След в снегу

Ночь была тихая, будто весь мир затаил дыхание и теперь прислушивался к чему-то далёкому, невидимому, что надвигалось из темноты. Ветер утих, и от этой внезапной тишины становилось не спокойно, а тревожно, как бывает, когда перед грозой воздух становится тяжёлым и липким, и даже дышать приходится осторожнее. Мрак и вьюга слились в одно смутное, тревожное видение: ни дороги, ни тропы, ни знакомого поворота — ничего, только белёсая пелена, в которой терялись очертания деревьев, заборов, домов, будто их и не было никогда. Ни зги не видно. Он шёл, почти на ощупь, выставляя вперёд руку, будто надеялся наткнуться на что-то твёрдое, на что можно опереться, на что-то, что скажет: «Ты ещё здесь, ты не пропал». Ямщик давно уже не кричал на лошадей, не щёлкал кнутом, не пытался что-то разглядеть впереди — он просто сидел, ссутулившись, и время от времени поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, будто хотел поймать хоть какой-нибудь звук, хоть малейший намёк на путь. Но кругом стояла глухая тишина. Ни шороха, ни скрипа, ни далёкого лая собаки, ни даже привычного потрескивания мёрзлых веток. Только изредка ветер вздыхал где-то далеко, и этот слабый вздох казался страшнее любого крика, потому что в нём слышалось одиночество, огромное, бескрайнее, как сама ночь.

И вдруг впереди мелькнул огонёк. Один маленький огонёк во всей этой тьме, дрожащий, будто живой, будто он сам боялся погаснуть. Сердце у него забилось чаще, и вместе с этим стуком в груди вернулась надежда — тонкая, хрупкая, как ледяная корка на луже, но всё-таки настоящая. Он шагнул вперёд, и снег под сапогами скрипнул громко, почти вызывающе, будто нарушал эту тишину специально, чтобы напомнить: он жив, он идёт, он не сдался.

А на снегу, совсем рядом, был след. Один-единственный, уже полузасыпанный, но ещё различимый. След сапога, не лошадиный, не собачий — человеческий. И от этого следа становилось и легче, и страшнее одновременно: значит, кто-то прошёл здесь до него, кто-то тоже искал дорогу, кто-то не сдался и ушёл вперёд. А значит, и он может.

Ямщик поднял голову.

— Видал? — тихо спросил он, и в этом вопросе было всё: и усталость, и надежда, и молчаливое «держись».

Он кивнул. Не потому, что хотел ответить, а потому, что слова сейчас были лишними.

Огонёк манил. И они пошли к нему.