Наставник

 Здравствуй, дедуля! Вот пришел проведать тебя. Выдался свободный денек и решил заглянуть. Ты знаешь, так хочется иногда просто посидеть, помолчать, вспомнить прожитое. У меня все хорошо. Все так же, как и раньше, шустрим с остроухими потихоньку. Мир вот только сильно поменялся, стал уже совсем другим. Но я все равно стараюсь жить так, как учил ты. Бывает иной раз так нахлынет, волком вой, шаркнет бритвой по душе, опосля отпустит. Какое все-таки замечательное было раньше время! До чего же хочется порою хотя бы на денек вернуться туда... Туда, где пахло парным молоком и теплым хлебом, где люди были скромнее и добрее. Но, к сожалению, это невозможно. У жизни нет обратного пути. Часто вспоминаю тебя и твои наставления. Я все помню, дед, и никогда не забуду.

 Помню первое свое знакомство с местной рекой под названием Сертейка, когда ты взял меня с собой порыбачить. Неприметная узкая стежка к этой речушке проходила через широкую пойму, буйно поросшую местами густыми зарослями высоченного тростника. Непроходимые гущи этого сухого прошлогоднего тростника были повсюду, и только подняв вверх глаза, можно было увидеть лишь маленький кусочек голубого майского неба. Преодолев участок надолго запомнившихся мне тростниковых дебрей, мы вышли к реке. Ее берега были обильно покрыты молодой шершавой осокой. Впереди чуть виднелся небольшой омуток, получивший местное название Макаров вир. В сыром прохладном утреннем воздухе ощутимо пахло пряным аиром, характерный аромат которого вряд ли можно было спутать с каким-то иным. Одетые в блестящие синие и зеленые одежки стрекозы-красотки медленно и неохотно порхали над безмятежной речной гладью, частенько присаживаясь на пойменную растительность. И вот началась долгожданная рыбалка. Шустрая блесна то и дело пролетала в воздухе, бултыхалась в воду и, курсируя в ее толще, всякий раз тщательно проверяла каждую заводинку. В какой-то момент можжевеловое удилище самодельного спиннинга согнулось в дугу, заскрипела невская катушка, а натянутая в струну леска заходила из стороны в сторону, разрезая зеркало реки. Было понятно, что на другом конце снасти кто-то попался. Упорно сопротивляясь опытному рыбаку, хищная рыбина, наконец, показалась на поверхности воды, и вскоре она уже бойко прыгала на берегу, пытаясь освободиться от цепкого тройника и позвякивая уловистой серебристой «атомкой». Нашим трофеем оказалась щука. В конце концов, выбившись из сил и успокоившись, она покорно улеглась во влажной прибрежной осоке, поблескивая на солнце зеленоватым отливом и показывая периодически свои яркие алые жабры. Восторгу пятигодовалого ребенка не было предела. Ведь это была первая его щука, которую он увидел вживую в своей жизни. В те далекие времена рыбы в здешних реках было еще в изобилии. По-быстрому поймав трех щупаков, уже к полудню, мокрые по уши, мы вернулись домой.

 Хорошо помню первую в своей жизни утиную вечернюю зарю, которая оставила незабываемые впечатления в маленьком детском сердце. В тот раз на Заболонскую гарь мы пришли еще засветло. Этот водоем, образовавшийся в результате естественного наполнения водой выгоревших во время торфяного пожара углублений, в былые годы собирал на кормежку огромное количество местных уток. В ожидании объекта охоты мы расположились под раскидистым кустом бредины, пышно разросшимся у самой воды. Утка! Какая она? Эти мысли не покидали меня ни на минуту. Все разговоры вслух были запрещены. А так хотелось почесать языком. И почему-то именно в такие минуты всегда возникает сильное желание кашлянуть или чихнуть. Но я изо всех сил старался сдерживать себя. Предзакатный августовский воздух был наполнен мелодичным стрекотом неугомонных кузнечиков. Их брачная трель разносилась по некошеному лугу и убаюкивала этой ласковой колыбельной саму мать-природу, которая была уже готова отойти ко сну. Вечерняя заря, вспыхнув багровым огнем где-то на западе, неспешно потухала в безоблачном закатном небе, а над землей постепенно сгущались надвигающиеся прохладные сумерки позднего лета. Сырой плотный туман лениво опускался на здешние окрестности. И вот уже повеяло легким предосенним холодком. В какое-то мгновение откуда-то сверху раздался звонкий свист крыльев. Кто-то быстро пролетел над головой и чуть погодя шумно плюхнулся на водную поверхность. Это были утки. В таинственной туманной полутьме виднелись лишь их силуэты. Неожиданно оглушительный выстрел дедовской «тулки» разрезал сумеречную тишину, нарушив умиротворенную природную идиллию. Яркая вспышка дульного пламени в темноте, тухлый запах «дымача» и неописуемый детский восторг. Разве можно это когда-то забыть? Добыв пару крякашей, уже в потемках, довольные, мы возвращались домой с зачетными охотничьими трофеями. Эмоциям семилетнего пацана не было границ, и он заболел, заболел на всю жизнь этой неизлечимой болезнью.

