Боль

Иван Петрович поправил ремень портфеля, привычно переложив вес на здоровую ногу. В свои шестьдесят два он всё ещё держал спину так, будто на плечах по-прежнему красовались погоны подполковника. Уход на пенсию в сорок пять стал для него не отдыхом, а лишь сменой дислокации из военного городка в Москву, где предложили работу. И он приехал в Москву, ибо не умел «сидеть», не умел быть праздным. Сейчас он работал в архиве проектного института. Работа была тихой, бумажной, но она давала главное — ощущение причастности к жизни.

Лестница в метро сегодня казалась особенно длинной. Травма колена, «подарок» со службы, ныло тупой, пульсирующей болью, которая при каждом шаге вниз превращалась в острый разряд тока. В те моменты, когда, шагая по лестнице вниз, вес тела оказывался на больной ноге, Ивану Петровичу хотелось вскрикивать. Но стиснув зубы, опираясь на трость он преодолевал и эту ступеньку. Каждая ступенька была маленьким сражением. Он стонал, почти беззвучно, сквозь плотно сжатые губы, и спускался, стараясь не выдавать окружающим своей слабости. С возрастом его колено стало реагировать на смену погоды. Под утро пошёл дождь и травма «проснулась».

В вагоне было душно. Он вошел, держась за поручень, и огляделся. Обычно в это время в метро ехали на работу разные дюди, и кто-то из молодых мужчин, заметив его трость и напряженное лицо, почти всегда вскакивал. Но сегодня всё сложилось иначе.

Ряды сидений по бокам вагона были заняты женщинами. Молодые девушки в наушниках, женщина средних лет с книгой, пожилая дама с сумками — все они сидели, погруженные в свои мысли. Мужчины в вагоне стояли, плотно сбившись в центре, и никто из них не смотрел в сторону Ивана Петровича.

Боль в колене стала невыносимой. Казалось, сустав сейчас просто рассыплется на мелкие осколки. Он чувствовал, как по виску катится холодная капля пота. Воспитание, вбитое в него еще в военном училище, стояло стеной: офицер не просит. Офицер не жалуется. И уж тем более, офицер не будет просить уступить место у женщины, даже если она моложе его в три раза. Это было ниже его достоинства, ниже того кодекса чести, который он носил в себе всю жизнь.

Он стоял, вцепившись в поручень так, что побелели костяшки пальцев. Боль была такой острой, что перед глазами поплыли серые круги. В этот момент, когда сознание начало мутиться от физического страдания, в голове Ивана Петровича пронеслась странная, почти абсурдная мысль.

Он посмотрел на сидящих девушек, на их спокойные, расслабленные лица, и вдруг, впервые за все шестьдесят два года, поймал себя на крамольной мысли: «Почему я не родился девочкой?»

Эта мысль ужаснула его своей неожиданностью, но тут же принесла странное, горькое облегчение. Если бы он был женщиной, ему не нужно было бы доказывать свою стойкость. Ему не нужно было бы сжимать зубы, чтобы не закричать. Ему не нужно было бы играть в эту бесконечную игру под названием «мужчина никогда не сдается».

Поезд дернулся, и колено отозвалось такой вспышкой боли, что Иван Петрович едва не упал на пол. Перед глазами поплыли черные круги. Он глубоко вдохнул, выпрямился, насколько позволяла нога, и снова стал тем самым подполковником запаса.

«Ничего, — подумал он, глядя на свое отражение в темном стекле вагона. — Еще две остановки. Выстоим».

Пот лил ручьём. Рубашка прилипла к телу. На следующей станции метро он вышел, сел на скамейку с закрытыми глазами и разжевал без воды вторую с утра таблетку Нимесулида. Посидев и накопив сил на второй рывок, он вошел в вагон следующего поезда чтобы не опоздать на работу.

Никто и сейчас не уступил ему места. Да он и не попросил места ни у кого. Он не попросил помощи. Он просто ехал на работу, как делал это каждый день, оставаясь верным самому себе, даже когда эта верность стоила ему нечеловеческих усилий.