Свет мятущейся души художника

Владимир Санталов (26.02.1936 — 12.12.2007) – самый знаменитый художник Жамбылской области. Его работы хорошо знают не только в Казахстане, но и в Европе, и в США. В муниципалитете калифорнийского города Фресно (побратима Тараза) вам с гордостью покажут две его картины, висящие в кабинете мэра. Парадная «золотая» стена бывшей гостиницы «Интурист» тоже была расписана его рукой. Немало банков в Таразе, поняв, что искусство надежное вложение капитала, украсило свои резиденции коллекциями его картин. Хранятся они и в областном краеведческом музее.
В советские годы Санталова долго не принимали в члены Союза художников. Плохо вписывался он в общие рамки. Но наступило время - 2011 год и к 20-летию независимости республики Казахстан в Таразе был выпущен двухтомный Альбом работ художников области. Всем членам Союза и остальным старателям кисти отдали первый том, а для Владимира Санталова целиком выделили второй – правда, знать об этом он уже не мог.

Родился и вырос Владимир Санталов в Джамбуле, в домике на берегу Таласа. Но корни его предков по отцу тянутся из деревни Санталово, что под Новгородом.
Хитрый прищур из-под шляпы, седая борода - год от года он все больше становится похожим на Дон-Кихота, если, кроме внешности, принять во внимание его фанатичное подвижничество и редкую бытовую неприхотливость.
С далеких семидесятых и до последнего его года мы не раз гоняли чаи, толкуя о жизни, знакомых, об искусстве, и очень хотелось, чтобы не канули в песок времени мысли художника, произнесенные таким знакомым хрипловатым прерывистым голосом, нередко записанным на диктофон:

— Все от родителей, всем обязан им. Отец хорошо играл на аккордеоне и был большой дока по бухгалтерским делам. Пришел с войны разочарованный, хотя ордена, медали на груди - в штрафном батальоне воевал. И покатили мы по Средней Азии — Фергана, Ур-генч, Хива. В детстве люди накапливают тот багаж, который потом всю остальную жизнь тратят. Я самостоятельным был, рыбу ловил, зарабатывал на папиросы и водку. Ну и рисовал, конечно, розы, от которых девчонки ахали и просили подарить, тигров малевал на циновках, школьные стенгазеты оформлял.
Был бы один талант у человека, а он остальные потянет. Пришел как-то к соседям, а они стеклили окна и разрезать не могли стекло – здоровенное. Я его – вжик! А они – «О!» Смотрят и думают – вот, мол, какой умелый! А что на картину иногда тратятся годы, это им в голову не приходит. Спрашивают – ты что, рамы сам делал?

Если начать издалека… У каждого ведь по-разному. У каждого человека есть свое время, когда в нем просыпается его видение. Доре, тот в семнадцать лет уже профессором был, а в двадцать один — академиком. Кому раньше открывается, а мне попозже, в четырнадцать. Это как объяснить? Можно образно. Вот миндаль — он вперед всех расцветает, еще снег лежит на юге, а плоды поспевают — позже всех. А тутовник иначе. У других уже плоды завязались, а он только цвести начинает, а ягоды его готовы всех раньше. А я, видишь, не тутовник и не миндаль.

Моцарт в три года уже сочинял, но я ж не Моцарт. Мне в четырнадцать открылось. В Хиве случилось. Я был потрясен. Пришел к художнику в мастерскую — он картину пишет, даже порога не могу перейти — совестно, как под котлом каким-то нахожусь... Он говорит: «Проходи». А я стою и думаю: «Вот бы мне в жизни хоть одну такую картину нарисовать».
А время настало, я ж их сериями не хуже, чем он, начал писать. Это, оказывается, дело не только наживное. А кто ж знал?
Не нравились отцу мои занятия: он говорил, что мне будет очень тяжело. Как бабушка Рокуэла Кента убеждала внука: «Будь садоводом, ассенизатором, кем угодно, но не художником». Так и отец: «Оставь это искусство. Посмотри, как живут художники — бедствуют». Хотя и понимал, глубоко понимал искусство, но уберечь меня хотел. А я тогда уже серьезно увлекся.
Отец тяготился нами. Мы с матерью вернулись в Джамбул. Удивительная прекрасная женщина. До того красивая — в отца за нее три раза стреляли. Сколько раз спрашивал себя, разве ты не благодарен им, за то, что родился? А значит, всем им обязан.

