15. Детские страшилы и кусательные словесы

15. ДЕТСКИЕ СТРАШИЛЫ И КУСАТЕЛЬНЫЕ СЛОВЕСЫ. А в Москве тем временем произошло событие, которое многие исследователи считают этапным во всей эпохе правления на Руси царя Ивана Грозного - в июле 1560 года, когда русская армия ещё только надвигалась на Феллин, тяжело заболела любимая жена государя Анастасия. Обеспечить больной покой и уход оказалось непросто, потому как в те же дни, сухие и ветреные, в Москве вспыхнули сильные пожары; Иоанну пришлось срочно перевозить жену в безопасное Коломенское. Но оставаться с угасающей Анастасией он не мог, ведь, обычай требовал присутствия государя на пожаре, который возобновлялся несколько раз. По словам летописца: Иоанн появлялся в самых опасных местах и сам тушил огонь, — стоя против ветра, осыпаемый искрами. По примеру царя бояре и дворяне так же не щадили себя: кидались в пламя, ломали горящие здания, носили воду, лазили по кровлям. Среди трудившихся на пожаре было много погибших и обгоревших. Анастасия очень переживала за мужа, и ее ослабленный организм не вынес эмоционального потрясения. От страха и беспокойства ей сделалось хуже, и 7 августа, в пятом часу пополудни, она скончалась.

Похороны царицы Анастасии были отмечены всеобщей народной скорбью. На всем пути похоронной процессии от Кремля до девичьего Вознесенского монастыря, где должно было состояться погребение, народ теснился к ее гробу, не давая пройти ни боярам, ни духовенству. Вопли и рыдания оглашали воздух. Нищие отказывались принимать поминальную милостыню, чтобы не оскорбить своей невольной радостью память о почившей. Иоанн шел пешком за гробом, поддерживаемый под руки Юрием Васильевичем, Владимиром Андреевичем и молодым казанским царем Александром Утемиш-Гиреем. Царь стенал и рвался припасть ко гробу жены, так что митрополиту Макарию приходилось поминутно напоминать ему о твердости христианина перед лицом Господа, испытующего своих чад несчастьями.

Надо, впрочем, признать, что страдания царя Иоанна IV, по случаю потери горячо любимой супруги были не очень долгими. Спустя всего неделю после смерти Анастасии, в среду 14 августа, Макарий, святители и бояре всем скопом «били челом царю и великому князю, чтобы государь скорбь о своей царице и великой княгине отложил, а положа упование на Бога, помыслил, чтобы ему женитьбою не длити, занеже он государь в юношеском возрасте, тех еще лет не дошел, чтоб ему можно без супружества быти». Иоанн раздумывал недолго: уже в пятницу он порешил «скорбь о своей царице отложить» и «то дело о женитьбе совершить». Второй женой царя стала молодая черкесская княжна Мария Темрюковна - красавица мусульманка, которую ради такого случая срочно покрестили. При этом историки даже не сомневаются в том, что митрополит и бояре всего лишь выполняли  волю самого Иоанна, который был известен своим неуемным сладострастием и долго стерпеть безбрачие просто не мог.

Вопрос о том, почему Грозный женился на черкесской княжне, не получил в исторической литературе удовлетворительного освещения. Видимо, причины сего историкам остались неясны. Ближе всех к истине стоит, кажется, Карамзин, который, не мудрствуя лукаво, объяснил этот брак увлеченностью Иоанна красотой юной черкесской княжны: «Ему сказали, что один из знатнейших черкесских владетелей, Темгрюк, имеет прелестную дочь: царь хотел видеть ее в Москве, полюбил и велел учить Закону».

