Пунктиры в беспредельности. Философские наброски

Аннотация
Тема «Человек и Мир» – предмет всей гуманитарной культуры: философии, искусства, религии. Эти сферы переплетаются друг с другом так же, как все и любые фрагменты бесконечного бытия. Всеобщая связь – непрерывное единство, беспредельная сеть во вселенском океане. В нее попадают многообразные явления; она объемлет собою вечность и время, великое и малое, бесчисленные идеи и учения. И вся бесконечность, вся беспредельность жизни, мысли, чувства соединяется в крохотной точке; весь океан светится в капле воды. 

































СОДЕРЖАНИЕ

                Стр.

Протей   …………………………………………………………             5

Калейдоскоп или мозаика? …………………………………….             9

Непрерывная связь ……………………………………………...           15

Волны океанические   …………………………………………...           20

Бездна ……………………………………………………………..          25

К себе за пределы себя  …………………………………………..          29




























Протей

Человек, если он хочет познавать последовательно и неотступно, имеет дело со страшными, «проклятыми» вопросами, теми безднами, в которые, казалось бы, лучше и не заглядывать.
Но человек – заглядывает.
Иначе какой же он человек?
Знание этих вопросов, понимание их важности – шаг к преодолению страха жить и страха умирать.
Что же относится к «страшным», «философским» вопросам?
Соотношение конечного и бесконечного.
Из него, в свою очередь, вырастает вопрос о смысле жизни и смысле смерти.
А он сопрягается с вопросом о природе «Я» и судьбе индивидуальности.
При этом познание «страшных», «вечных» вопросов далеко не однородно по своему характеру и в этом смысле предстает довольно зыбким.  Потому что истово познающий, будучи земным человеком, находится между эмпирическими областями: наукой, техникой, бытом, с одной стороны, и областями трансцендентными: религией, мистикой, высокой поэзией – с другой. Отсюда мятущийся характер философского познания, подчас неопределенный, но именно поэтому способный схватывать всеобщее, универсальное, синтезировать многое и перевоплощаться, как Протей.
Любящий мудрость и стремящийся к ней имеет дело прежде всего с мыслью. Но что такое мысль? Она есть, но ее как будто и нет. Она выражает себя в языке, музыке, архитектуре, живописи, в смехе и крике – но где она сама?
И возможна ли мысль как таковая, как чистая мысль?
Любомудрие… Философия… Ее определяли как строгую науку (Эдмунд Гуссерль) и как науку веселую (Фридрих Ницше). Но, видя некую зыбкость философского знания, подобную миражу, можно сказать, что философия – наука странная.
Да и наука ли вообще?
Она поистине Протей.

*
Философия далеко не однородна по своему характеру, и речь идет не столько о разнообразных умственных и познавательных нюансах, сколько о принципиальном содержании философии вообще. Она стремится подвести многообразие явлений под некое общее основание, выявить общие законы, категории, принципы. Это стремление замечательно и необходимо. Однако философия постоянно сомневается и то и дело подвергает критике собственные положения. И если бы дело было единственно в самокритичном отношении из стремления к объективности, то это бы лишь приветствовалось. Но философы зачастую с каким-то даже озлоблением или как минимум с насмешкой относятся к своим идейным оппонентам, пытаясь их уничтожить. Иногда, увы, в прямом смысле слова.
Не отсюда ли проистекает и двойственное отношение к самой философии? Одни ее боготворят, тогда как другие низводят, сбрасывают с пьедестала как гнилого кумира.
Это происходит не только в историческом масштабе, но и в масштабе одной человеческой жизни. Юный ум ищет истину, затем как будто находит ее, но сомневается; после чего в ходе глубоких размышлений свергает своего прежнего философского идола и осваивает новые подходы, идеи и учения. Бывает и так, что человек мечется между самыми разными философскими  направлениями и в итоге не приходит к единой истине. В лучшем случае он остается при той излюбленной философии, которая в данный момент ему наиболее по сердцу.

*
Философия per se обращается к вопросам вечным, выходящим за пределы земных интересов и бесчинств.
Именно поэтому, т.е. именно в силу инаковости философии ко всем иным формам культуры и жизни, эти последние пытались в своей истории переманить философию к себе. В таких случаях философия то и дело оказывалась весьма ограниченной особой, не видящей дальше носа тех, кто ее себе подчинил. Исторически она обретала разнообразные рабские формы: становилась служанкой богословия, государственной идеологией как инструментом политики, превращалась в методологию науки и в научное мировоззрение. Она обслуживала всевозможные патриотизмы, мировоззренческие перверсии, научные фантазии.
Но по зрелом и непредвзятом размышлении оказывается: философия сама по себе, как таковая, per se, не есть наука, не есть идеология, не есть религия. Она – универсальная рефлексия над универсальными проблемами.
Отсюда явствует, что философия – в идеале – должны бы гармонически сочетаться, а то и сливаться, со всеми формами мировоззрения: художественной литературой, музыкой, живописью, историей, мистическими откровениями, заветами духовных учителей… Словом, со всей сферой гуманитаристики.
Больше того.
Как заметил один простой и мудрый человек, философия есть, помимо прочего, еще и состояние души. Не только работа мысли и образ жизни, но и устремленность к истине и праведной жизни, движимая чувствами. Высокими и необычайно тонкими.
Как тут не вспомнить строки одного из величайших метафизических сочинений, при этом написанных не философом, а литератором:
«…Чувство соразмерного есть чутье, которое опирается почти на слепую уверенность. Это поэтическая сущность Вселенной – Вселенной, которая, в верховности своей соразмерности, есть самая возвышенная из поэм. Но соразмерность и согласование суть наименования обратимые; таким образом, Поэзия и Истина суть одно. Какая-нибудь вещь согласованна в прямом отношении с ее истиной – истинна в прямом отношении с ее согласованностью. Совершенное согласование, повторяю я, не может быть ни чем иным, как абсолютной истиной. Мы можем считать, таким образом, допущенным, что Человек не может долго или сильно заблуждаться, если он позволяет себе руководиться своим поэтическим чутьем, каковое, я утверждаю, истинно, будучи его чутьем соразмерности. Он должен, однако, заботиться о том, чтобы, преследуя слишком неосмотрительно поверхностную соразмерность форм и движений, он не опустил из виду действительно существенную соразмерность основ, которые определяют и проверяют их [1, с. 338–339].
Вообще, философия и художественная литература (разумеется, в их лучших образцах) всегда идут рука об руку. Так, в литературе существуют философские жанры: эссе, публицистика, роман идей и т.д. А философские коннотации художественной литературы многочисленны и разнообразны по форме и предметным областям.
Вот, к примеру, Морис Метерлинк и его удивительные сочинения: «Разум цветов», «Жизнь пчел», «Жизнь термитов», где, по сути, утверждается мысль об объективной природе сознания.
Другой пример – проблема отношения сознания к реальности. Она ставится не только философами, но и писателями. Так, Генри Джеймс в своем романе «Поворот винта» задается одним из «страшных» вопросов: не является ли вся реальность только моим сознанием?
А вот – социальная утопия. Не Кампанеллы, не Сен-Симона или Фурье, а писателя Александра Грина. Образ идеального общества в некоторых его произведениях в известной мере перекликается еще и с идеями американского трансцендентализма (высказанными, например, в ряде эссе Ральфа Уолдо Эмерсона или в «Уолдене» Генри Торо).
Духовный путь Данте.
«Проклятые вопросы» в трагедиях Шекспира.
Необъятные смыслы «Моби Дика» Германа Мелвилла.
Философские поиски и метания Льва Толстого и Федора Достоевского.
Поэтическая образность в философском творчестве Серена Кьеркегора.
Исследования ритма и диалектики Андреем Белым.
Эксперименты модернистов с мышлением и языком.
Притчи и романы французских экзистенциалистов.
Дзен-буддистские мотивы в рассказах и этюдах Михаила Пришвина.
Постмодернистские экзерсисы.
Разнообразны связи философии и литературы.
Связи, можно сказать, кровнородственные.

