Пять пророчеств Нострадамуса - 6

15 АПРЕЛЯ 1908 г.

Вчера прежде, чем уйти, Гурский некоторое время о чем-то разговаривал с Фимой. А вечером, когда я уже кончила писать и отложила свой дневник, она  зашла в нашу комнату и показала три пригласительных билета на поэтический вечер Глезера в Городской думе.
- Подарок от Левы, - объяснила Фима. – Я и сама хотела пойти, да поздно спохватилась. Все приглашения разошлись еще неделю назад.
- А как же у Гурского получилась? – спросила Тата.
- У полиции свои секреты.
Я была удивлена и благодарна Гурскому. Пусть он и отдал приглашения своей кузине, в глубине души я почему-то уверена: Гурский старался для меня!
Вся первая половина дня сегодня прошла в приятных хлопотах: в примерке платьев и укладке причесок. Начало был назначено на пять часов. Еще загодя мы отправились к трамвайной остановке, которая устроена на проспекте неподалеку от дома Асмусов. Она совсем новая, как и сама трамвайная линия до Новой Деревни. Месяца не прошло после ее открытия. И если Тата уже привыкла обходиться без конки, для нас с Фимой подобные путешествия пока что в новинку.
Ждать пришлось недолго. Фима только начала рассказывать,  про строительство трамвайных путей на Арбате в Москве, как к остановке подкатил красно-белый моторный вагон без прицепа. Мы поднялись на заднюю площадку, прошли в красивый застекленный салон, отделанный под красное дерево, и присели на скамью, которая тянется вдоль окон. Кондуктор в форменной шинели с черной кожаной сумкой через плечо принял от каждой из нас по пятаку и выдал отрывные билеты. Убедившись, что все пассажиры заняли места, он дернул за веревку и дал звонок. Трамвай тронулся, через Троицкий мост выехал на Суворовскую площадь, миновал Марсово поле и оказался на Садовой. Проехав несколько кварталов, мы свернули на Инженерную улицу. Последней остановкой на маршруте была Михайловская площадь. От нее до Невского рукой подать. На проспекте было очень людно. По обеим сторонам трамвайной линии двигались сплошным потоком экипажи: коляски, кареты, ландо, извозчичьи пролетки. Башня Городской думы, хорошо видная издалека, находилась на противоположной стороне улицы, куда нам не сразу удалось перебраться.
 Атмосфера в Думе была ещё более оживленной. Просторный холл и парадная лестница с гранитными колонами были заполнены народом. Невообразимая  пестрота фраков, сюртуков, вечерних платьев, вуалей, бандо, шарфов, свободных галстуков, непрерывный гул голосов буквально ошеломили меня. Кто-то поднимался наверх, кто-то заворачивал в буфет за сэндвичами и портвейном. Одни спешили занять удобные места в зале, другие, встретив знакомых, сходу начинали горячо обсуждать какие-то литературные новости. Я оглянулась на своих спутниц. Тата растеряно переводила взгляд с одной группы литераторов на другую. Даже Фима, более привычная к такого рода собраниям, выглядела немного смущенной и внимательно вглядывалась в толпу. Может быть, искала Гурского. Но того нигде не оказалось. Тут кто-то окликнул меня сзади. Я оглянулась и увидела двух молодых людей. Один - с бледным лицом, черной мефистофелевской бородкой и блестящими зелеными глазами. Он только что миновал стоявшего возле дверей швейцара и теперь энергично пробирался сквозь толпу навстречу нам. Вслед за ним вышагивал какой-то сумрачный субъект в студенческой тужурке и с длинными взбитыми волосами.
- Месье Циранкевич! Адам Ильич! – обрадовалась я.
Циранкевич подошел и поздоровался. Причем с каждой по-своему: мне поклонился, у Таты поцеловал руку, а Фиме руку напротив пожал по-мужски (оказалось, что они знакомы). Я увидела в этом проявление свойственной ему манеры постоянно «играть роль».
- Лев Денисович пригласил нас на вечер, - сказала я, - но сам он где-то задерживается.
- Обойдемся без него, - ответил Циранкевич. – Прошу за мной в гардероб, а потом в зал. Не поторопимся - будем ютиться на галерке. Но прежде позвольте представить моего хорошего приятеля: Магницкий Валентин Романович, лаборант Императорского Санкт-Петербургского университета, будущий ординарный профессор и новый Менделеев.  Если, конечно, не сложит до того голову во время какого-нибудь сумасшедшего пиротехнического эксперимента.