Женитьба православного царя на мусульманке может показаться этакой эксцентрической выходкой, прихотью самодержца. Однако поступок Грозного выглядит причудливо только на первый взгляд. На самом деле он не был одной лишь случайностью. Московское государство, претендовавшее на роль единственного и последнего представителя вселенского православия, тем не менее, никогда не замыкалось в узких национально-религиозных рамках. Со времен Ивана III московский престол окружало огромное количество инородцев — в основном литовцев и татар. При Грозном количество последних резко возросло в результате присоединения к Москве казанских и астраханских земель и исчислялось уже сотнями, если не тысячами: кроме «царей» и «царевичей», на службу к московскому государю перешло множество мурз, уланов, беков, каждый из которых приводил с собой целую толпу родственников и слуг. Большая часть из них принимала православие, что, впрочем, не было обязательным условием для получения поместий и должностей. На территории Московского государства по-прежнему существовало целое удельное княжество, отданное во владение татарским «царям», — так называемое Касимовское царство. Уже известный нам Шиг-Алей был представителем именно касимовской династии. Население Касимовского удела состояло в основном из русских людей, а татары образовывали административную и военно-служилую прослойку. Долгое время они были единственными иноземцами, обладавшими правом ставить свои мечети в русских городах. Но в целом приехавшие на Русь татары не держались ни за свою веру, ни за национальность и за одно-два поколения русели. С выходом России к устью Волги в Москву стали наведываться ногайские, черкесские, кабардинские, адыгейские и прочие северокавказские князьки и мурзы; многие потом оседали на русских землях, подобно казанским собратьям. Москва казалась европейцам азиатским городом не только по своей архитектуре и застройке, но и по количеству проживавших в ней мусульман. Английский путешественник, посетивший Москву в 1557 году и приглашенный на царский пир, отметил, что за первым столом сидел сам царь с сыновьями и казанскими царями, за вторым — митрополит Макарий с духовными лицами, а третий стол был полностью отведен черкесским князьям; в других палатах пировало еще две тысячи знатных татар. Да и на государевой службе им было отведено не последнее место. То было продолжением традиционной политики Москвы во вновь приобретенных землях. Всегда и всюду московские государи старались пересадить правящую верхушку из ее бывших владений поближе к себе, чтобы прикормить, приручить и держать под строгим надзором. Прежде так поступали с тверскими, ярославскими, рязанскими князьями, теперь — с татарскими князьями и мурзами. Кроме того, высокое положение казанских и астраханских ханов при московском дворе объяснялось тем, что они были Чингизидами: царственная кровь внушала уважение. Однако накопившиеся при дворе в столь значительном количестве татарские выходцы не могли не начать, рано или поздно, преследовать свои, узкосемейные, клановые интересы. И похоже, что кандидатура второй царской жены определилась в результате внутренней борьбы татарских родов. Разумеется, оказать на Иоанна Грозного давление было просто невозможно. Известно, что поначалу Иоанн и вовсе сватался к сестре Сигизмунда, и, уж конечно, в случае согласия польского короля на этот брак, все татарские князья, вместе взятые, не смогли бы заставить Грозного предпочесть Ягеллонке какую-то черкешенку, пускай и самую распрекрасную на свете. Но между царем и польской невестой стеной стал ливонский вопрос: Сигизмунд ставил непременным условием женитьбы вывод русских войск из Ливонии; царь, разумеется, и не подумал уступить. И только когда выяснилось, что Грозный после провала польского сватовства не прочь, по примеру древних русских князей, поискать невесту среди татарских царевен и княжон, татарские роды за спиной у Иоанна вступили между собой в схватку за право называться царевыми шурьями. В итоге дьяк Вокшерин и привез в Москву дочь Темрюка, княжну Кученей, доводившуюся дальней родней весьма влиятельному при русском дворе Шиг-Алею. Митрополит Макарий крестил ее под именем Марии, и уже через месяц она стала новой московской царицей.

По случаю вступления во второй брак царь составил завещание, закреплявшее имущественное положение Марии Темрюковны и ее возможных детей. Однако, наследником престола в завещании был назван семилетний царевич Иван, сын Анастасии. В опекунский совет вошли пятеро бояр: трое из них принадлежали к роду Захарьиных-Юрьевых, четвертый — Федор Колычев — был их родственником. Любые покушения на трон со стороны детей Марии Темрюковны были в корне пресечены; все ее родственники были на первых порах отстранены и от управления государством.

Но на этом перемены в Москве не завершились. В те же дни подошла к концу и тринадцатилетняя дружба царя с Сильвестром и Адашевым, а вместе с ней закончился первый период Иоаннова царствования.

Падение Сильвестра и Адашева последовало сразу же после смерти Анастасии. Признаки царской немилости, видимо, были заметны и раньше, ибо Сильвестр, что-то такое почувствовав, еще весной 1560 года добровольно оставил двор и уединился в Кирилло-Белозерском монастыре; Адашев же был отправлен от двора подальше - на фронт, в Ливонию. И вот теперь наступил окончательный разрыв. «Презлые ласкатели» стали нашептывать царю, будто бывшие его любимцы извели царицу Анастасию чародейством. Иоанн в это, судя по всему, не поверил, но повод для того, чтобы разгневаться был удобный, и он велел созвать собор для расследования вины обоих. Узнав о возведенном на них обвинении, Сильвестр и Адашев просили позволить им лично присутствовать на суде, чтобы опровергнуть все наветы, но им в этом было отказано. Несмотря на протест митрополита Макария, восставшего против заочного осуждения обвиняемых, собор свои заседания начал. Более всех ярились завистники Сильвестра — монахи Вассиан Веский, Мисаил Сукин и архимандрит Чудова монастыря Левкий. Обвинение Сильвестру и Адашеву было предъявлено, видимо, не по одному делу царицы Анастасии, но и по всем их «преступлениям». В конечном итоге, по царскому повелению Сильвестра сослали навечно в Соловецкий монастырь, а Адашева взяли под стражу в Дерпте, где он спустя два месяца после ареста и умер от горячки. Всё немалое имущество Адашева было конфисковано.
 