*
Какова в этом свете миссия философии?
Если взглянуть на философские учения прошлого, станет очевидным их стремление к систематичности, к выведению всего богатства мыслительного содержания из единого принципа и, соответственно, выстраиванию иерархического целого.
Сегодня крен делается в сторону «разнесенности» (differance). То есть в случае классики речь шла о сосредоточенном мышлении, сегодня – о рассредоточенном.
Ближайшее будущее потребует от философов и ученых-гуманитариев обнаружения «мостов», корреляций между строгой системностью мысли и высокой степенью ее свободы, между понятием, чувством и образом. При этом будет необходимо понять или учиться понимать, что, как правило, все говорят об одном предмете, просто о разных его сторонах и моментах.
А еще дальше и еще важнее будет, если философия проникнется идеей «чистого» разума. Но не в кантовском смысле, а в смысле разума одухотворенного, чистого в своих помыслах и целях, в своих основоположениях, исходящих из иного корня, чем разум, – из корня духовного. Тогда и начнется мощное и всеобщее развитие мысли и души, всего человека.
Миссия философии – эволюционная. Необходимо переводить человека со ступени обыденного сознания и обыденной жизни на ступень мудрости и жизни в вечном эволюционирующем теле.


























Калейдоскоп или мозаика?

Бесконечно многообразие идей, разнообразны учения мудрецов, бесчисленны проявления людских способностей.
Но все идеи, все мудрецы и учения нацелены в сторону единой и единственной истины.
Вот почему соотношение единого и многого – еще один «страшный», «проклятый» вопрос, еще одна тема, чрезвычайно важная и в познании, и в жизни.
В последние десятилетия, как известно, стало модным настаивать на необходимости многообразия. Сторонники такого плюрализма говорят: «Мы едины потому, что мы – разные».
Странная логика. Очень странная с логической точки зрения.
Но такова современная эпоха. Она проходит под знаком господства differance – различий, разнесенности, самодовлеющего разнообразия. Это не что иное, как установка на голый индивидуализм. Каждый – за себя. Люди предпочитают жить для собственного блага, но не для блага других людей.
Это не что иное, как неумение и нежелание жить вместе. Происходит тотальный распад всех человеческих связей: мировоззренческих, конфессиональных, социальных. При этом идею единства люди сегодня воспринимают с патологическим страхом. Почему? Потому что воспринимают и трактуют единое самым поверхностным и ограниченным образом – как одинаковость, унификацию.
Очевидно, это следствие обработки обыденного сознания средствами идеологии, средствами массовой информации.
Однако в истинном, сущностном понимании единое – это корень многообразия. И, соответственно, внутренняя связь многообразного.

*
В истории мысли связь единого и многого раскрывалась по-разному в частности – последовательно, поступенчато. Примеры тому – вода Фалеса, огонь Гераклита, атомы Демокрита и Эпикура.
При этом первичность единого в сравнении с многообразным подчеркивали крупнейшие мыслители разных стран с давних времен. К примеру, определение взаимоотношениям единого и многого едва ли не с математической точностью дал неоплатоник Прокл в «Первоосновах теологии».
«Всякое множество, – писал он, – вторично в сравнении с единым. Ибо, если множество раньше единого, то оно не причастно последнему и, значит, единого еще не существует. Но тогда не существует и множества, ибо их связь несомненна, и она должна являться либо чем-то единым, либо не-единым. Если она не будет единым, она – многое или ничто. Однако она не может быть многим по вышеуказанному соображению; она не может быть и ничем, ибо как же ничто будет связывать?» [2, с. 29-30].
Действительно, единое это, прежде всего, отношение связи, а значит, связности, стройности, цельности. И только на основе единства возможно истинное многообразие, а не differance, разнесенность, разлад, распадение.
Это, так сказать, микроскопия познания. Она тоже имела место в истории познания. Атомы греков, гомеомерии, монады Лейбница – все это попытки заглянуть внутрь материи и увидеть там мельчайшие единицы, из которых она складывается.
В новейшее время подобная попытка была предпринята постмодернизмом, но – по большей части оказалась абсолютизацией различий, их доведения до пустоты. Тем самым абсолютизация различий и элементов превращается тем самым в свою противоположность – уничтожение многообразия.
Внешне похожую процедуру предлагали Упанишады: разломи плод ньягродхи – там Ничто. Правда, в упанишадах Ничто есть Основа бытия, то Единое, которым определяются все различия. А в постмодернизме, скорее, наоборот: Единое беспредметно, его попросту не существует как такового, оно – абсолютное ничто. Все элементы, различия – различны по отношению друг к другу, а не к Единому. Тем самым из рассмотрения выпадает главное: та основа, на которой держатся все различия.
Впрочем, постмодернизм в своем глубинном существе есть предельная дифференциация, а значит – неосознаваемое стремление к Единству.
«Это – изначально заложенное в сознании человека стремление свести множественное к единому и, таким образом, увидеть мир в его целостности. И если это удается сделать, то начинает казаться, что мир становится понимаемым» [3, с. 142].
Единое понимание мира истинно потому, что и мир – един.
Тут снова нужна оговорка.
Принцип единства мира, отстаиваемый философским материализмом, имеет характер, прямо противоположный материализму (как, впрочем, и идеализму). Единство мира есть именно единство, и оно не нуждается в ограничивающих его определениях.
Единство мира – это его иерархия сверху донизу и снизу доверху, от высшего к низшему и от низшего к высшему. Вверху этой иерархии – тончайшие миры, внизу – наиболее плотные.
При этом все уровни этой организации соединены между собой сетью всеобщей связи – иногда прямой, иногда опосредованной.
Вот почему материализм и идеализм – это две крайности, каждая из которых вырывает свою часть истины из общего контекста, из общей иерархии.

*
В самых разных древних культурах существовало принципиальное единство в понимании Первоначал.
Земля была безвидна и пуста. И тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. Так говорит Ветхий Завет.
О том же самом знал древний Китай с его идеей Великой Монады, вбирающей в себя и рождающей из себя два противоположных начала – инь и ян.
Великую Пустоту, или Шуньяту в те же давние века прекрасно знал и почитал буддизм.
Не тоже ли самое с очевидностью являет Эйн Соф иудаизма?.
А древние греки с их Хаосом? А Фалес с его Водой-Бездной?
Но если в отношении Первоначал мыслители разных времен и разных народов были в принципе едины, то в отношении итогов своих размышлений расходились, подчас довольно далеко.
Все до сих пор существовавшие онтологические, философско-антропологические и прочие мировоззренческие представления, идеи и концепции не в силах превзойти своей бессмыслицы, связанной с понятиями последней цели и конечного итога человеческой судьбы.
Цель и итог человеческой жизни иные видят в неизбежной и полной смерти, растворении индивидов в веществе и энергии природного бытия (таковы, к примеру, материализм и даосизм) или в пустотности Абсолюта (например, буддизм).
Другие учения видят последнюю цель человеческого бытия в вечном и неизменном (т.е., строго говоря, уже бесцельном) пребывании тонкого существа человека в соответствующих его жизненным накоплениям трансцендентных сферах бытия Универсума (таковы, например, христианство и ислам).
Все такого рода эсхатологические представления сводятся к одному и тому же оконечиванию, полаганию окончательного предела, к обессмысливанию бытия человека.
Это крайне серьезная и тревожная мировоззренческая ситуация. Она особенно нетерпима теперь, когда человечеству, вступившему в глобально-критический период своего существования, пора как никогда решительно определить для себя путь дальнейшего развития.
Если же развитие человечества, как явствует из приведенных мировоззренческих выкладок, не имеет бесконечной перспективы и, следовательно, реального смысла, то человечество способно полностью утратить ориентиры своего существования, утвердившись в идеалах неистинных и потому гибельных для человечества в условиях той переломной фазы, в которой оно находится ныне.