Владимир учился во Фрунзе, потом в Художественном училище им. 1905 года в Москве. Ездил в Крым, пожил среди роскошной природы. Писал пейзажи в России елочки, река, лес. Но всегда утверждал, что работается ему лучше всего на родине — у себя дома.   

По округе разносился усиленный громкоговорителем голос муллы, зовущий к вечернему намазу.

- Чем она тебя пленила, прикрутила – древность Азии?

- «Бог молитв не любит. Он для любовной создал нас игры». А сейчас люди верующие обидятся – зачем Рудаки читать.
Некоторое время жил в Туркмении, исходил Каракумы и Кзылкумы вдоль и поперек - набирался впечатлений. После Средней Азии вернулся домой, в тогдашний Джамбул, и обнаружил, что тут ничего нет. Лишь мавзолей Карахана стоит.
Я им любовался по глупости. Потому что я ж не знал тогда, что это - переделка. Не мог молодым разобраться в уникальности. Потом объездил весь Казахстан. Оказывается, многие первоначальные строения были разрушены. В 1932-38 годы все ломалось. Раньше тут были памятники: шахристан, минареты, великолепный древний город — Тараз...
Я очень хотел воссоздать его для себя. Хива, Бухара и Тараз были похожи.  Рудаки писал:

Оставь михраб, предпочитай пиры,
Где гурии Тараза, Бухары.

Творческое направление, в котором работал Владимир Санталов, наверное, можно  назвать «фантастическим реализмом». Почти не осталось ничего от времени Великого Шелкового пути, лишь руины древних мазаров да каменные балбалы в степи, но на картинах его по волшебству оживают караваны верблюдов, проплывающие мимо крепостных стен, дворики средневековых городов, шум Восточного базара, легенда, сказка и жизнь Земли во Вселенной. Все это стало в последнее время как-то особенно актуально.

— Приходится додумывать, создавать. У меня Тектурмас, как тысяча видов горы Фудзи — вокруг со всех сторон в разные времена года и в разную погоду. Некоторые художники напишут картину, а все дальнейшие повторы ее и вариации значительно хуже. У меня не так — могу на одну тему написать десять работ и только одиннадцатая, возможно, будет удовлетворять меня, и ни одна не станет повторением. Эль Греко написал 21 распятие для соборов, и лишь одно считается шедевром. Такой метод мне понятен и близок.
Могу все делать, могу репродукции рисовать, вжиться, подобрать руку под любого художника, но неинтересно это — нет волнения. И зачем? Завязнешь. Альпинист, идущий в гору за лидером след в след, вершины не ощущает, а первый шагает — и только перед ним высота.
Там, наверху, людей гораздо меньше — там пусто.
Сезанн меня очень привлекал, но всегда знал, что это чужое. И от Врубеля ушел, но что-то осталось. Очень трудно себя искать, когда кажется, что все написано-переписано художниками. Но я вывел для себя, всей жизнью, что если я работаю и ни о ком не помню: ни о Сезанне, ни о Врубеле, ни о Левитане, то и не боюсь - будет свое!

Гостеприимный Санталов стеснялся тесноты и неухоженности своего жилья. Все больше сидел дома, но если выходил на люди, то выстиранный, наутюженный. Все сам. Франтом в молодости был большим.

— Как трудно угадать сейчас, невозможно понять, что мы молодые были красивые. В двадцать лет меня Оводом называли, а еще — Большой Вальс. А теперь дожил — знакомые не узнают. Но у каждого периода, жизни есть свои плюсы. Как Дега говорил; «В сердце есть — в самом уголке зашито, куда я никого не пускаю...» Может, и во мне есть? Не знаю. Знаю, что девчонки за мной бегали — полгорода. Но вот я потом бегал, а бесполезно. Может быть, я слишком перечеркнул многое в жизни.   
 
