Расчёска на столе

Он всё повторял про себя: «Если бы я был один, никто не ждал бы, никто не смотрел бы так, будто знает про меня больше, чем я сам, и тогда не было бы этой тяжести, этого липкого стыда, который не смывается ни душем, ни крепким кофе, ни даже длинной прогулкой по пустым улицам, где фонари горят слишком ярко, будто нарочно высвечивают каждую тень, каждый неловкий шаг, каждую попытку казаться спокойным, будто ничего не происходит, будто он просто вышел подышать, будто у него всё в порядке, будто он вообще имеет право на это „всё в порядке“». И тут же обрывал себя: «Нет, это вздор, это нелепость, нельзя так думать, нельзя позволять себе эту роскошь — считать, что одиночество было бы легче, потому что оно не легче, оно просто другое, и, может быть, ещё страшнее, и от этой мысли становилось только хуже, потому что получалось, что он не хочет ни того, ни другого, а хочет, чтобы всё как-то само распуталось, чтобы кто-то другой взял и распутал этот узел, который с каждым днём затягивался туже, и он уже не понимал, где начало, где конец, где его вина, а где просто стечение обстоятельств, случайность, ошибка, недоразумение, которое уже нельзя исправить, потому что время ушло, и слова, которые надо было сказать, так и остались невысказанными, и теперь они висели в воздухе, тяжёлые и горькие, как дым после пожара.

А на столе лежала расчёска. Обычная, с редкими зубьями, на одном — маленькая зазубрина, будто кто-то пытался её подточить, да так и бросил. Он смотрел на эту зазубрину и думал, что она всё объясняет: в доме давно нет порядка, никто не следит за мелочами, никто не чинит, не убирает, не поправляет, и эта расчёска — как доказательство, как улика, как тихий приговор: здесь всё держится на инерции, на привычке, на том, что когда-то было сделано и с тех пор не тронуто, и любое движение, любой порыв что-то изменить разбивается об эту неподвижность, об эту застывшую обыденность, которая давит сильнее крика.

Он резко отодвинул стул. Скрип прозвучал слишком громко.

«Я выйду», — сказал он. Просто и сухо.

Никто не ответил.

И от этого молчания ему стало легче. И страшнее.

Потому что молчание подтвердило: его уход никого не заденет. Или заденет так тихо, что он этого не услышит.