*
Возвращаясь к идее единства мира, следует отметить: помимо прочего, оно есть не что иное, как изображение человека в его архитектонике.
Так, например, было бы не вполне верно утверждать, что мир «потусторонний» – это мир внешний. Вовне, а именно в мире физическом, плотном, его не существует. Следовательно, мир иной – это мир внутренний. И весь вопрос только в одном. Насколько глубоко мы, живущие пока еще в мире внешнем, способны проникать в глубину мира иного? Насколько глубоко?
Человек уже с древних времен понимался не просто как отдельное, конечное существо, а как воплощение всего Мира. Различные народы издревле считали человека микрокосмом, Пурушей, средоточием Неба и Земли, а людей в их отдельности – рассечением изначального естества как единства всего сущего.
В древней Индии существовал миф о Человеке-Пуруше, из великанского тела которого создана Вселенная. Пуруша, собственно, и есть Вселенная, если увидеть ее в человекоподобной форме. Сегодня можно с определенной уверенностью говорить о том, что эта идея не столь фантастична , как может показаться. Ее в определенной мере подтверждает антропный принцип (мир и человек по сути эквивалентны), ее подтверждает концепция человеческой универсальности (человек есть мир). Здесь достаточно будет упомянуть, что по своему составу человек есть единство трех основных компонентов-стихий. Это кости, или твердое основание тела. Это влага, жидкость (кровь, моча и др.). Это, наконец, воздух, дыхание. Таким образом, в человеке сошлись все стихии, которые есть в мире: земля, вода, воздух. Или: прочность, текучесть, полет. Причем утрата почвы, твердости – это увечье; а утрата текучести или воздуха – это полная гибель организма.
Можно посмотреть на вопрос о сущности человека-пуруши и с совершенно иной, не совсем обычной, точки зрения. А именно – с точки зрения феномена памяти.
Для чего нужна память? Для того, чтобы человек мог ориентироваться в окружающем мире: узнавать своих близких, уметь что-либо сделать, чему-то научиться, что-то познавать, сопоставляя известное с неизвестным и т.д. Память нужна человеку везде и во всем, она – незаменимый спутник жизни.
Но где хранятся воспоминания?
Понятно, что они могут храниться в дневниковых записях, на магнитофонной ленте, в книгах, видеоматериалах, фотографиях и т.д.
Но здесь возникает важный момент.
Человек – и это неоспоримый факт – неизмеримо сложнее любого технического устройства. Уже само это обстоятельство: что человек способен создавать всевозможные технические устройства, сохраняющие его речь, его облик, его мысли, говорит о том, что человек как творец этих устройств гораздо больше их всех, даже вместе взятых. Он – именно творец, источник, создатель. Человек для создаваемых им вещей, сколь бы изумительны они ни были, – Бог. И всё, что есть в этих его творениях, есть изначально в нем самом. Поскольку же человек создает эти вещи на протяжении всей своей эволюции, постоянно совершенствуя их, постольку он не просто сложнее и богаче создаваемого им, но богаче и сложнее  в бесконечной степени.
Есть и еще кое-что, могущее пролить свет на существо человека-пуруши.
Воспоминания хранятся далеко не только в произведениях человека. Они хранятся и в его внутреннем мире как неотъемлемое свойство его собственного существа. И здесь снова встает вопрос о местонахождении воспоминаний. Они не могут храниться в веществе мозга – просто потому, что вещество мозга есть феномен физического плана. Следовательно, воспоминания суть явления тонкого характера, и относятся они к тонким полям и тонким телам человека. Воспоминания помещаются не в мозг, а в тончайшие тела человеческой архитектоники.
Между этими телами и физическим телом человека существует корреляция. Очевидно, что физическое тело человека поддерживает свою жизнь только благодаря особой энергии и передаваемой ею информации. Эти токи энергии-информации передаются организму, а он, в свою очередь, отдает энергию-информацию окружающему миру. Человеческая личность в этом смысле есть постоянное течение энергий, включая энергии высшего плана. Поэтому наши воспоминания хранятся в оболочке тонких тел, перетекают из одного в другое; причем иные из воспоминаний восходят к весьма отдаленным источникам, к тем, что относятся к прежним жизням человеческой индивидуальности в ее иных физических телах.
Это, кстати говоря, создает возможность возникновения воображаемых ситуаций, лиц, сюжетов. Воображение во многом есть не что иное, как память. А память – не что иное, как воображение.
Разумеется, их соотношение причудливо, многосложно, однако в целом они коррелируют прочно и плотно. 

*
Единство мира подразумевает в своем пределе пребывание, небо, божественный духовный мир. Что же касается разъединенности, столкновения противоположностей, то это суть условия (точнее – требования) движения и развития. Иначе говоря – времени.
Единство и различие суть неразрывные друзья-антагонисты. И выступают они объемлющем их единстве, иногда неслиянном, а иногда дополнительном для того и другого.
Это неплохо демонстрируется феноменом отражения.
Отражение – поистине универсальное свойство бытия.
Отражение присутствует везде и всюду.
В воде, в зеркале.
В звуке эха и в сумраке тени.
Или как отражение родителей в детях. И детей – в родителях.
Как запечатление действительности или мечты в произведениях искусства.
Отражение – это еще и оборачивание моей мысли на саму себя, это самопознание или самокритика.
Отражение – это отклик физического организма на ментальные установки – радость или печаль.
Отражение – отклик мысли и внутреннего чувства на процессы в физическом теле.
Отражение – универсальное свойство, выражение всеобщей связи явлений, связи безмерной, бесконечной и в существе своем – абсолютной.
Другой иллюстрацией единства единого и различного служат отношения материального и идеального, материального и духовного. Материя рождает из себя мысль и душу? Или наоборот?
Столь же правомерен и неправомерен вопрос: «День рождается ночью или ночь порождается днем?» Существует ли нечто, которое не есть ни день, ни ночь? Если оно есть, что же оно такое?





































Непрерывная связь

Единое и многое – один из тех вопросов, что зовутся «вечными» и «проклятыми». Этот вопрос, подобно Протею, то и дело принимает новые и новые формы.
Единство и различие. Единство и многообразие. Единство и распад. Калейдоскоп и мозаика. Единение и расчленение. Унификация и плюрализм.
Конец ХХ века увидел и возгласил: «Тотализирующее единство – это не хорошо!»
Что же хорошо?
«Различие!» – заявил тот же век.
И продолжал: «Различие нельзя доводить до противопоставления, иначе не избежать конфликтов и прочих несправедливостей. Различие надо любить. И даже становиться на колени перед тем, кто на тебя не похож».
Но вот беда. Коль скоро не следует противопоставлять одного человека другому, значит, надо относиться к ним… одинаково. Невзирая на их различия.
Так является на свет божий всё то же тотализирующее единство. Торжествующая одинаковость. Нет теперь матери и отца: есть родитель номер один и родитель номер два. Нет девочек и мальчиков, и потому баня у них должна быть общей, так же, как туалет и гардероб.
Те же, кто против такого тоталитаризма, кто отличается от главной линии, подлежат остракизму.
Так вновь и вновь люди вертятся в замкнутом для них круге единого и многого. Не желая понять, что  различия меж нами – вне нас, а единство меж нами – внутри.
И что различия проистекают из гармонии природы, тогда как единство –  духовно, его исток – душа человеческая.