Отрекомендованный таким образом Магницкий с силой тряхнул своими волосами, что, по-видимому, должно было означать поклон и бросил на нас мрачный, сердитый взгляд. Никаких приветственных слов он не произнес, напротив, крепок сжал свои, обросшие вокруг волосами и необычайно красные губы. Мы с Татой были несколько ошарашены его манерами. Но Фима, имевшая знакомство с несколькими студентами естественного отделения, протянула руку, которую, тот осторожно сжал в своей большой ладони
Четверть часа спустя, избавившись от верхней одежды, мы поднялись по парадной лестнице, устланной сине-серым ковром, прошли  через верхнее фойе с расставленными вдоль стен диванчиками, креслами и столиками (сидя за ними, собравшиеся гости неспеша подкреплялись пирожными и бутербродами с икрой) и оказались в просторном, наполовину заполненном двусветном зале. Первые ряды занимала солидная публика: мужчины во фраках и белых накрахмаленных сорочках, а также дамы в шелковых платьях с открытыми шеями.  За ними шла публика попроще: профессора со своими женами, адвокаты, присяжные поверенные и критики-журналисты. Еще дальше – учителя, студенты, барышни с курсов…
Циранкевич проводил нас в боковую ложу, откуда хорошо были видны зал и сцена. Но когда я села в кресло, он сделал удивленное лицо и спросил:
- Дражайшая, Мария Юрьевна, позвольте полюбопытствовать, что вы собираетесь делать?
- Как что? – сказала я.- Ожидать начала выступления Глезера. Разве не за этим мы сюда пришли? Да и времени осталось немного. Вот-вот начнется.
- Позвольте вам кое-что объяснить. Во-первых, встречи поэтов никогда не случаются в условленное время. Смело прибавляйте полчаса. Если и ошибетесь, так только  в сторону преуменьшения. А во-вторых, неужели вы думаете, что все эти люди собрались сюда только затем, чтобы услышать новые стихи Дмитрия Сергеевича?
- А какая у них еще может быть цель?
- Произвести разведку боем и устроить смотр союзникам! Ведь, что такое наша литература? Это поле нескончаемой битвы! Любой журнал – крепость, а сотрудники – ее гарнизон. Изо дня в день они обмениваются залпами – критическими статьями, в каждой из которых столько яда, что она способна отравить совсем немаленький город. Да и другие опробованные веками воинские приемы: распространение ложных слухов, набеги, засады, подкопы, отвод воды, отправка за стены троянских коней,– с успехом идут в ход. Краткие минуты перемирия приходятся на сходки, вроде той, где мы теперь присутствуем. Непримиримые враги, до этого наблюдавшие друг за другом через амбразуры бастионов, могут позволить себе роскошь личного общения. Именно сейчас заключаются союзы и обговариваются условия возможного сотрудничества.  Я, как человек искушенный, могу вам кое-что об этом поведать.
Я взглянула на своих подруг: Тата вежливо улыбнулась, а Фима насмешливо пожала плечами (учитывая, что она хорошо знала литературную публику в обеих столицах, то вряд ли ожидала услышать что-то новое).
- Вы нас заинтриговали, месье Циранкевич! – сказала я. – Давайте немного осмотримся, если это вас не затруднит.
- Нисколько! Совсем недавно вы были нашей Беатриче, когда водили по своему раю. Я стану для вас Вергилием петербургского чистилища.
Мы оставили Магницкого сторожить наши места, а сами двинулись в обход залы.
- Позвольте обратить ваше внимание на пару, что напротив входа, - шепнул Циранкевич, указывая глазами на мужчину и женщину чуть впереди и левее от нас. - Если допустимо уподоблять  человеческое племя щукам и карасям, то перед вами самые зубастые и неукротимые. Будьте осторожны, когда приближаетесь к ним ближе, чем на 20 шагов!
Мужчина, на вид лет 35, получивший такую нелестную характеристику, и в самом деле имел примечательную внешность: каре-желтые глаза, небольшие, глубоко сидящие и сближенные у переносья, черная заострённая бородка, черные густые брови, широкие скулы, а также необыкновенно тонкий, гибкий, как ветка стан. Еще тоньше, еще гибче делал его черный сюртук, застегнутый на все пуговицы. Лицо его дышало, здоровьем и силой. Улыбаясь, он  странным образом скалил свои великолепные белые зубы и походил в этот момент, если не на щуку, то на рысь, чему способствовали  убегающий назад кошачий лоб и прямой затылок на одной линии с шеей. Только кисточек на ушах не хватало!
