Окно в конце улицы

Ночь была тихая. Ветер утих. Дорога пропала. Ни зги не видно. Ни шороха, ни скрипа. Он шёл, и каждый шаг казался последним: нога опускалась на снег, и снег принимал её беззвучно, будто соглашался: да, можно остановиться, да, можно не идти дальше, да, никто не узнает. И от этого беззвучного согласия становилось хуже, чем от любого крика, потому что крик — это сопротивление, а тишина — это капитуляция.

Мрак и вьюга — всё слилось в одно смутное, тревожное видение.

(Волна: начало выше, середина ровно, конец тише. Акцент на «смутное, тревожное» — мягкий. Пауза после — длинная, тягучая.)

И в этой паузе он перестал различать, где он идёт и где стоит. Ноги двигались, но он не чувствовал их. Руки были в карманах, но он не чувствовал пальцев. Голова была поднята, но он не видел неба. Всё стало одним: холод, темнота, усталость, тишина — не четыре вещи, а одна, большая, плотная, как вата, в которой нет ни начала, ни конца.

На заборе, мимо которого он шёл, висел листок. Бумага промокла, края обтрепались, но посередине ещё можно было разобрать два слова, написанных от руки, синей шариковой ручкой, неровно, будто писали в спешке или на холоде: «Я здесь». И больше ничего. Ни имени, ни адреса, ни объяснения. Просто «Я здесь». И эта бумажка на промёрзшем заборе была страшнее и важнее всего, что он встречал за этот вечер, потому что она была proofом: кто-то тоже стоял здесь, в этой тьме, и тоже хотел, чтобы его нашли.

Он сорвал листок. Сунул в карман.

И пошёл дальше. Впервые за эту ночь — быстро.

В конце улицы горело окно.