*
Все философские учения в истории мысли не тождественны друг другу, но – дополнительны.
Маленький пример. Парменид – основа всей истории философии Запада. Главная идея Парменида – тождество бытия и мышления. «Бытие и мысль – одно и то же». Это не что иное, как прообраз объективного идеализма (Гегель и др.), субъективного идеализма (Беркли и др.), а также материализма как идеи отражения бытия мыслью и даже постмодернизма как игры с любыми смыслами.
Так из Греции вырастает весь Запад.
То же и с религией. Все конфессии и вероучения отличает – в конечном счете – конкретная целостность. «Все религии – одно». Таково утверждение. «Все религии различны». Таково опровержение. На деле не вполне верно ни то, ни другое. Каждая религия отображает какую-то одну важную сторону универсального бытия. Так буддизм погружен в Бездну, ислам возвещает об Абсолюте, даосизм провозглашает таинства Природного Закона и т.д.
Все религии подобны слепцам известной притчи. Кстати говоря, в этом смысле все религии – не что иное, как секты. Именно секты по отношению к Единой Истине. И к Единому Учителю, который так и подчеркивал: «Все религии – секты по отношению ко Мне».
Кроме того, важно понимать, что Истина не складывается и из суммы всех учений, всех взглядов. Упомянутые слепцы, объединив свои точки зрения (вернее – незрячую оптику), получат в итоге какое-то абстракционистское пугало из столбов, веревки, бочки и змеи.
Поэтому следует осознать: все религии отображаю ту или иную сторону бытия, причем во многом по причине исторической эволюции познаний  и откровений, когда каждая религия выражала какую-то новую ступень в постижении Высшей Реальности, не будучи зеркалом всей этой Реальности в ее целом и в ее конкретности.
В том-то и дело, что Высшая Реальность в ее целостности постигается только на пути конкретно-целостного подхода. Он совмещает в себе всеохватность и одновременно исторический ход развития, а еще и некое центральное ядро, возникшее в ходе такого развития.
Да, Бог един, но Он эволюционно разнообразен.
Соответственно, религии едины (они – не «одно», а едины) и многообразны, все они связаны друг с другом.
Однако полную картину Бытия может дать лишь то религиозное учение, которое сочетает в себе целостность и конкретность.
Ибо в истинном понимании религия – нечто совершенно иное, нежели большинство ее конфессиональных модификаций.
Анализ всей истории религии вплоть до современного состояния однозначно указывает на то, что религия, при всем различии ее многочисленных форм, более всего озабочена идеей спасения человека, его души. Следовательно, в своем сущностном содержании религия есть искусство развития человека, его высших проявлений, его истинно человеческой природы – внутреннего, духовного мира. Поэтому, далее, в отношении религии истинным, идеально-типическим пониманием будет определение ее как священной веры, или искусства полного доверия бытию в почитании высших ценностей.
«Каждая из религий помогла человечеству, – говорит Шри Ауробиндо. – язычество одарило человека б;льшим светом красоты, возвысило его жизнь, расширило ее пределы, усилило в нем стремление к разностороннему совершенству; христианство дало ему в;дение божественных любви и милосердия; буддизм указал ему возвышенный путь к б;льшей мудрости, мягкосердечию, чистоте; иудаизм и ислам – путь религиозной верности в действии и ревностной преданности Богу; индуизм открыл перед ним широчайшие и глубочайшие возможности духа. Если бы все эти в;дения Бога могли охватить друг друга и слиться друг с другом, свершилось бы нечто великое; однако присущие каждой вере интеллектуальные догмы и эгоизм препятствуют этому» [4, с. 77].
Попробуем следовать путеводной идее о необходимости отличать религию как таковую от ее разнообразных конфессиональных модификаций.
Каждая религия в древности давалась в откровении и формировалась далее с учётом конкретных особенностей региона, для которого она давалась: ландшафта, климата, образа жизни данного народа.
Кроме того, каждая религия изначально соизмерялась с уровнем сознания тогдашнего человека.
Еще одной причиной религиозных разногласий нередко оказывалось непонимание или сознательная трансформация учения основателя данной религии самими её адептами в целях упрочения каждым из них «своей», т.е. близкой именно ему, части Истины.
Каждая религия приспосабливалась власть имущими к своим интересам и менялась в зависимости от обстоятельств. Тем самым она  подвергалась определённому искажению и, опять-таки, раздроблению внутри себя. Таким образом, ещё одним шагом к дальнейшим конфессиональным разделениям явилось влияние властей (прямое либо косвенное) на религию – «свою» и «чужую», «правильную» и «неправильную». Говоря иначе, под воздействием политической конъюнктуры церковные доктрины стали строиться так, чтобы угодить не только Богу, но и нуждам светских властей, и тем самым удержать своё достаточно высокое место в системе социума.
Разделение конфессий происходило далее на основе упрочения и усложнения церковной субординации.
Далее разделение конфессий и церквей закреплялось феноменом этноконфессиональности («родноверия»). Приверженец той или иной религии идентифицировал ее с этнической принадлежностью, поскольку данная религия имела значение только для данного же народа, данного региона. Истина, которая, пусть не в полной мере, но все же давалась во всех религиях, превратилась в традицию, т.е. в некую историческую этнокультурную реликвию. Это может выливаться и в приоритет суеверий над истинной верой.
Общая причина разделения конфессий на сегодняшний день – глобальный эгоизм. В атмосфере всеобщего отчуждения, которым пронизаны сегодня все социальные инфраструктуры на Земле и каждое из существующих на планете государств, индивиды порабощены собственными конъюнктурными соображениями. Здесь и стремление к всевозможным удобствам, выгодам, и социальные страхи: боязнь утратить своё место и   роль в общественной субординации, свою безопасность в родной этнической среде, свой семейный уют и т.д.
В силу этих эгоцентрических установок ныне считается, что многообразие конфессий – это нормально и даже «красиво». Точно религия – это не более чем одежда. Однако не может быть гармоничного общества на основе дисгармонически разноголосых мировоззрений. Стремление к многообразию хорошо только и именно во внешних проявлениях: в одежде, музыкальных стилях, культуре вообще, но никак не в мировоззрении, не в области истины.
Хочу подчеркнуть: религии не «лучше» и не «хуже» одна другой, поскольку они суть фазисы, ступени движения. Все они – аспекты Единой Веры как Единой Истины. Образно выражаясь, все пути ведут к одному Пути.
Но абсолютизация каждой религией своих мировоззренческих устоев неизбежно рождает серьезные вероучительные проблемы и межконфессиональные коллизии.
Поэтому все острее и острее встает проблема единой веры и даже шире и глубже – единого миропонимания. Высшей школы бытия человека в мире.

