личные телефоны, которые, на самом деле, нельзя было иметь в компании. Но здесь, на «артиллерийском передке», редко кто проверял. Сюда вообще редко кто приезжал из командиров.
  Только ночью Уралы и Камазы привозили снаряды, да иногда проходили и проезжали мимо «штурма», да и нет-нет, заходили в гости, принося с собой новости или трофеи, которыми и менялись.
  Смотрел на них Андрей, и мысли его вновь перекатились к пройденному, уже не раз обдуманному. Вот ничего то людям больше и не надо, хлеба и зрелищ, и больше ничего.  Возможно даже и не понимают, за что воюют, где воюют, с кем воюют. Хотя, куда там, себе проиграли. Митяй, правда, как будто, нет. Митяй это, наверное, как раз таки понимает. Но он слишком много провёл времени в тюрьме, и пропитался её духом, и от того так странно себя ведёт, и работать не охота ему.
  Вот и сейчас, Санлайт попросил ночью подежурить его, но тот ему грубо ответил, что хочет отдохнуть, а сидеть в углу, у двери, в эту ночь, нет у него желания. Поэтому Андрей продолжил сидеть на продуваемом месте вычислителя, а остальные спали на палати, в дальнем конце блиндажа.
  Да, я за свои три года, слава Богу, не проникся тюремными понятиями, всё ж таки, человек выбирает, как ему жить и думать, если он умеет думать. И даже в самых суровых условиях можно сохранить себя и образ человеческий, тюрьма ли, война ли.
  Эх, как долго ещё здесь работать, и как быстро пронеслось время там. Как же это всё странно, и наше положение здесь. Шутка ли, вчерашние «зеки», которые не верили, что им доверят оружие. Скорее рассчитывали на сапёрную лопатку, и с нею в бой. А тут, на тебе, работаем, да ещё и на орудии. Кто-то работает и на гаубице, да ещё на чём помощнее. Иногда он ловил себя на мысли, что это всё вокруг ему, как будто бы, снится, ущипнёшь, и пропало всё, снова барак.
  Странно это, и ещё страннее будет потом, когда всё закончится. Нас никто дома не ждал, ещё много лет должны были отсутствовать. Мы приедем, и как себя ощущать. Вроде герои войны, музыканты, с наградами, и деньгами, помилованные. Странно. Пока так не получится, не поверю, слишком большой диссонанс в этом понимании.
  Андрей нередко так задумывался, но всегда себя ругал за это, потому как, такие мысли очень часто загоняли в сон, а, учитывая, что в этот раз Колян из магазина не привёз энергетические напитки, бодриться можно было только старыми запасами кофе, и чая, которые тоже подходили к концу.
  Ночь была обычным полусонным делом, в которой он слушал музыку с рабочего телефона, на нём же смотрел фильмы, или играл в игры. Своего личного телефона у него не было, Андрей как-то не считал нужным излишне рисковать, да и рабочий телефон был записан на него, тем он и пользовался. А всё «запрещённое» на этот телефон, загружали, заходившие в гости к ним, «штурма». Как говорится, у «штурмов» есть «всё».
  Но «штурма» делали всё из благодарности за работу артиллеристов. Все «калибры» помогали «штурмам» продвигаться вперёд, уничтожая укрепления, технику противника, да порой так, что штурмовикам и делать ничего не приходилось. Они приползали к траншеям врага, а они были настолько разворочены, что даже целого тела противника было не найти, не то, что кто-нибудь в них стрелять смог бы.
  От того, бойцы и приносили, иногда, подарки в виде прицела, дорогих сигарет, или «энергетики».
  Как не пытался он бодриться в течение ночи, всё равно, ближе к утру, Санлайт начал «клевать» носом. Но будить кого-то, чтобы себя заменить, всё же не стал.
  На утро, как часто бывало, к нему пришла иступленная бодрость. Глаза его побаливали, и были, как будто, полны песка, и уже ни спать, ни закрывать глаза не хотелось. И в предрассветной тишине он готовился к новому рабочему дню, новым командам, к новым «адресам» целей.
  В этой головокружительной болезненной тишине, которая так часто бывала в это время, холодный воздух там, наверху, на поверхности, за стенами блиндажа, вдруг наполнился резко приближающимся свистом, который, на этот раз, был необычайно близок.
