Пятно на стене

«Главное — грязно, пакостно, гадко», — шептал он себе, будто пытался вытолкнуть эти слова из груди, как что-то чужеродное, ядовитое, но они не уходили, они оседали где-то внутри, тяжёлым осадком, и при каждом вдохе он снова их чувствовал, и от этого хотелось согнуться, прижать руки к животу, будто так можно было удержать себя, не дать рассыпаться на мелкие, острые осколки, которые царапали изнутри. «Как я мог об этом подумать? Как могла эта мысль вообще появиться в моей голове, как она пробралась туда, тихо, незаметно, как сквозняк пробирается в плохо закрытое окно, и вот уже холодно, и уже не отогреться, и самое страшное — что она не одна, за ней идут другие, похожие, липкие, настойчивые, они шепчут: „Ты не такой, ты хуже, ты не заслуживаешь, ты всё испортишь“, и чем сильнее он пытался их заглушить, тем громче они становились, и в какой-то момент он перестал бороться, просто позволил им звучать, как фоновому шуму, который уже не замечаешь, но который всё равно есть, который вибрирует в костях, в зубах, в кончиках пальцев, делая каждое движение неловким, каждое слово — неуместным».

Он стоял посреди комнаты и смотрел на пятно на стене. Небольшое, чуть темнее штукатурки, овальное, будто след от старой чашки, которую когда-то поставили и забыли. И в этом пятне было что-то невыносимо честное: оно не притворялось, не старалось быть красивым, не извинялось за своё существование. Оно просто было. И от этого становилось легче и тяжелее одновременно: легче, потому что хоть что-то в этом мире не требовало оправданий, тяжелее, потому что он сам не мог быть таким — простым, молчаливым, не нуждающимся в объяснениях.

За окном хлопнула дверь подъезда. Звук был резким, будничным, нормальным.

Он вздрогнул.

Потом выдохнул.

И тихо, почти неслышно, сказал в пустоту комнаты: «Прости».

Неясно, кому. Может, пятну. Может, себе. Может, тому, кто когда-то поставил эту чашку и ушёл, оставив после себя только этот след.