*
Космос – порядок, развитие, связь всего со всем и бесконечность. И наше познание стремится отобразить, понять Космос во всех его ипостасях. И в каждом человеке для этого есть категории, интуиции, высшие чувства, мистические откровения…
Глубина и беспредельность Космоса – это та сущность, которую ищет наш внутренний человек. И в самом этом внутреннем человеке есть весь Космос.
В искомой сущности, которой взыскует познание, есть всё; оно связано со всем, и потому остановиться на какой-то ступени процесса познания невозможно. Познание бесконечно.
Но! Двигаться вперед и вперед – не самоцель. Необходимо взглянуть и на связь всего со всем и открыть для себя истину Великого Целого.
Гегель отмечал, что в сфере сущности все относительно. Действительно: там надо видеть всеобщую связь, рефлексию, или свечение одного в другом. Это подобно тому, как любая универсальная категория связана со всеми другими. Бытие – с существованием, а существование –  с явлением. Явление – с сущностью; сущность – с понятием, а понятие – с действительностью.
Позволю себе привести длинную цитату. Она дает ясное представление о всеобщей связи.
«Есть некоторое много, неопределенно протяженное многообразие, непрерывно изменяющееся, которое по отношению к нашим пяти чувствам находится в том же положении, в каком двупротяженное непрерывное пространство находится по отношению к треугольнику, кругу, разрезу яйца, прямоугольнику.
То есть, как треугольник, круг, восьмиугольник суть части плоскости, так и наши слуховые, зрительные, вкусовые, обонятельные ощущения суть части, случайные обмолвки этого одного великого, протяженного многообразия.
Оно подняло львиную голову и смотрит на нас, но уста его сомкнуты.
Далее, точно так, как непрерывным изменением круга можно получить треугольник, а треугольник непрерывно превратить в восьмиугольник, как из шара в трехпротяженном пространстве можно непрерывным изменением получить яйцо, яблоко, рог, бочонок, точно так же есть некоторые величины, независимые переменные, с изменением которых ощущения разных рядов — например, слуховое и зрительное или обонятельное — переходят одно в другое.
Так, есть величины, с изменением которых синий цвет василька (я беру чистое ощущение), непрерывно изменяясь, проходя через неведомые нам, людям, области разрыва, превратится в звук кукования кукушки или в плач ребенка, станет им.
При этом, непрерывно изменяясь, он образует некоторое одно протяженное многообразие, все точки которого, кроме близких к первой и последней, будут относиться к области неведомых ощущений, они будут как бы из другого мира» [5, с. 578].

*
Можно сказать, что и вся история мысли, вся история философии дана сразу вся, а не только исторически, дана всецело, а не по частям-ступенькам. Ибо у нее – вечные вопросы, универсальные понятия.
Конечно, есть и обратное. Любое явление имеет две стороны и оценивается с этих противоположных позиций. В философии это означает, что при принципиальной общности идей разнородных мыслителей все-таки остается некий остаток, несводимый к этой общности. Всегда есть прирост знания, хотя бы в мелких деталях и нюансах.
Поэтому по-своему справедливы антиномии Канта, но по-своему справедливы и идеи Всеединства, даже абсолютного Тождества. Однако при этом мыслители не всегда чувствовали в этом Тождестве подлинно Конкретное, подлинное ядро, смысловой и духовный центр; а если и видели, то понимали порою по-разному.
Это означает, что у философии нет истории в истинном смысле, истории как смысловой завершенности. Она появляется только тогда, когда становится очевидной иерархия всех учений.
А до этого философия никогда не кончалась. На каждом ее историческом этапе поднимались все вопросы, снова и снова; приходили новые поколения мыслителей и опять ставили те же вопросы с несколько иной акцентировкой. Слепцы снова и снова ощупывали слона. И делали те же выводы на новом философском языке.











Волны океанические

Пресловутая «борьба материализма и идеализма»…
Однако, по высшему счету, то и другое, в сущности – не отрицающие друг друга, а взаимодополняющие стратегии жизни и познания.
Материалист не хочет неопределенности: что там, после его жизни? Он знает только этот мир и опасается другого мира.
Идеалист, верующий опасается здешнего мира, ибо он исчерпан для него. И этот мыслитель открыт миру иному.
Таким образом, материализм и идеализм – два типа отношения к миру, которые дополняют друг друга, а в психологическом отношении составляют два разных чувства, две противоположных эмоции.
Но и они могут переплетаться…
Вот хорошо известное определение материи. «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них» [6, с. 131]. Но дальше – поразительный поворот. О таком повороте стали всерьез задумываться лишь в поздний советский период. «Пределы абсолютной необ¬ходимости и абсолютной истинности этого относительного противопоставления (материи и сознания. – С.К.) суть именно те пределы, которые определяют направление гносеологических исследова¬ний. За этими пределами оперировать с противополож¬ностью материи и духа, физического и психического, как с абсолютной противоположностью, было бы громадной ошибкой» [Там же, с. 259].
Действительно, сознание – та же объективная реальность, что и материя, поскольку в качестве способности оно дано человеку природой, независимо от его желания и воли.
А это означает, что мир един, что вся вселенная – психокосмос, что сознание и бытие – одно и то же.
И еще. Согласно Ленину, электрон неисчерпаем, материя бесконечна. Однако здесь рождается новый парадокс, не замеченный выдающимся материалистом-диалектиком. Если материя неисчерпаема вглубь, то в таком случае напрочь отбрасывается закон перехода количества в качество? Материя где-то должна настолько утончаться, что неизбежно переходит в духовную реальность. Не случайно другой мыслитель – Вивеканада – говорил: материя – это сгущенный дух, а дух – это утонченная материя, имея в виду, что все взаимосвязано, однако не является чем-то одним: только духом или только материей.
Действительно, говорить о том, что все сущее есть материя и только материя, далеко не верно. Тонкое бесконечно тоньше плотного, оно – как солнечный луч в сравнении с чугунной болванкой.
Таково реальное разграничение.
А вот перед нами понятие идеального. В советскую эпоху спор о нем был наиболее острым между Э.В. Ильенковым и Д.И. Дубровским. К спору подключались и другие философы. Каждый отстаивал свою сторону вопроса. Как те слепцы из притчи, они видели именно ту или иную сторону. Однако совершенно ясно: идеальное, мышление, сознание, надсознание и тому подобные феномены имеют целый спектр своего существования. Способность мышления, сознания – объективна. Но проявляется она через мозг человека, через деятельность, через культуру. Таким образом, в понятии идеального сходятся нейрофизиологический его смысл, общественно-исторический и личностный.
Вообще, настоящим материализмом, т.е. материализмом в самом точном смысле этого слова, является так называемый «вульгарный» материализм. Он считает, что способность сознания производится  мозгом, как желчь – печенью. Вот это – действительно материализм, полноценный, безоговорочный, недвусмысленный. В отличие от материализма диалектического.
Диалектический материализм свидетельствует о том, что нельзя, немыслимо отрывать друг от друга мир природы и мир духа, неправомерно проводить некую границу между мирами, которые являют собой один и тот же мир, просто рассмотренный на разных уровнях и в разных аспектах. Отрывать один мир от другого – это все равно что отрывать корни древа от его кроны, распиливая ствол пополам.
И если человек – существо космичное и богоподобное, то его сущность простирается, так сказать, в горизонтальном и вертикальном измерениях. Человек живет в земных условиях, и здесь совершенно прав материализм; однако человек – это еще и существо духовное, так что он является воплощением жизни горней.
Образно представляя себе человека, можно сказать, что он – некий гигант, стоящий ногами на земле, но головой уходящий за облака.