Если мужчина своим видом вполне оправдывал репутацию хищника, то о женщине я бы этого не сказала. Лет 30, довольно красивая, смуглолицая, она была невысока ростом. В ее облике, начиная с серых широко открытых глаз, постоянно перебегающих с одного предмета на другой, с тревожного выражения, застывшего на лице, и заканчивая всей ее неестественно сжавшейся фигурой, читалось беспокойство. Но беспокойство это не было каким-то временным состоянием, вызванным настоящим разговором. Оно, как мне показалось, являлось коренным свойством  всей ее натуры.
Не успела я все это подметить (потому что события развивались гораздо скорее, чем я здесь описываю), как Циранкевич подвёл нас к описанной паре, самым бесцеремонным образом прервав их разговор:
- Дмитрий Гаврилович Езерский, литератор, - сухо и официально кивнул он в сторону незнакомца. – Позвольте рекомендовать моих новых друзей…
Тут он представил меня и Тату. О Фиме ничего говорить не стал. Реакция Езерского была вполне предсказуема. На меня он едва взглянул, разве что небрежно кивнул. Зато Тата сразу завладела всем его вниманием. Беспокойная женщина была забыта (разумеется, ей это совсем не понравилась). Удивляться здесь особенно нечему. Для этого вечера Тата выбрала бело-голубое платье, которое очень шло к ее сапфировым глазам.  Длинные золотистые волосы были собраны в высокую прическу, которую венчала очень милая шляпка от Гиндус, украшенная живыми цветами. И уж, конечно, не мне с моим сереньким платьицем надлежало занимать место на авансцене. Странно, что я сама не узнала Езерского, ведь его фотографии много раз попадались мне на глаза. Нора искренне полагает, что он самый выдающийся современный русский поэт. И не одна она! Я сама так, не считаю, хотя повести и романы Езерского написаны очень живо и действительно увлекают. А выпускаемый под его руководством «Цефей», без сомнения, лучший петербургский литературно-критический журнал. Этого у него не отнять!
 Циранкевич выдержал короткую паузу, а потом представил нам даму:
- Евдокия Аркадьевна Тарханова!
Он ничего более не прибавил, но я сама догадалась, что вижу перед собой жену нашего замечательного и очень мною любимого художника Владимира Николаевича Тарханова. Еще в институтскую пору я с увлечением собирала цветные репродукции его картин. А сделавшись в прошлом году пепиньеркой, не пропустила ни одной его выставки. Я не стала скрывать своих чувств от Евдокии Аркадьевны. И, мне кажется, отчасти смягчила этим её досаду. Только она все равно поторопилась откланяться, не дожидаясь окончания оживленного разговора, который неожиданно завязался между Езерским и Татой и в который отчасти была вовлечена также Фима.   
Прежде всего Езерский с большой похвалой отозвался о парижских акварелях Таты, выполненных во время летних вакаций, которые, как оказалось, показывала ему Эльза Францевна и которые он рассмотрел самым внимательным образом. Случилось это около месяца назад. «И уже тогда, - сообщил Езерский, - промелькнула у меня мысль о сотрудничестве. Тем более, что и повод намечается весьма основательный. Делянин, небезызвестный, надеюсь, наш поэт недавно вернулся из Парижа и предложил издательству «Эхо» подборку очерков о самом городе, о витающем над ним духе творчества, о молодых художниках (со многими он лично знаком), восставших против старого искусства. Все это подано в занимательной манере, но совсем не легковесно. Возникает, однако, вопрос, как эта книга будет оформлена? И уже принесли мне пачки фотографий с видами Парижа, да только я знаю, что все это не то. Тут требуется свежее дыхание, молодой, не зашоренный взгляд на вещи. И обязательно цветные репродукции! Размышляя, кому можно было бы поручить это дело, я подумал о вас! Не буду скрывать – есть и другие желающие включиться в работу». Тут Езерский бросил многозначительный взгляд вслед уходившей Тархановой. «Но мы-то с вами понимаем, - продолжал он, обнажая в улыбке свои великолепные зубы и смешивая в голосе нотки интимности  с товарищески-доверительным тоном (дескать, кому же это понимать, как ни нам с вами?), что господин Тарханов не совсем то, что нужно. Его взгляд на Францию, скорее исторический, с привкусом этакого высокосветского аристократизма, а здесь требуется совсем-совсем другой подход. Требуется как раз то, что есть в ваших акварелях!»
Тата ничего не ответила, но видно было, что она удивлена, взволнована и обрадована таким неожиданным и лестным предложением. «Ни в коей мере не тороплю вас с ответом, - заметил Езерский. – Однако, если вы на следующей неделе дадите мне знать о своем решении, мы сможем поговорить более предметно».
 Сославшись затем на какую-то срочную встречу, Езерский нас покинул.
