Сломанная пуговица

О, если бы я был один и никто не любил меня… Тогда не было бы этого страха сделать больно, этого вечного подсчёта: сколько раз я вздохнул слишком громко, сколько раз посмотрел не так, сколько раз сказал не то, и каждый такой момент откладывался внутри, как острый камешек в ботинке, незаметный, но мешающий идти, заставляющий прихрамывать, заставляющий выбирать дорогу не по красоте, а по тому, где меньше камней, где тише, где безопаснее, где можно не бояться задеть кого-то своим движением, своим словом, своим молчанием… Не было бы всего этого… Но эта мысль пугала его ещё больше, потому что в ней была свобода, от которой становилось холодно, свобода, в которой не было никого, кто мог бы сказать: «Стой, не уходи», «Подожди, я сейчас», «Я здесь, я с тобой», и эта пустота была страшнее любого конфликта, страшнее любого упрёка, страшнее любого молчания…

Нет, это вздор, это нелепость! — отрезал он, и в этом восклицании было столько напряжения, столько желания убедить не других, а себя, что на секунду ему стало легче, как будто он сбросил тяжёлый мешок, но тут же почувствовал, как плечи снова потянуло вниз, как мешок вернулся, только стал тяжелее, потому что теперь он знал, что пытается от него избавиться, и это знание придавало ему вес… И неужели такой ужас мог прийти мне в голову? — эта мысль уже не бежала, а ползла, медленно, тяжело, как вязкая жидкость, заполняющая все углы, все щели, не оставляя места ни для чего другого… На какую грязь способно, однако, моё сердце!

Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. — и на этот раз он не смог даже прошептать это. Слова застряли где-то в горле, превратившись в комок, который мешал дышать, мешал глотать, мешал просто сидеть и смотреть перед собой.

Пуговица на рубашке была сломана. Не оторвана полностью, а именно сломана: одна петелька треснула, и пуговица держалась только на второй, болталась при каждом движении, постукивая о ткань, этот тихий, почти незаметный звук был единственным, что нарушало тишину. И в этой сломанной пуговице было всё: и неловкость, и попытка держаться, и неизбежность того, что скоро она всё-таки оторвётся, и придётся либо пришивать её, либо снимать рубашку, либо ходить с расстегнутым воротом, показывая всем свою уязвимость.

Он провёл пальцем по пуговице. Она качнулась и снова встала на место. Пока держалась.

В соседней комнате кто-то вздохнул. Негромко. Будто не хотел мешать.

Этот вздох был как прикосновение. Лёгкое. Неуверенное. Но настоящее.

Он закрыл глаза. И на секунду позволил себе поверить, что он не один. Что эта сломанная пуговица — не приговор, а просто деталь, которую можно починить. Что грязь внутри — не навсегда. Что гадко — но не бесконечно.