*
Даже атеизм есть невольное принятие Бога.
Атеистическое мировоззрение парадоксальным образом смыкается с мировоззрением религиозным.
Атеизм верно отображает одну из сторон человеческой жизни, а именно то, что в материальном мире человек конечен и в большом времени может надеяться лишь на признание потомков. Кроме того, материальная жизнь очень трудна и требует от человека многих усилий. Следовательно, человек в материальном мире вынужден полагаться на самого себя, на дела своих рук, на свою силу и на свои умения. При этом возникает иллюзия, будто человек по природе своей обязан быть самостоятельным, он должен быть господином над природой.
Однако в то же время атеист не может отрицать, что человек не властен над природой в полной мере. Он может ее контролировать, видоизменять, чтить ее законы, но сами эти законы существуют независимо от человека. Поэтому он болеет, дряхлеет и умирает. Природа берет свое.
И вот выходит, что природа для атеиста – это Бог. С этим Богом, Природой, человек, конечно, может и должен жить в согласии, в гармонии, но он не в силах стать выше Природы и природных законов, а уж тем более отменить их или игнорировать.
Вот почему, кстати, в истории философии возник религиозный экзистенциализм. Дело в том, что экзистенциализм атеистический пришел к неутешительным выводам. Бога нет, говорит он, следовательно, люди обречены на страдание и умирание, так что в итоге их жизнь – попросту абсурд. Человеку дано сознание, даны великие способности, а он неизбежно страдает и умирает. Нет Бога – нет великого смысла в бытии человека.
Итак, парадоксальным образом, атеизм – не что иное, как религия. Правда, он отрицает религию в принципе. Но сам является именно религией, которую просто-напросто обозначил другим термином.
Почему же атеизм – это религия? Потому, что он признает Высшую Реальность, Высшее Начало. Таковым Началом для атеизма является Природа. Эта Высшая Сущность вечна и бесконечна, она сама из себя творит все сущее, она не подчиняется желаниям человека, противоречащим ее законам; она принуждает человека подчиняться ее установлениям; она вольна даровать жизнь и отнимать жизнь.
Пожалуй, в известном смысле можно говорить, что атеизм – это позднейшее, современное проявление язычества, древнего почитания природы и ее скрытых сил.
Более того. Удивительна перекличка всех учений, доктрин, философских и религиозных направлений. Перекличка, где голоса дополняют друг друга. А иногда звучат едва ли не в унисон.
Так атеист, материалист видит, что жизнь в мире материи крайне тяжела. Страдание, болезни, смерть… И тут к материализму подсоединяется буддизм с совершенно теми же экзистенциалами страдательности (духкха). И указывает путь прочь от мира материи.
И тут буддизм дополняется христианством с его идеей Божьего Царства Божьего.
Это Царство, по христианству, не только на Небесах, но и на Земле – как в философии материализма и атеизма, где ставится задача творческого преображения, одухотворения природы человеком.
Потому что, как справедливо подчеркивается в субъективном идеализме, мир таков, каково наше отношение к нему.
И, далее, из чистой субъективности надо делать вывод к чистой объективности. Что в тебе, то и в мире, ибо в тебе не может быть ничего сверх объективной реальности. Разделение субъект-объект уступает место отношению «Человек-Мир», стороны которого эквивалентны.
Тат твам аси.
Ты есть То.

*
Чему можно уподобить историю познания, запечатленную в науке, философии, религии, искусстве? Сравнить историю познания можно, конечно, с лестницей, где происходит восхождение ввысь по ступеням. Но каждая ступень в таком случае остается внизу и исчезает в ходе восхождения как нечто прошедшее, оставленное как пройденный этап.
Уподобить ли историю познания реке? В этом образе схватывается движение, т.е. собственно история, а также истоки, притоки, разливы. Однако этот образ все-таки несколько прямолинеен, тем более что прошлое в нем в итоге тонет в реке времени, ускользает прочь.
Но реки впадают в океан. И там, в океане, все воды, которые текли по горам и равнинам, оказываются в едином пространстве. Следовательно, историю познания, пожалуй, точнее всего уподобить океану, где есть глубина, штили и штормы, кипучая жизнь.
Больше того. Океан отражает собою небо: он может быть хмурым и страшным, а может быть безмятежным и приветливым. Небо и океан образуют великое единство Земли и Космоса. И в этом Космосе все идеи, все течения мысли перетекают друг в друга, отражаются друг в друге, сталкиваются и сливаются воедино, растекаются каплями по океану и становятся его неотъемлемой текучей субстанцией.
Все философии – одна единая философия, так же, как все науки, религии, искусства.
И лишь наше ограниченное эгоцентрическое сознание то и дело расчленяет целое, то и дело пытается отделить океан от впадающих в него рек.
Конечно, вся история познания требует для себя определенной системы. Иначе она превращается в хаотическое нагромождение идей, открытий, озарений, гипотез и теорий.
Но системы бывают разными. Например, плоской классификацией по внешним признакам.
Или ступенчатой системой, лестницей исторического познания.
Система может быть круговой, возвратно-поступательной.
Во всяком случае, именно такие типы систем наблюдаются в науке и в философии познания.
А что если все познавательные тенденции в истории человечества: философию, науку, искусство, религию, эзотерику попробовать объединить? Какой предстанет такая система?
В реальном процессе познания все определения так или иначе отражаются друг в друге, подразумевают друг друга, невзирая на огромные пространственные и временные промежутки меж ними. Вся прошедшая история познания – единый Космос, единый Океан, в котором все течения и волны образуют великое многообразное Единство.
Все говорит о несказуемом.
Поэтому не будет ошибкой утверждать: философия и религия – сестры-близнецы.
Почему человек размышляет о мире и о себе? Почему человек о чем-то мечтает? Вероятно, потому, что его не удовлетворяет наличная реальность. По крайней мере, удовлетворяет не полностью.
Откуда же в человеке берутся мысли и мечты? Ведь они не проистекают из наличной действительности. Значит, их происхождение относится к миру иному. Эйдосы нашей внутренней работы – где-то вне нас.
И речь идет не только о размышлениях и мечтах, но и, например, об одной из главных особенностей человека – творчестве. Для чего человеку дана способность и необходимость менять наличную действительность? Для того, очевидно, чтобы приблизить человека к Идеалу, к миру иному, высшему.
Человеческое познание едино в своей глубинной потребности в Истине.
И именно по этой причине человеческое познание многомерно и принимает самые разнообразные формы.































Бездна

«Я знаю, что ничего не знаю».
Задолго до Канта Сократ осознал границы человеческого познания. Во всяком случае, того человеческого, которое существует пока еще, до поры до времени.
Сократ потому-то и задавал свои бесчисленные вопросы всем, кто встречался ему на пути. Философ хотел понять мир, понять человека, но добивался в итоге лишь парадоксальных, диалектических утверждений. Он хотел ответов от людей, ибо считал их собственным зеркалом, которое, быть может, позволит ему увидеть себя доселе невидимого. Но ответы звучали как всё те же вопросы, а то и новые, новые, новые…
Абсолютная истина не складывается из истин относительных. Наоборот: относительные истины – это многообразные проявления, блики единой истины, абсолютного единства.
Поэтому можно с уверенностью сказать, что мы в нашем познании мира действительно движемся от одной относительной истины к другой, создавая этим ощущение некоего прогресса.
Однако – в глубине души мы издревле носим в себе истину абсолютную, истину полноты бытия.
Мы с благоговением глядим на любимого человека; с тихой прекрасной нотой внутри рассматриваем великолепный пейзаж, раскинувшийся у нас перед глазами; мы схватываем самые глубокие истины о Боге в пограничных ситуациях нашей жизни…
Абсолютное составляет наш корень и нашу суть. А относительное – это попытка вывести глубинные переживания и состояния на поверхность сознания, перевести эти состояния в те или иные понятия, категории и на привычный для нас язык.