   Рассказывал об этом самоуглубленно, вроде и без разницы для него, что другие поду-мают, но иногда из-под шляпы метнет стремительный, лукавый и одновременно смущенный взгляд на собеседника, дескать, как ты, согласен со мной, или нет?

Вот — Женщина... Ушла, а ты ждешь — придет. Целую неделю прекрасно пишешь, а потом думаешь, кому ты нужен? Но это неважно, главное — обманываешься и делаешь, нас же обмануть не трудно, а я и рад этому — обманываться для работы.
Женщины меня просят, чтобы я суровее был, чтобы жестоким был.  А раз просят… о чем это говорит? Как мы все ужасно живем!
Была у меня ученица – двое детей у нее, талант есть. Писала натюрморты прекрасные, а главное, сама не верила, что так, оказывается, может. Кончилось тем, что муж приехал. Начались разборки. Ты чего, говорю, драться хочешь? Так давай хоть во двор выйдем. А он требует, чтоб я женился на ней. На его жене. Интересно, да?
Она молодая, красивая, как Натали пушкинская. Она поставила нас рядом: муж ее – стройный, черноглазый, и я тут притаился – лысенький, щербатый.
Смотрит она на нас и смеется.
А он меня упрашивает, чтоб я ее в жены забрал. Но, во-первых, куда? Видит же, где я живу, да и какой я жених? Но, наверное, у него своя жизнь там намечается, и пристроить жену надо. Я перед ним извинился, что она похоронила свой талант такой, двух детей ему родила, а он, подлец, от нее хочет избавиться. Богатый, два дома и машина – все есть. Но как же она с ним жила, если, словно рай, вспоминает те уроки, что у меня были. Она за последние десять лет только эти два месяца и помнит, и ничего ей не надо.

...Одну я любил, до умопомрачения. Мне тогда уже двадцать девять было, а ей шестнадцать. Но она уже год как замужем была. Муж молодой погиб. Она ходила с другими девчонками в студию, что-то там рисовали. А все боялись, что я их испорчу — в смысле, попадут под влияние, как тогда называлось, «формализма», а я уже кубики, треугольники разные изображал.
На руках ее носил, все делал для нее. Но вот приезжает она как-то летом — плачет:
— В Ярославле в художественное училище поступила.
Ладно, думаю, что делать? Жалко ее. Но со мной ей тоже ничего не светит, а может быть, там что-нибудь получится. Уехала. Больше я о ней никогда не слышал.
«...Кто не был глуп, тот не был молод», — Но почему не все люди признаются в глупости? — вот вопрос. Сами перед собой люди не откровенны.

Он весь из углов и контрастов, а его самоуничижение так паче гордости. В жизни и курицы не зарубил, сколько мать ни просила. Незлобивостью своей, отходчивостью позволил воспользоваться многим. Но ему так удобнее. Хотя ситуации случались пренеприятные.

— Если б хотел кому-нибудь отомстить, я был бы очень изобретательным, но никогда, никому, ни за что. Если обидел или еще что-нибудь — очень мучаюсь.
Дали нам как-то роспись делать в ателье мод. Эскиз согласовали, утвердили. Через месяц все было почти закончено. Но не мог художник Б., который жил в этом доме, допустить, чтобы внизу находилась чья-то, а не его роспись. Сам он тоже одну стенку там делал и начал интриги. Пришел в зал, где я работал, принес баночку серой краски и говорит: «Твоя слишком яркая, сильно отличается - на, притуши немного».  Но, что значит, притуши? Серой краской промазать всю стену — четыре на десять метров, ради его крохотного фрагмента. Вышел конфликт. Пока ездил на согласование за подписями в Союз художников в Алма-Ату, роспись всю замазали. Потом приходят — извинения просить — и говорят — тебе пятьсот рублей, может быть, дадим. Зачем мне такие деньги?
Правда, все это очень банально и не так интересно без одной детали. Случается возможность человека проверить. Как-то у Б. отобрали права гаишники. Прибегает он ко мне домой и говорит: «Слушай, старик, вот эта твоя композиция — два ягненка и мальчик — лейтенанту понравилась. Он проезжал мимо и видел. Я сказал, что это моя. Ты меня извини — он машину у меня отобрал и сказал, что отдаст права, если сделаю ему такую же картину».
Сделал я ему по-дружески. Получил он свои права, а вскоре закрасил валиком всю мою работу.
Но я не злопамятен. Продавал картины сотнями. А что имею, какие деньги? Галерею не смог построить. Тогдашнее руководство коммерческой ассоциации «Тараз» приобрело много картин. Заплатили в несколько раз меньше, чем договаривались (еще старыми рублями), и то через год. Так деньги в труху тогда и превратились. На них не галерею — сарай уже было не построить. Про меня считали — дай ему хлеб и соль, он будет писать, ему ничего не надо. Да мне, может, надо больше, чем Карузо или Шаляпину.