- Поздравляю с посвящением, Агата Генриховна, - сказал Циранкевич, — вот вы и вступили в наш мир! Теперь ваше положение определилось.
- Не буду скрывать, что предложение Дмитрия Гариловича кажется мне привлекательным, - сказала Тата. – Но разве что-то изменится от того, приму я его или нет?
- По сути, конечно, ничего. Вы останетесь привлекательной девушкой, многообещающим молодым художником. Но только иметь такую репутацию это все равно, что не иметь никакой.  Когда же книга Делянина с вашими акварелями выйдет из печати, все сторонники «Цефея» будут вас хвалить и превозносить ваш талант. Враги Езерского (а их у него немало), соответственно, начнут вас бранить. А поскольку и в том, и в другом лагере немало языкастых журналистов, все ваши достоинства и все ваши недостатки будут детальным образом разобраны. И тогда публика поймет, кто вы есть на самом деле!
- То есть меня будут ругать не за то, что я плохо рисую, а за то, что рисую для Езерского?
- Не только ругать, но и хвалить. Не забывайте об этом! Вас наверняка назовут новой Башкирцевой.
— Это, конечно, лестно, - нахмурилась Тата. – Только я хочу быть самой собой. И не хочу ни с кем ссориться.
- Не торопитесь, Агата Генриховна, не забегайте вперед. Прежде, чем позволить роскошь быть самим собой, надо просто быть. Дмитрий Гаврилович дает вам для этого неплохой шанс. Воспользуйтесь им!
- Преуспевать в искусстве и не иметь врагов — так не бывает, - сказала Фима. – Вот и сегодня. Ты и двух слов сказать не успела, а уже нажила врага, и при том совсем не шуточного.
- К сожалению, это так, - согласился Циранкевич. – Евдокия Аркадьевна при всех ее талантах (а она очень недурная художница, поверьте мне) весьма и весьма ядовитая особа. Если до вас станут доходить слухи, что вы копируете свои пейзажи с эскизов известных французских мастеров,  что ваши отношения с Езерским далеко выходят за рамки чисто деловых и прочее в том же духе, не ломайте долго голову насчет того, кто является их источником. Госпожа Тарханова вхожа во все петербургские гостиные и салоны,  она много говорит, к ее словам не только внимательно прислушиваются, но их охотно повторяют.
- Неужели это правда? – спросила Тата. – Какая гадость! Но я даже толком не разглядела эту женщина. Мы с ней и словом не перемолвились.
- И это было ошибкой. Хотя, по большому счету ничего бы не поменяло. Не сегодня, так в следующий раз вы бы все равно перешли ей дорогу. Все молодые и хоть что-то представляющие из себя художники в глазах Евдокии Аркадьевны – потенциальные соперники ее мужа, а значит ее личные враги. Все они стремятся ущемить, насолить, подставить ножку ее ненаглядному. Единственному, кто достоин поклонения и почитания! Весь смысл жизни для нее – оберегать от посягательств талант мужа в то время, как все вокруг только и думают, как умалить его славу. 
— Это какое-то сумасшествие! И как могут поверить в ее наговоры?
- Верят, так как знают Езерского, - ответила Фима. – О его любовных похождениях твердят во всех гостиных. Говорят, что слабохарактерные истеричные женщины, связавшись с Езерским, теряют над собой всякую власть. Что он буквально гипнотизирует их своим взглядом. И он далеко не всегда ведет себя в этих обстоятельствах как порядочный мужчина. Без всяких преувеличений, у него ужасная репутация.
- И именно поэтому, - заметил Циранкевич, - его везде принимают.
Таким вот образом вместо того, чтобы наслаждаться поэзией Глезера, мы стояли и злословили по поводу его литературного соперника. Заметив, что мне эта тема начинает приедаться, Циранкевич сказал:
- Уж коли мы заговорили об энергичных женщинах, можно пока оставить отсутствующих и обратиться к присутствующим.
Я проследила за его взглядом и увидела в первых рядах залы баронессу Рунге.
- Вы, конечно, ее знаете?
- Как тетку одной из моих воспитанниц, - сказала я. – Хотя лично мы с ней никогда не общались.
- Так давайте исправим эту неувязку! Поэтические вечера для того и существуют.
У меня были сильные сомнения относительно его утверждения. То есть, я сомневалась, что представляю для госпожи Рунге хоть какой-то интерес. Но она меня действительно интересовала. Поэтому я молча последовала за нашим Вергилием. Тата и Фима шли за мной.