 Частенько вспоминается история и про надпись на дереве. Было мне тогда десять лет от роду. Лето во всю шло своим ходом. Уже близился конец июня. Очередные школьные каникулы, как всегда, проходили в родной мне деревне Заболонье, ставшей для меня вторым домом. Раньше в окрестных деревнях не было постоянных наемных пастухов, и местные жители сами по очереди присматривали за общим коровьим стадом на выпасе. Подошел черед и нашего двора. Главным пастухом и руководителем сего процесса был назначен дед. Мне же досталась менее ответственная должность — подпаска. В мои прямые обязанности входило следить за скотом, чтобы он не разбредался и был вдоволь накормлен. В тот день встали рано. Июньское утро легонько бодрило своей прохладой. Тихо. На улице ни души. И тут на сонный опустелый большак вышел молодой пастушок, на поясе которого красовалась резная деревянная рукоять пастушьей пуги, сделанной накануне своими руками, а ее плетеный кожаный конец тянулся следом, оставляя на пыльной дороге характерный рисунок. Резкий хлопок его кнута в ранней утренней тишине оповещал уже проснувшуюся, но еще слегка дремлющую деревеньку о выгоне домашнего скота в поля. Скоро по проселку потянулись вереницы разномастных коров, поднявшие за собой густые клубы дорожной пыли. Все уважительно приветствовали пастушка, ведь от его сегодняшних действий зависел дневной молочный удой. За околицей коровы быстро разбрелись по росистому разнотравному лугу и спешно принялись жадно поедать сочную душистую траву, умело орудуя при этом своими шершавыми языками. Я внимательно следил за своими обязанностями, иногда пресекая попытки отдельных хитрецов заглянуть на соседние совхозные клевера. Через некоторое время, вдоволь наевшись, коровенки спокойно улеглись на пастбище и незамедлительно приступили к тщательному пережевыванию пищи. У пастухов появилась свободная минутка, и они тоже решили пообедать. Кусочек соленого свиного сала, пара вареных куриных яиц, горбушка ржаного хлеба да бутылка молока. Таким был скромный обед деревенского пастуха. Но долго усидеть на одном месте, как и полагалось ребенку, было невозможно. Поэтому, быстро перекусив, я отправился обследовать ближайшие окрестности, благо коровы вели себя более или менее спокойно. Однако далеко покидать выгон было нельзя. Стадо всегда должно оставаться под приглядом, в пределах видимости. Неожиданно в детскую голову пришла шальная и совсем необдуманная авантюрная идея. Ради воплощения замысла в жизнь у обочины проселочной дороги было присмотрено весьма подходящее для этого одиноко стоящее дерево. Достав из кармана свой любимый перочинный нож с рукоятью в виде белки, который получил в подарок из дедовых рук и который был моим верным спутником во всех детских приключениях, я принялся вырезать на стволе старой олешины имя деда. Умело орудуя ножом и временами поглядывая на коров, я старательно выводил заветные буквы. Наконец, творческая идея была готова к финальному показу, пусть и с грубейшей грамматической ошибкой, но пока еще позволительной для третьеклашки. Дедушкино имя «Егор» у меня почему-то начиналось с буквы «Я». Тогда мне казалось, что именно так будет правильно. Поначалу дед эту надпись даже не заметил. Но через несколько дней к нам в гости приехали родственники. Рейсовый автобус не ходил до самой деревни, и, прежде чем добраться до нее, нужно было преодолеть около трех километров оканавленной грунтовки, изрядно разбитой совхозными тракторами. Проходя мимо известного дерева, они, конечно же, не могли не заметить ту пресловутую надпись. Сразу же стало понятно и кто ее начертал, ведь в деревне жил только один Егор. По старинной и давно устоявшейся традиции за приезд был накрыт хлебосольный стол. Раньше было так заведено во всех здешних деревнях. В процессе шумного семейного застолья от кого-то из гостей в мой адрес неожиданно прозвучал неудобный для меня вопрос: «Ну что, Лёша, какую же все-таки ошибку ты сделал, практикуясь в искусстве резьбы?» Немного призадумавшись, мною стыдливо, но уверенно был произнесен честный ответ: «Да, своим непристойным поступком я бездумно повредил дерево, причинив ему боль и о чем теперь очень сожалею». Но никто из присутствующих на эту произнесенную из уст ребенка и совсем недетскую фразу никак не отреагировал и даже не обратил никакого внимания. Все продолжили сладостно разговляться, обсуждая в застольном угаре какие-то более глобальные мировые проблемы. И только дед молча встал из-за стола, тишком присел на лавку и, посадив меня на свои колени, крепко прижал к собственной груди. Он ничего не сказал, но даже мне, десятилетнему пацану, все было понятно без слов. С того момента и началось мое более глубокое знакомство с природой и охотой. Выходы в лес участились. Дед всегда стал брать меня с собой, прививал любовь ко всему сущему и обучал азам и тонкостям промысла, заложив прочный фундамент в становлении меня как охотника. В ребячьей памяти навсегда остались и шумный хлопот крыльев поднявшегося в ягоднике глухаря, и недовольное цоканье в еловой кроне потревоженной белки, и звонкая полайка дедового Амура, ставшего мне верным детским другом и первым охотничьим напарником. Лишь позднее я узнал, что слово «Егор» оказывается, пишется через букву «Е».