Считается, что не последнюю роль в опале Сильвестра и Адашева сыграла неприязнь к обоим царицы Анастасии, которая с ними часто ссорилась. Её смерть лишь ускорила неизбежную развязку - Иоанн как бы запоздало согласился с мнением жены. Возможно, именно последнее известное столкновение Анастасии с Сильвестром и Адашевым в ходе богомольного шествия царской четы к Николе Чудотворцу в Можайск и послужило причиной их удаления от двора — первого в Кирилло-Белозерский монастырь, второго в далекую Ливонию. Подробности ссоры неизвестны; известно только, что Анастасия, видимо в сердцах, произнесла какое-то «малое слово непотребно», за что весь обратный путь до Москвы царские любимцы обращались с ней «немилостиво». Скорее всего, Сильвестр и Адашев опять как-то попытались распоряжаться маршрутом царской четы и нарвались на гнев царицы. Сам Иоанн позже писал, что его советники воздвигли на Анастасию «ненависть зельцу» и сравнивали ее ни много ни мало как с гонительницей святого Иоанна Златоуста, нечестивой императрицей Евдоксией. Видимо, ко всем прочим «благодетельным» влияниям на Иоанна, Сильвестр решил прибавить прямое вмешательство в супружеские отношения, очерняя жену в глазах мужа. Чувствуя, что Иоанн постепенно освобождается из-под его духовной власти, этот наставник государев не брезговал ничем, чтобы сохранить свое положение рядом с троном. При этом методы его с годами ничуть не изменились: царю внушалось, что за непослушание его накажет сам Господь. А если учесть, что из шести детей, рожденных в браке Иоанна с Анастасией, выжили только Иван и Федор, родившиеся в 1554 и в 1557 году соответственно, то можно себе представить, какие сильные душевные терзания должен был испытывать богобоязненный Иоанн, разрывающийся между требованиями жены прогнать от себя чересчур строгого, сующего нос не в свои дела наставника и страхом за жизнь и здоровье своих близких. Сильвестр и Адашев упустили из виду только одно - царь давно возмужал. Со временем угрозы Божьим именем перестали на него действовать — для тридцатилетнего Иоанна они были не больше чем «детские страшилы». Случилось то, что должно было произойти рано или поздно. При этом царь не забыл «кусательные словесы», которыми Сильвестр «истязал» его и Анастасию, и потому не преминул обвинить его в самых черных намерениях по отношению к жене, хотя сделано это было отнюдь не ради памяти покойной.

Политические разногласия в разладе Иоанна со своим окружением, явно имели второстепенное значение, ибо ничего неизвестно о каких-либо серьезных, принципиальных расхождениях между царем и правительством Адашева в вопросах внешней и внутренней политики. Поэтому, говорить следует не столько о политических разногласиях, сколько о придворных интригах. Первенствующее положение Адашева вызывало недовольство не у одного только царя. Вся московская знать чувствовала себя обиженными всесильем этого «худого человека», ничтожного плебея. Даже в летописях нашло отражение то, что «ангелам подобный» окольничий не очень-то миндальничал с боярами и частенько проявлял по отношению к ним свой крутой и властный нрав. Сильвестр же, по поручению царя активно вмешивался в кадровые вопросы, занимаясь «перебором людишек», изъявивших желание занять государственные должности. Понятно, сколько жалоб и обличений пришлось за тринадцать лет выслушать царю от челобитчиков, обойденных доходными местами.

Таким образом, Сильвестр и Адашев провинились не столько перед Иоанном-царем, сколько перед Иоанном-человеком. В сущности, своими манипуляциями над его совестью они показали, что мало уважают того, кто облек их своим доверием. Возможно, в душе Иван и не сомневался, что они желают блага России, но он имел веские основания сомневаться в том, что они желают добра лично ему. А придя к такому убеждению, он по вполне естественному течению мыслей заключил, что его «презлые советники» забрали себе слишком много власти, хотя всё это время они пользовались только тем, что он сам же им и дал.