Баронесса была занята беседой с мужчиной лет 34. Внешность его невольно привлекла мое внимание. Он был очень худ и бледен, и вместе с тем ощущалась в нем несомненная внутренняя сила. Она проявлялась и в особенной страстности, с которой он произносил каждое слово (лицо его при этом вздрагивало, а по тонким губам змеилась сардоническая улыбка), и в пристальном взгляде его ярких голубых глаз, буквально впивавшихся в лицо собеседницы. Свои слова он подкреплял, то энергичным взмахом руки, то резким поворотом лица, завершавшемся внизу острой белокурой бородкой.
Все это я успела рассмотреть, пока мы шли по залу. То, что произошло дальше напоминало мим или номер из эстрадной пантомимы. Не доходя нескольких шагов до баронессы, Циранкевич вдруг совершенно преобразился. Переменилась его походка, жесты, выражение лица и даже голос. Было ли это продуманной насмешкой или просто злой импровизацией под влиянием внезапного импульса, я судить не берусь, но только Циранкевич весьма точно скопировал собеседника баронессы, включая сюда характерный вздрог-поворот головы. Да и в самом деле было между ними что-то неуловимо схожее: та же мефистофельская бородка, та же  энергетика взгляда, та же порывистость движений. Так что перед госпожой Рунге оказались как бы два брата-близнеца или непонятным образом обособившаяся копия оригинала.
- Уважаемая Елизавета Альбертовна, - неожиданно-высоким, перетекающим в фальцет голосом провозгласил Циранкевич, - позвольте представить вам моих новых друзей.
И он бойко по-военному отрекомендовал нас одну за другой. Тата и Фима сопровождали его слова улыбками и легким наклоном головы, а я по институтской привычке присела в реверансе. На лице госпожи Рунге читалось удивление. Даже возникло сомнение: был ли сам Циранкевич настолько короток с нею, чтобы кого-то рекомендовать? Тем более таким шутовским образом. Впрочем, услышав, про меня, баронесса  оживилась, и мы обменялись с ней несколькими ничего не значащими фразами про Смольный. Больше говорить было не о чем, и мы отправились дальше. Что до мужчины с белокурой бородкой, то он вообще не проронил ни слова, лишь метнул исподлобья сердитый взгляд в сторону Циранкевича. Остальных он решительно проигнорировал. Даже оригинальная красота Таты не вызвала с его стороны интереса.
По пути к нашей ложе я спросила:
- А мужчина, что был с баронессой, это кто?
- Грицкевич, - сказала Фима. – Мне не раз говорили, что он самый многообещающий из наших молодых философов.
Тут на память мне пришел вчерашний разговор с профессором Кривенковым и то, как он рекомендовал своего прежнего шурина.
- Господин Савич, наш преподаватель законоведения, - добавила я, - то и дело упоминает статьи Грицкевича в своих лекциях.
- На месте maman, - сказал Циранкевич, - я бы держал подобных преподавателей подальше от воспитанниц.
- Мне показалось, вы не жалуете Грицкевича.
- Я бы даже сказала, что это бросается в глаза, - вставила Фима.
- Спешу вас успокоить, дамы, - объявил Циранкевич, — подмеченная вами неприязнь взаимная. При каждом удобном случае мне платят той же монетой.
- Отчего же так? - спросила Тата. - Вы не любите философии?
- Не угадали! Я большой ее поклонник. Мне не по нраву только философы.
Мы дошли до ложи и заняли свои места.
- Вы назвали госпожу Рунге энергичной женщиной, - напомнила я. – Чем она занимается?
- Ваш незамысловатый, но прямой вопрос, Мария Юрьевна, ставит меня в тупик, - сказал Циранкевич. – Мы живем в эпоху деловых людей. Никто не ждет милости от Фортуны, но каждый старается ее оседлать. Всем нужны деньги и всем их не хватает. Рассказать обо всех делах Елизаветы Альбертовны не сможет, наверно, никто. Они темны и недоступны взгляду простого смертного. Упомяну лишь о том, что мне известно. Главная страсть госпожи баронессы –  делать полезные знакомства. Это даже не талант, а дар, благодаря которому она умеет проникнуть в такие высокие сферы, куда нам лучше не заглядывать из опасения ослепнуть. И все ради чего? Чтобы помочь людям получше пристроить свои капиталы. Да-да, она прекрасно, осведомлена обо всех финансовых спекуляциях и сделках, которые совершаются в Петербурге. В особенности о тех, что касаются земельных участков. Ведь ничего не приносит такого дохода как земля в быстро растущем городе. Квадратная сажень на пустыре, за которую сегодня дают копейки, через три года может оказаться обочиной модного проспекта, и тогда вы легко выручите за нее 300 рублей, а то и все 500! Само собой, Елизавета Альбертовна и о себе не забывает – вкладывается в строительство доходных домов и, надо полагать, недурно на этом зарабатывает.