Накануне вечером отмечали открытие выставки. В три часа следующего дня заспанный Санталов, еще не позавтракав, раздраженно мечется по мастерской из угла в угол и матерится. Пытается вскипятить в кружке чай. Кипяток заливает плиту. Он лихорадочно закуривает папиросу и начинает вставлять картины в рамы,
продолжая ругаться и употреблять в качестве синонимов слов «красть» все крутое многоцветие русского языка.

- Где мои цветы с выставки?! Приехало много разных людей. А один цветы своровал. Вот прикол! Но он думает, я его не вычислил?
Ну, полушубок бы спер или свитер вязаный, а то…
Сначала про философов, о поэзии рассуждал – деловой, с гонором, а потом спрашивает: «Ты чего, в моем интеллекте сомневаешься?» Да на фиг мне твой интеллект -смесь барана с волком.
Такое обнаружишь в людях – с ума можно сойти. Я мирный мужик, но видишь, куда выносит и меня.
Но дело в другом. Ведь это я ему внушил, красоту цветов показал, мозги ему подарил, а он забалдел и украл. Дальше уже некуда! А я вроде живу, и мне ничего нет ценного в этой жизни, кроме цветов!

В те «застольные» годы, когда Художественный фонд распределял работу,  художники вольно или невольно зависели от мнения худсовета.

— Приходил домой с собраний и повторял: «Господи, прости, потому что перед Богом я виноват, а перед ними нет. Я просил работу, в которой не нуждался, но мне надо поддерживать тонус, ритмику, вот и делал вид, что нуждаюсь в работе. А благодаря безработице мог писать свое, не перегружаясь фондовскими заказами. И свободен был в какой-то степени. Большие, в шесть метров портреты генеральных секретарей должны были писать члены Союза, а они отдают эту работу не членам, и пишут, что выполнена она сухой кистью, т.е. взял, макнул, растер по холсту и расценка соответственная — пшик. А на самом-то деле не так. Я их писал по всем законам — в музей можно ставить. А сами они, вот такусенькие портре¬тики напишут и оформят себе соответственно — умники.

Когда Санталову исполнилось шестьдесят, он заговорил о том, что пора подводить некоторые итоги. Пожалуй, самым популярным его сюжетом был портрет средневекового гончара-философа. В этом образе, который Владимир часто называл «Автопортретом», воплотились и мысли о себе, и о любимом поэте Омаре Хайяме.