 Стояла знойная середина июля. Вечерело. На летней веранде, пристроенной к дому, за потертым от времени столом сидел порядком уставший за день старик и, медленно потягивая самокрутку, внимательно просматривал районную газетенку. Деревня проживала напряженное время, так как полным ходом шла беспокойная сенокосная страда. Его седой чуб, всегда закинутый на правую сторону, частично прикрывал у виска последствия тяжелого осколочного ранения, полученного еще в 45-ом под Кенигсбергом. Из-за отсутствия костной ткани кожа в этом месте периодически то слегка провисала, то, наоборот, поднималась небольшим бугорком. От сизой пелены махорочного дыма щекотало в носу и чуточку горчило во рту. На любой заданный детский вопрос он всегда находил время ответить. Много рассказывал о том, как жили люди раньше и как нужно вообще жить, чтобы оставаться человеком, чем нужно дорожить, а на что просто не обращать внимания. Все сказанное им и имеющее здравый нравственный смысл, на всю жизнь отложилось в моей голове. Из его рассказов о войне, еще будучи ребенком, я узнал много интересного и познавательного о сильных духом, мужественных советских людях, способных самостоятельно вытянуть впившийся на излете в грудь осколок и продолжить атаку, способных при заклинивании автомата уничтожить врага саперной лопаткой, способных пожертвовать собой и, не задумываясь, отдать свою жизнь за родимую землю. Мне очень повезло, что в моей жизни был этот замечательный человек. Именно таким ты мне и запомнился, дорогой мой и любимый дедуля.

 Все это было уже так давно, а может, и не было вовсе. Ребенок тот успел вырасти, возмужать и давно перешагнул значимый для каждого человека сорокалетний рубеж. Уже слегка заморщинились уголки его глаз и засеребрились сединой зачесанные назад виски. Он молча сидел у черной гранитной плиты, вглядываясь в очертания родного ему портрета и погружаясь в далекие и трогательные воспоминания. Как же неумолимо быстро летит время! Прошло уже восемнадцать лет, как не стало тебя с нами, а боль утраты не проходит. Спасибо за все, что ты сделал для меня: научил искренне любить природу родного края и зажег детскую душонку тем негасимым охотничьим огнем, привил такие понятия, как мораль, совесть, справедливость... Жаль только одного, что так и не довелось тебе увидеть конечного результата своего творения, которым, мне кажется, ты бы гордился. Ведь я очень старался не ударить в грязь лицом, познав почти в совершенстве все тонкости охотничьего мастерства и научившись по-настоящему любить и, главное, уважать нашу прародительницу — природу-матушку.

 Посвящается замечательному человеку, моему наставнику и любимому дедушке Егору Александровичу Шлёнову.