— Это видно по ее внешности, - съязвила я.
 - Вы про ее бриллиантовое колье? – спросил Циранкевич. – Это не более чем флер. Положение, как говорится, обязывает. Человеку в обносках вы не доверите даже десятку, но легко расстанетесь с миллионом, когда просьба исходит от представительной дамы, вроде баронессы Рунге. Ничего так не ослепляет людей, как блеск бриллиантов! Быть может, только титул.
- Кого прельстит баронский титул? – пренебрежительно пожала плечами Фима. – Мне не раз приходилось слышать, что князь Павел Тихонович Ураев имел все основания рассчитывать на самую блестящую партию. Однако генерал-майор Рунге (в ту пору просто майор) был его близким товарищем. Быть может, по увлечению, но скорее просто из озорства они вдруг решили жениться на сестрах друг друга. История эта наделала шума. Многим задуманный брак казался просто неприличным, однако друзья настояли на своем. В ход были пущены все связи. Дело дошло до Синода. И хотя формальное разрешение на брак от церкви получили, благословения на нем не было. Сестра князя Тамара трижды разрешалась мертвым ребенком, пока не родила генералу эту убогую девочку, которая сейчас учится за государственный счет в Смольном институте (и это вместо сына, которого он страстно желал!). Последние роды ее окончательно доконали, так что баронесса умерла месяц спустя. А княгиня Ираида, старшая сестра Елизаветы?  Никакой близости между ней и мужем никогда не существовало. Последние десять лет они жили врозь. И если бы не смерть князя Павла, все бы закончилось формальным разводом.
- Погодите, - удивилась я, - баронесса Рунге младшая сестра княгини Ираиды? Она тетя княжны Варвары? А Таня Рунге приходится Варваре двоюродной сестрой?
- По крайней мере, так выходит по бумагам, - сказал Циранкевич, - за остальное не поручусь.
Эта новость почему-то сильно меня поразила. Тем более, что никакой близости между двумя кузинами я никогда не замечала.
Некоторое время я сидела молча, обдумывая то, что узнала. Тем временем Циранкевич и Фима рассуждали насчет того, действительно ли можно считать баронессу Рунге состоятельной женщиной.
- Но погодите! – вмешалась я. – Раз она домовладелица, значит состояние у нее есть.
- В наше время, - возразил Циранкевич, -  для этого не надо быть миллионером. Можно обойтись и заемными средствами. Сначала закладываешь земельный участок и строишь первый этаж. Потом закладываешь его в банке под новую суду. Справился со вторым – берешь суду под третий. Больше половины домов в Петербурге построены именно так.
- К тому же, - сказала Фима. – дорого строить выходит для тех, кто все делает по правилам. Но есть много способов сэкономить. Умудряются ужимать смету даже на строительных лесах. Можно ли удивляться, что в Петербурге то и дело случаются увечья среди рабочих, а то и настоящие катастрофы?
- Последняя произошла два месяца назад, - напомнил Циранкевич. – Полагаю, вы и сами о ней слышали.
Я поняла, что он говорит о происшествии на Лиговском проспекте, о котором много писали в газетах. Среди бела дня здесь обрушился громадный, только что возведенный шестиэтажный дом, строившийся по заказу Петербургской думы для размещения городских учреждений. Под обломками нашли свою смерть более двух десятков рабочих. Столько же было покалечено.
- И госпожа Рунге как-то с этим связана?
- Суд пока не вынес своего решения, - сказал Циранкевич, - архитектор тоже под большим подозрением.
Услышав этот ответ, Магницкий, который до этого молча хмурился, слушая наш разговор, возмущенно тряхнул головой.
- Что за вздор! – воскликнул он. - Суд может решать, что угодно. Я тебе скажу без обиняков: Рунге – первая мошенница в Петербурге!
Меня поразила его гневная горячность по отношению к женщине, с которой он едва ли был близко знаком. Но как стало ясно из дальнейшего, дело было даже не столько в самой Рунге, сколько в попустительстве городских властей, позволяющих баронессе и другим недобросовестным застройщикам-домовладельцам постоянно нарушать закон. Именно к этому сводилась речь или, если быть точными, поток поношений Магницкого. Рунге считается хозяйкой более чем десятка петербургских домов, громко возмущался он,  и строительству каждого из них сопутствовал более или менее громкий скандал. Сколько рабочих покалечилось и погибло! Кажется, давно пора сделать надлежащие выводы. Но кого это волнует? Сколько дел было заведено полицией, а Рунге и ей подобные с каждым годом только богатеют. Ответственные чиновники молчат. Или просто от тупости или потому что набили карманы взятками. Строительные компании совсем распоясались: приглашают неопытных архитекторов, возводят стены из бракованных кирпичей, сдают все работы сдельно, по сильно выторгованной цене. Можно ли удивляться, что построенные дома рушатся на жильцов через несколько месяцев? А по справедливости, надо чтобы все было наоборот – кирпичи или «кое-что потяжелее» должны падать на головы жуликов-домохозяев.