  Свист. Устрашающий, страшно-резко леденящий всё нутро, с каждой новой долей секунды давая понять, что смерть не отвратима, а сердце удушливо замирает, сжимая мысли вокруг всех идей, которые могли бы описать происходящее не так, как оно было на самом деле, но тщетно.
  Взрыв, грохот которого проник в сознание даже не через уши, а через вибрацию ударной волны. Всё что было сверху, посыпалось вниз, и помещение мгновенно наполнилось пылью, и непонимающими раненными возгласами, криками ужаса и боли. Но то был свист, и снаряд упал очень близко. Но рядом.
  И только поняв это, раздался оглушительный удар, по всему телу, зловещим, режущим всё, звуком: «Шшаржж!». Растянутый, поглотивший собой всё, ударив затхлым горячим воздухом в нос, в глаза, поваливший на пол, и чем-то сверху придавившим.
  Темнота. Несмолкаемый острый свист в ушах, и даже дышать тяжело. Андрей даже не сразу понял, в сознании он, или нет, открыты у него глаза или нет, он жив, или нет. Закашлявшись, отхаркивая пыль и грязи изо рта, и понимая, что чем-то больно ему придавило ногу, он определил, что скорее он жив, чем мёртв.
  В темноте, пытаясь нащупать вокруг себя что-либо, а потом пытаясь скинуть сломанный стол со своей ноги, он нащупал фонарик у себя на лбу. Включил его, но почти ничего не поменялось. Поднятые дым и пыль, светом своим фонарь практически не побивал, и даже на расстоянии вытянутой руки не было ничего видно. Равно, как и не было ничего слышно.
  Приходя в себя, понимая хоть какую-то реальность, откашлявшись, и переборов первые приступы страха и ужаса, Андрей немного обратился к себе, пытаясь просто понять, больно ему где-то, или нет. Показалось, что нет. Или это шок. Но для первого времени, это было неважно.
  Подступал второй животный ужас, понимание того, что их блиндаж завалило, и они заперты здесь, замурованы заживо. Только предчувствие, первые приступы паники, от которой резко стало холодно вокруг и в душе.
  Он снова попытался сориентироваться в пространстве, и оглядевшись, заметил узкие полоски света, где-то сверху и слева от себя, и начал к ним пробираться.
  На удивление, продвинувшись на пару метров ползком, он обнаружил перекошенный проём их двери в блиндаж. И, собственно, саму сломанную дверь, через которую и вылез наружу, в уже расцветающий мир рассвета.
  Андрей отполз к ближайшему дереву, ещё раз заметил, что, по крайней мере, руки и ноги у него на месте. Да и крови не видно вроде, так много пыли и грязи на нём. Лицом поворотясь к блиндажу, он медленно рассматривал две огромные воронки. Одну, за блиндажом, и вторую в том месте, где был дальний угол блиндажа, где спал его расчёт.
  Воронка, остатки тонких брёвен, ящиков, всё там было завалено и раскурочено. С замирающим сердцем, с остекленевшими глазами, он начал понимать, что ему несказанно повезло сейчас, что он сидел за рабочим местом. Если бы он с кем-то поменялся, то лежать бы ему сейчас там, мёртвым, под завалом. По какой-то причине он решил, что там только мёртвые сейчас, и никто не смог выжить. Он так решил, и полностью угадал, выжить удалось такую ему. У остальных шансов не было.
  Он действительно был в шоковом состоянии, и просидел бы так ещё очень долго, вслушиваясь в военную тишину, в слабой надежде услышать, всё же, слабый, еле различимый, стон раненного из-под завала. Просидел бы, если бы, второпях, не приехал командир с группой эвакуации, которому доложили, что их расчёт не выходит на связь, а с соседней позиции наблюдали взрыв в их расположении.
  Дальше Санлайт мало что помнил. Только, что его бережно подняли, куда-то вели, куда-то посадили. Поначалу ехали, с ним пытались говорить, потом отстали.
  А он только оглядывался назад, и запоминал то самое место, посадки, где разошёлся в считанных метрах со смертельной воронкой, где мимо него проплыла, незваным гостем, смерть, забрав других, а не его.