Доказательством того, что Иоанн не верил ни одному из возведенных им самим обвинений на Сильвестра и Адашева, является мягкость наказания, которому они были подвергнуты. По сути, он просто попытался убрать их в тень: с глаз долой — из сердца вон. Сильвестр, что называется, просто удалился на покой — в один из лучших монастырей тогдашней России, под далеко не враждебную опеку архимандрита Филиппа Колычева, одного из гуманнейших людей своего времени. Кроме этого, царь позаботился о семье ссыльного наставника: сын Сильвестра, Анфим, получил место дьяка в Смоленске. Двухмесячное заточение Адашева в Дерпте со всей очевидностью говорит о том, что Иван просто не знал, как поступить с «собакой Алексеем». Назвав опального чиновника страшным изменником и злодеем, на плаху он его тем не менее не отправил. Скоропостижная смерть Адашева от болезни вывела царя из этого затруднения.

С другой стороны, собственные нелицеприятные записки Грозного, направленные против Сильвестра и Адашева, наводят на мысль, что эти двое грубо затронули в душе царя нечто глубоко интимное и что эта бестактность и послужила подлинной причиной окончательного разрыва. С особой горечью Иоанн упрекает Сильвестра в чересчур строгом осуждении человеческой слабости. Очевидно, непреклонный фарисей Сильвестр и «ангелам подобным» Адашев выказались против второй женитьбы царя, да ещё на крещенной мусульманке. Вероятно, в ход пошли обычные запугивания всякими там «видениями» и «предсказаниями». Но, как уже отмечалось выше, царь возмужал, и более не нуждался в посредниках, чтобы следовать велениям Всевышнего, ибо Господь отныне говорил с ним самим «устами к устам». По этому случаю Иоанн даже велел внести изменения в свою парадную одежду - к царской порфире были присоединены ризы первосвященника. Только он один, и никто другой, имел право изрекать Божью волю. Противодействие ему стало не просто преступлением, а хуже того — кощунственным святотатством. С этого времени Иоанн IV и стал обнаруживать все симптомы душевного заболевания, имя которому — абсолютное своеволие, вседозволенность безо всяких там систем сдержек и противовесов, освященная не кем-нибудь, а самими Небесами.

Если верить Курбскому, разрыв с Сильвестром и Адашевым сказался прежде всего на нравственности царя. Вместо мудрых, благочестивых мужей Иван приблизил к себе «презлых ласкателей». Новые друзья разорили «прежнюю мирность его жития»: «Начались частые пиры со многим распутством; наливали великие чаши зело пьяного пития и давали первую выпить царю, а потом и всем с ним пирующим. Пир продолжался, пока не упьются до беспамятства или до неистовства. Про тех же, которые не хотели пить, кричали царю: «Вот какой он! Не хочет веселиться на твоем пиру… вот нашелся праведник! Наверно, он осуждает нас и над нами смеется: он твой недоброхот, несогласный с тобою, из него еще не вышел дух Сильвестров и Алексеев!» Так тешились они над трезвыми людьми и выливали им на головы чаши или подвергали мукам… Вместо поста, целомудренной жизни и кротких молитв появились тогда лень и долгое спанье, а по сне зевота и головная боль с похмелья». Хорошо известно, что Иоанн любил попировать и раньше, но тогда рядом с ним постоянно находились Сильвестр и Адашев, что, видимо, по мнению Курбского, полностью купировало разлагающее влияние пьяной компании. Сильвестр придирчиво считал каждый съеденный кусок и выпитый глоток за царским столом и заставлял Иоанна отправляться в постель строго по часам. Такая мелочная опека стала в тягость тридцатилетнему царю.

Считается, что «презлые ласкатели», которые заняли место Сильвестра и Адашева, новое окружение царя не было собственно новым: в массе своей оно состояло из товарищей его детских игр — тех, кому вскоре предстояло окружить трон: обоих Басмановых, князя Афанасия Вяземского, Василия и Григория Грязных, Малюты Скуратова. Пока что их основная роль состояла в том, чтобы наливать царю «великие чаши зело пьяного пития», быть его сотрапезниками. Государственное же управление перешло в руки опытной в этом деле приказной бюрократии — к дьякам, набираемым «от поповичей или от простого всенародства». Из числа этих дьяков наибольшую силу впоследствии набрали казначей Фуников-Курцев и начальник Казенного приказа Висковатый.

Надо заметить, что если в первые годы, последовавшие вслед за удалением Сильвестра и Адашева, правопорядок и поколебался вновь на Руси, то отнюдь не по вине царя. Напротив, Иоанн предпринимал самые строгие хоть и в целом безуспешные меры, чтобы обуздать лихоимства и злоупотребления. Итальянец Барберини, побывавший в Москве, писал, что царь нередко приказывал сечь уличенных во взятках приказных и даже знатнейших бояр, так что среди государственных чиновников не найдется ни одного, который не подвергся порке хотя бы один раз. Да, все эти ребята ходили с поротыми задницами, но натянув портки после очередного вбивания в мозг через пятую точку правильных идей и мыслей и шмыгнув обиженно носом, они оставались на своих должностях и продолжали воровать.