Проговорив или, скорее выкрикнув, эти обвинения, Магницкий отвернулся и погрузился в мрачное молчание. Я вопросительно посмотрела на Циранкевича. Он только усмехнулся и возвел глаза горе, показывая, что к эксцентричным выходкам его приятеля следует относиться спокойно или вообще не обращать на них внимания.
В этот момент послышались хлопки.
- Кажется, начинается, - сказала Тата.
Ее голос вернул меня к реальности – я вспомнила, ради чего мы сюда пришли. Оглянулась и увидела вошедшего в зал Глезера. Прежде мне приходилось видеть только его портреты, но Дмитрий Сергеевич имеет столь характерную внешность, что не узнать его невозможно. Как обычно, он появился в сопровождении молодых  поэтов, которых поддерживает и продвигает (позволяя читать собственные стихи на устроенных  в свою честь вечерах). Позже я узнала от Фимы, что наибольшего внимания удостоился в этот раз некий Иероним Бродников – молодой человек с мертвенно-бледным, неподвижным лицом, выражавшим какую-то напряженную думу, которого одни прямо называют гением, а другие – форменным сумасшедшим. Я же его совсем не заметила. Вниманием всецело завладел другой спутник Глезера – невысокий, чахлый, в pince-nez, с желчным лицом и черными, гладкими расчесанными пробором длинными волосами — мой сводный брат Александр Юрьевич Серебрянский. По правде говоря, за последние годы мне очень редко приходилось с ним общаться. И каждая такая встреча ставила меня в тупик, поскольку я никак не могла сделать окончательного заключения на его счет. То есть, мне прекрасно известно, что Серебрянский человек дрянной во всех отношениях — хилый, болезненный,  злой, мстительный, неуступчивый, склонный к вероломству и предательству.  К тому же раздражительно самолюбивый. Вряд ли все это является тайной и для других. Потому как он постоянно переходит из одного литературного лагеря в другой, перенося сплетни и делая гадости всем без разбора – и друзьям и врагам.
Все это, безусловно, верно, но не менее верно и противоположное. У Серебрянского умное, интеллигентное лицо, и он определенно нравится женщинам. При том, что история его любовных связей и скандальных разрывов не для кого не секрет, всегда находятся женщины, готовые терпеливо сносить его грубость и бесконечные капризы.
Посчитать Серебрянского слабым было бы тоже весьма опрометчиво. Я поняла это, читая в журналах его ответы литературным противникам. Он великолепно умеет давать сдачи! Его удары бывают очень болезненными, и они всегда попадают в цель. Литературная братия  прекрасно знает, что связываться с этим неуютным, злопамятным человеком будет себе дороже, и старается не задевать его без крайней нужды.
Много раз я пыталась постигнуть сокровенную суть его натуры. Самый верный путь к этому – его собственные стихи.  Никто, наверно, не читал их с таким прилежанием, как я.  И все же, вынуждена признать, что не продвинулась  далеко в своих изысканиях. В его стихах открывается какой-то неожиданный самоядущий  ум, развивающийся за счет разложения всеми принятых норм и понятий. Ясно, что истины, которые для меня кажутся непоколебимыми, им давно испытаны и отвергнуты. И что в этом мучительном отрицании как раз и заключается вся важность его как поэта. Но какими убеждениями питается эта издерганная душа остается для меня непостижимым…
Однако оставим эту загадку на будущее. Я много чего написала про посторонних и случайных людей. Пора рассказать о главном – о выступлении Глезера. Он вышел на эстраду, и бесстрастным, каменно-спокойным, почти монотонным голосом начал читать свои волшебные стихи, где каждое слово  – боль и страдание. На вид Глезеру лет 49–50. Невысокий, плотный с большой лысой головой, в pince-nez на чёрном шнурочке. Лицо выбритое, бледное и кажется усталым и даже скучающим. Глаза тусклые. Движения медленные, угловатые.  Наблюдая за ним, я представляла буддийского монаха откуда-нибудь с Гималаев, равнодушно и сухо взирающего как на наши суетные дела, так и на собственную физическую оболочку. Какое поразительное и трагическое противоречие между внешней формой и содержанием, между здешним и небывалым. А может быть, настоящая реальность и есть это таинственное сплетение двух изначальных линий?