*
Абсолютная истина не складывается из суммы истин относительных.
Когда вещь в себе становится вещью для нас в процессе бесконечного проникновения в познании мира, то вещь в себе попросту отодвигается (по выражению Мориса Метерлинка). Одно-другое из ее проявлений мы ухватили и даже поставили себе на службу, но прочие ее стороны все так же далеки и непостижимы. Сколько бы мы ни превращали вещи в себе в вещи для нас, Тайна остается за ширмой Майи.
Тайна не только и не просто «отодвигается», она не постигается умом в принципе. Даже когда ты понял ее, увидел в ее существе, постиг, Тайна осталась тайной.
Так мы смотрим на великолепный собор где-нибудь в Кельне или Барселоне и можем в познании этого сооружения познать каждый камень и весь этот шедевр как целое. Но от этого наше изумление перед ним не исчезнет: великое всегда остается вещью-в-себе.
Так обстоит дело и с литературными творениями, и с музыкальными, и с любой гармонией в природном бытии. Мы любуемся этими созданиям, но нас преследует неустранимый вопрос: «Как это возможно? Как люди могли сотворить такие грандиозные и прекрасные произведения? Какой гений двигал творцами, какая сила вела их и откуда она явилась в сознание человеческое?»
Мир бесконечен по своим возможностям. Более того. Он и на каждом этапе своего бытия неисчерпаем по своим проявлениям: в нем имеют место самые разнообразные существа и явления, в том числе такие, «что и не снились нашим мудрецам».
Как же, в таком случае, понять ответ Рамакришны западному журналисту? Тот задал великому йогину вопрос:
– Вы в своих медитациях видите Бога? А как конкретно видите?
На что Рамакришна ответствовал:
– Да так же,  как вас, только гораздо отчетливей.
Конечно, это был во многом ироничный ответ. Рамакришна не мог видеть Бога, как видят глазами тот или иной конечный объект. Но присутствие Бога он чувствовал безусловно.
«Бога никто никогда не видел». На этой ветхозаветной максиме легко сойдутся атеизм и ряд религий. Но именно эта невозможность видеть Бога – как видим мы человека – дает возможность быть всем вещам на свете.
В этом и преимущество человека: он тянется к Тайне. Стремится ее разгадать, и это – великий стимул. Загадки и чудеса, пожалуй, не что иное, как врезки иного бытия в нашу эмпирическую реальность. Так Фаворский свет ворвался в наш мир, осветил и изумил апостолов.

*
Если внимательно вглядеться в понятия «Майя» (Иллюзия) и «Лила» (Игра), хорошо известные индийской мысли, то можно увидеть, что они по сути своей одно и то же.
Конечно, разница в них есть, но она не так важна, как может показаться. Да, Майя означает иллюзию, а Лила – игру. Но Майя есть иллюзия не в том смысле, что ее не существует, что она – ложь, а в смысле своей принципиальной несущественности. Иными словами, это иллюзия существенности, иллюзия какой-то великой важности, хотя на деле это лишь игра. Вечная игра: прятки, квесты, состязания в силе умственной и силе  физической, головоломки, театральные действа, социальные роли и маски.
Иллюзия имеет, действительно, массу оттенков. Даже восприятие  чего-то не существующего все-таки воспринимает это несуществующее как реальное. А в основном под иллюзией имеется в виду нечто несубстанциальное, не имеющее бытия в самом себе. Иллюзия – это отсылка к бытию чего-то иного. И еще иного. И в итоге – к великой бытийной пустотности – источнику всего существующего.
Итак, все есть иллюзия, а стало быть – игра. Ускользающая реальность, бесконечность перемен, внешних и внутренних, вечный поиск себя, поиск знаний и поиск  истины, утрата прошлого, несбыточность многих мечтаний юности, потеря друзей и близких, постоянное обретение чего-то нового, даже в самые обычные дни, в одних и тех же будничных заботах. Высшие начала бытия играют с нами, а мы – играем с тем, что нам дано, однако оно без конца вырывается из наших рук, выпадает из нашего поля зрения.
Игра и иллюзия – они как явление и сущность. Иллюзия – это способ выразить бесконечное в конечном. Игра – это способ бытия в иллюзии.
Что все это значит?
То, что все мы актеры, режиссеры,  сценаристы, операторы и декораторы вселенских спектаклей, в которых беспрестанно меняются подмостки, дирижеры и закулисная жизнь.
В этом, вообще-то, наше счастье. Потому что иначе жизнь была бы однотонной и одномерной.
Конечно, в этой пестроте вечной жизни есть и свои минусы для нас. Мы теряем, забываем, лицедействуем и потому порой лицемерим; мы хотим стабильности, а ее нет; мы хотим «беспрерывного волшебства», а оно то и дело сменяется обыденной скукой.
В глубоком родстве, в сестринстве Майи и Лилы есть и свой комизм. Вот какой-нибудь напыщенный хлыщ падает носом в грязную лужу. Мы смеемся – потому что его напыщенность вмиг обернулась иллюзией, которую создала Майя, и комедией, которую сотворила Лила.
В единстве Майи и Лилы заключено и нечто спасительное для нас. Мы ведь смертны. И ужасно боимся смерти, а также мук, ей предшествующих. Но как только мы представим, что все эти трансформации – не что иное, как разнообразные игры Бытия, мы принимаем это как успокоительную истину. «Это только игра, это не что-то субстанциальное, бесповоротно окончательное. Эта игра вечна. Эта игра не к смерти, а к вящей славе Господней».
И правда. Если все есть игра, значит, за ней, за ее ширмой кроется нечто фундаментальное, незыблемое, абсолютное. И значит, плывя по поверхности бытия, участвуя в его бесчисленных играх, мы все время соприкасаемся с Великой Бездной, с Первоначалами Вселенной и нашего Духа. Мы в той или иной мере погружаемся в эти глубины или, как минимум, плещемся в водах той Бездны, подобно беспечным, счастливым дельфинам. 

*
Тайна это Бог. И вся история философии, если посмотреть прямо, есть история поисков и обретений Бога. Все философы, даже материалисты, стремятся постичь Бога. Все системы мысли направлены на то, чтобы уловить и осмыслить, что такое Бог.
В этих своих усилиях философы преуспевали в разной степени. И называли Бога разными именами. Но в лучшем случае удавалось установить масштаб, глубину и высоту Божественного. Самого же Бога как такового никто из мыслителей постичь не смог, да и не мог в принципе. Потому что Он – за пределами своих явлений. Он – непостижимая Вещь в себе.
Лишь чувства улавливают живую жизнь. Именно улавливают, а не постигают в ее сути. Причем наиболее высокие из них улавливают не только скрытую суть вещей, но даже божественную реальность, проявления мира высшего, трансцендентного.
И еще. Оказывается, что вещи в себе открываются в явлениях уникальных, необычных. Тайна открывается или хотя бы приоткрывается в чуде. Чудо – как дверь в неведомое, как окно в мир светлый, но до поры прикрытый ставнями эмпирических феноменов.
Тайна постигается не умом, а душой; не мучительным размышлением, а добрым отношением. Тогда она раскрывается, как раскрывается цветок на свету.
Философия – школа мысли.
Именно школа.
Философия – это подготовка к чему-то большему ее самой.































К себе за пределы себя

А человек? Что он такое? Как понять его суть?
Это нелегко, если учесть, что определений человека – сотни.
Но почему их так много?
Потому что в человеке сходится весь Мир, все его стороны и уровни.
Всеобщая связь воплощается в человеке.
В нем представлены все уровни организации Универсума: от физического до психического и духовного. Человек вбирает в себя низшее и высшее, материю и дух, природу и Бога.
Человек – центр и цель всего сущего.
А потому он и сердце всего бытия.
Единый в бесконечном, вечный во временном.
Универсальная сущность человека становится очевидной при внимательном рассмотрении разнообразных сторон человеческого тела и человеческой личности.
Тело человека живет своей собственной жизнью, осуществляя дыхание, сердцебиение, кровообращение, пищеварение... Человек не создал этих процессов. Максимум, что он может делать в отношении своего тела, своего организма, это поддерживать его нормальное функционирование контролировать происходящие в теле процессы.
Точно так же, без участи человека, происходят многие процессы в его психической жизни: засыпание и пробуждение, сновидения, интуитивные прозрения, внезапные ассоциации, скрытые воспоминания, которые обнажаются под гипнозом, медитативные  образы и переживания.
Во внутренней вселенной человека находятся и его духовные уровни и связанные с ними образы, впечатления, сюжеты и постижения. Любовь, внезапная симпатия ко всему живому, стремление помочь ближним, чувство бесконечного и вечного…
Человек – внутри Мироздания. Он объят всеми явлениями и структурными единицами Вселенной: элементарными частицами и атомами, полями и энергиями, материей и информацией, импульсами и химическими элементами. Все они – внутри человека.
Следовательно, человек – посередине Мироздания. Не посреди, а именно в середине, в центре. К человеку сходятся все лучи Универсума. От человека исходят все лучи в Универсум.
Человек для того и создан, чтобы, получая от Мира все необходимое для своей эволюции, отдавать Миру все, что получил и развил в себе. Вихри Мироздания, дары Природы, любовь Небес – все сконцентрировано в человеке. И ему как воздух необходимо не только получить все эти способности и дары, но и распорядиться ими как должно. Тогда вместит в себя человек все миры, все галактики, все сферы и уровни бытия. И встретит на своем вечном пути всех, кто был рядом когда-то. Потому что высшая форма человека – его божественная душа – обретет реальную возможность бывать в любой точке Мира, на любой высоте, в любой глубине как духовная индивидуальность и как физическое тело с вечной судьбой.