— Слава — это для молодежи. А обо мне сейчас — давай четко говорить, без прикрас. Мне нужен знаменатель, моя жизнь пришла к концу, я вот-вот загнусь. Бог это  знает, я не знаю... Если пять лет мне даст, слушай, да зачем мне пять лет — вот четыре месяца, если бы у меня ничего другого не было, я бы написал картины только за эти четыре месяца.
Почему? Скорость! Скорость, старик. Я успею, владея такой скоростью — это, как поэты выражаются, — вдохновенный полет и стремление кисти. Это когда тебя нет... В индусской религии подразумевается — когда тело отсутствует... Вот Нижинский танцует, он может сказать только одну-вещь — «Я начал танец». А потом тела нет. Ты понимаешь? А раз ты это понимаешь, то и остальное поймешь.
Иного послушаешь — плачет: «Я одинок». Но кому он нужен, а точнее, когда ему до всех? Самозабвенный художник — сам себя забыл. Но если он сам себя забыл, кого он другого вспомнит? Когда человек один — чистый банкрот. Один — это что втроем жить, что одному.
А иногда — ночь, собаки воют. Летишь, как в снаряде, в бездну. Ужас.
Что такое Солнце? Ночью не спишь — прекрасно пишешь, бывает, кисть — свистит, а днем, не знаю, не идет ничего... Как это объяснить - ни пьяному, ни трезвому непонятно. Например, свет утреннего снега — лучше нет для художника. Небо имеет чистый голубой цвет. Можно писать да писать. А мне — нет. Днем как больной, и мысли не те, а ночью — все в точку. Приучился за последние тридцать лет - сова проклятая.
Другие с женщинами встречаются, а я, извини за глупость, залезу на крышу, кресло поставлю, и поехали: вот Полярная звезда, вон — Андромеда, Персей на спичку похож... Ох, и небо! Созвездия. Как прекрасно!
И меня — нет. А я хочу быть. А как это сделать? Хоть без зубов, но пытаюсь карабкаться, придумываю что-нибудь. Вот в нашем государстве сейчас жалуются на тяжелые условия, но Омара Хайяма почитай — на все вопросы отвечает

Если есть у тебя для житья закуток
В наше подлое время и хлеба кусок.
Если ты никому не слуга, не хозяин —
Счастлив ты и воистину духом высок.


Если в поте лица добываешь хлеб, и можешь не задавить себя, а подняться духом и осознать, что ты не одинок. Если где-то несправедливости творятся, а ты сидишь тут кайфуешь, у тебя столы ломятся и бабы вокруг — нормально, а другой этого стыдится. Подлое время — оно же всегда бывает. Свободу можно здесь создать, в этом дворе, а за забором на улице уже все чуть-чуть по-другому. А в золотой клетке разве можно? Только время отнимут и не дадут работать.
Одна дама говорит: «Умным надо быть художнику». Да нет, ум-то нужен, но не так, как интуиция. Фраза «Умный идейно — это грех» передает суть взглядов Блока. И его обвиняли, что у него нет конкретной четкой позиции, но тогда бы и Блока не было.
Автопортрет шесть раз писал, и все их купили — нет дома. Значит, народу нужна пища такого рода...

Чего ради это все – философствование, самоистязание неустроенностью, одиночеством. Ночные молитвы над мольбертом. Дурная молва и броская слава.
В нищете он жил или в богатстве? Или по-библейски, алчущим духа? Почему именно его работы стали, нет, не вдруг, а с каждым годом все более и более востребованными?
 
-  Один лезет через забор — отнять жизнь и кошелек, а другой сжигает сердце, как Данко. Кому-то это смешно и вор по-обыденному понятнее.
Чем больше радости приносит людям музыкант или художник, тем счастливее и он сам.
Книжки только и спасают, и стихи любимые. Машинально запоминаю, что мне любо, не заучиваю ничего даже на старости лет. Подсознательно, интуицией все беру в жизни, а потом и в книгах нахожу.
Блок, Соловьев, Бердяев — прекрасное было время. Это мы сейчас взглянули на него, и только высветились наиболее яркие фигуры, а сколько там белиберды и маразма было, не меньше, если не больше, чем сейчас, а мы говорим — серебряный век.
Но они тоже были очень разрозненные и очень одинокие, и всякого у них было мурла полным-полно. Я думаю, оглянутся лет через пятьдесят на наши годы и тоже скажут, что они были достаточно яркими.

Свет уходящего времени, как мозаика сотканный из отдельных огоньков, звездочек и галактик, долетает до потомков, помогая идущим в дороге. Но если присмотреться, то и среди нынешних буден всегда различишь яркие и чистые лучи. Это свет мятущейся души.