Я хорошо помню стихи Глезера, глубоко поразившие меня еще в институтскую пору. Как не походили они на все, что приходилось читать прежде! Его герой жил совершенно особенной, напряженной духовной жизнью. Преодолевая оковы материальности, отвергая тупую бессмысленную действительность, он иступлено пробивался к чему-то ослепительному, запредельному. И так была велика его вера, его неистовый напор, что оно действительно открывалось навстречу. Словно всполохи неземного света строки его стихов озаряли на мгновения таинственный потусторонний мир… Но я помню также трагическую перемену, надлом, происшедший в его поэзии. На смену прежней неудержимой вере пришли сомнение и отчаяние. Самый характерный образ того времени – лишенное парусов и руля судно, которое несется неведомо куда по поверхности бушующего моря. Нет ни вдохновения, ни надежды, свет померк, впереди – только беспросветная тьма и уныние... Однако богооставленность не повергла Глезера в отчаяние. Голос его, поначалу жалобный,  делался все более раздраженным и озлобленным.  Раз Бог замолчал и света больше нет, пусть говорят небытие и мрак! И однажды они действительно отозвались… Стихи того периода казались мне темными и невнятными. Хотя Глезер и не называл своего собеседника по имени, уверена, он с самого начала прекрасно понимал, с кем связал его рок. Теперь все недомолвки отброшены. Стоя сегодня на эстраде, Глезер перед лицом всего Петербурга открыто и без утайки признался в любви к дьяволу. И нет в его стихах ни оправданий, ни горечи отречения. Только твердая вера в свое избранничество.
Вот уж не предполагала, что сегодняшний вечер в светлую пасхальную неделю превратится в прославление князя мира сего!  Ждала ли я открытого возмущения, свистков и топанья ногами? Нет! Но, думалось мне, кто-то не выдержит – уйдет прочь не дослушав, быть может, даже хлопнет дверью. Ничуть не бывало! Наградой поэту были громкие аплодисменты. Публика вскочила с мест, награждая его овациями. Впрочем, Глезер принял эту дань восхищения с тем же каменным равнодушием, с каким, уверена, встретил бы он и самую злую хулу. А как же я сама?  Ведь и в самом деле, стихи его были так прекрасны и так необычны, что я внимала им с искренним волнением. Но не тем волнением, которое охватило меня в пасхальную ночь. Воистину тогда трепетали все фибры моей души, а сегодня я просто наслаждалась прекрасным творением человеческого гения. Но прекрасное тогда и прекрасное сегодня неужели это одно и тоже?
Публика уже толпилась возле дверей. Мы поднялись со своих мест и только тогда заметили Гурского и Кривенкова. А рядом с ними – Грицкевича. Они о чем-то беседовали. Вернее, говорил только Кривенков. Гурский молча улыбался, а Грицкевич хмурился и время от времени вставлял короткие замечания. Все это, если вдуматься, выглядело достаточно странно.
— Какая негаданная встреча, Богдан Архипович, – сказала я. – Не ждала вас здесь увидеть.
- Я и сам от себя не ждал, - с улыбкой отвечал профессор. – Решился, можно сказать, в последнюю мину. Любопытно, любопытно. Вот и Станислава Кондратовича встретил… Вам понравилось?
Вопрос был поставлен слишком однозначно и потому пришлось уклониться от прямого ответа.
- Дмитрий Сергеевич удивил, - сказала я. – И, наверно, не меня одну. Я всегда была его горячей поклонницей, но сегодня у меня появились вопросы. Жаль только, что мы не сможем получить на них ответа.
— Это нормальное положение вещей, - неожиданно вступил в разговор Грицкевич. Голос у него оказался высоким. – Новая истина всегда рождает вопросы. Отвечая на них, вы продвигаетесь вперед. Только так и возможно развитие.
— Все это так, - согласилась Фима. – Конечно, при условии, что новое – это истина.
- Развитие – всегда развитие, - не согласился Грицкевич. – Даже в том случае, если ваш шаг ошибочен и ведет не в том направлении. Двигаться – всегда лучше, чем стоять. Но я не хочу подменять мнение Дмитрия Сергеевича своим. Если хотите – можете сами задать ему свой вопрос.
- Боюсь, это невозможно, - улыбнулась я. – Кто мы такие, чтобы спорить с самим Глезером? Я ему и не представлена.
- Я вас представлю, - пообещал Грицкевич. – Завтра же вечером… 

Хроники Серебряного века http://proza.ru/2026/04/11/1308