*
Но что же такое Я?
Отношение?
Но отношение само по себе не может быть чем-то конкретным, оно – процесс, оно – между. Я – это отношение чего-то внутреннего во мне к чему-то внешнему или даже, опять-таки, к внутреннему. Но что это за внутреннее?
Или Я – это вся моя личность?
Но – что же такое личность? Некое определенное лицо. Оно, в свою очередь, как-то соотносится с телом. Что же такое это лицо, эта индивидуальность? Я.
А что такое Я?
Я не сводится к телу, ибо тело изменчиво, притом изменчиво непрерывно. Я в качестве младенца и я в качестве старика – совершенно разные люди. Но при этом нас объединяет наше (мое) Я.
Я не сводится к памяти. Ибо память – это всегда память кого-то, память, принадлежащая кому-то. Стало быть, сама память основана на Я.
Если же, наконец, Я – это Бог, то меня как конкретной человеческой  индивидуальности попросту не существует. Есть только иллюзия моей личности.
Но Я не меняется как таковое с возрастом, не меняется даже в состоянии раздвоения личности или даже множественной личности, ибо какие бы личности во мне не соседствовали, я всегда, от любого лица говорю  – Я.
Следовательно, Я есть глубинное и нерушимое основание меня, не подвластное никаким переменам. Его содержание (воспоминания, мечты и т.д.), конечно, меняется, но Я как таковое, как ядро личности всегда остается Я.
Следовательно, оно не есть процесс, оно не есть отношение, оно не есть абстракция.
Остается одно: Я – это некая точка (пусть даже растяжимая), или капсула, ядро, истинно элементарный неделимый субстрат. Иными словами – особая реальность, особая сущность. Не тождественная ни телу, ни сознанию (ибо сознание есть род отношения), ни памяти, ни отношению, ни процессу.

*
Я это конечное определение, конечная форма. Она конечна, условно говоря, в пространстве, т.е. имеет некие внешние границы. В противном случае Я не было бы Я как индивидуальным самоотношением, как отделенностью от мира, от не-Я.
Я, однако, не есть тело, хотя телесные ограничения наводят нас на мысль о том, что Я есть тело.
Я, будучи конечной формой, в то же время неисчерпаемо, бесконечно по своему содержанию, благодаря воспоминаниям, сновидениям, воображению, изменениям во времени благодаря накоплению опыта.
Я – это удивительный парадокс, удивительное единство противоположных определений. Это прекрасно показал Фихте. Я – это индивидуальность, начало, созданное для отдельного, неповторимого проявления. Но эта тончайшая капсула изначально принципиально одинакова для всех людей. С обретением и накоплением опыта жизни капсула-индивидуальность становится личностью. Капсула-индивидуальность, тем самым, есть Я и одновременно не-Я; в ней еще нет опыта, нет содержания. Когда же содержание появляется, это не-Я становится осознаваемым Я, личностью, которая, однако, в своем истоке есть не-Я. Ведь человек не сам себя рождает, он происходит от Источника и, стало быть, изначально, есть не-Я.
Далее. Я, поскольку оно не есть некая вещь, хотя и ограничено в пространстве, есть явление тончайшее, не материальное.
Таким образом, Я – это некая тонкая не-вещь, которая, будучи некой особой формой, особой сущностью, в то же время бесконечно по своему содержанию и потенциалу.
Вот почему Я как чистая форма никогда не исчезает: даже человек с расщепленной личностью, с множественной идентичностью, говорит о себе «Я». И, соответственно, Я – это бесконечная определенность. Как бы парадоксально это ни звучало.
Иначе говоря, Я есть по природе своей и потенциальным возможностям Бог.
А Бог в своей определенности есть Я.

*
Я никогда не исчезает.
Не исчезает как чистая форма, как своеобразная тончайшая капсула.
Но Я всегда меняется по своему содержанию.
И в жизни бесконечной, в вечном изменяющемся  теле Я будет всегда, но в то же время оно не будет только  и единственно этой конкретной индивидуальностью по своему содержанию. Таковой индивидуальностью Я по своему содержанию будет лишь на коротком отрезке времени – времени одной жизни или одной эпохи и т.д.
А в своем содержании всякое индивидуальное Я будет вечным и вечно эволюционирующим Богом. В Нем будет память (в той или иной мере ясности, отчетливости) обо всех жизнях индивида, обо всех его калейдоскопически разнообразных вечных воплощениях.
В идее и самом феномене Я, строго говоря, объединяются все философские учения.
Я есть субъект, творящий и полагающий внешний мир.
Я есть Бог, который отличен от внешнего мира.
Я есть инструмент материальной жизни, познающий и преображающий ее по законам Бога и моей индивидуальной проекции Бога.
Я – это Он.
Я есмь Истина.
Таков полный ответ на непостижимость Тайны, а именно – Тайна олицетворенная, Тайна раскрытая.

*
Душа – ребенок в Мироздании. Вечный ребенок. Светлый, любознательный, любящий, трогательный в своей хрупкости, наивности. И восхитительный в своем развитии, творческом устремлении к преображению Мира.
Среди всеобщей связи явлений душа человека есть индивидуальность, несводимая к всеобщности, эта индивидуальность есть Я, отличное от Всеобщего и в то же время похожая на Него.
Я есть не-Я как объективное начало в бытии, но Я равно Я как отдельное от всех остальных Я и, к тому же, наполняемое особым опытом.
Душе человека присуще вечное движение в мире духа и в мире материи, вечное духовное влияние на материю, бесконечная жизнь в постижении всюду разлитого Блага и в сотворении новых и новых оттенков этого Блага.



;








Литература

1. Эдгар По. Эврика. Поэма в прозе (опыт о вещественной и духовной вселенной) (перевод Константина Бальмонта) // По Эдгар Аллан. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. – М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2009.
2. Прокл. Первоосновы теологии / Перевод и комментарий А.Ф. Лосева. – Тбилиси: Мецниереба, 1972.
3. Налимов В.В. Спонтанность сознания. Вероятностная теория смыслов и смысловая архитектоника личности. – М.: Прометей, 1989.
4. Шри Ауробиндо. Час Бога. Йога и ее цели. Мать. Мысли и озарения. – Л.: Институт эволюционных исследований «Савитри», 1991.
5. Велимир Хлебников. Творения. – М.: Советский писатель, 1986.
6. Ленин В.И. Материализм и эмпириокритицизм // Ленин В.И. Полн. собр. соч. в 55 тт. – Т. 18. – М.: Политиздат, 1973.