Глава 1
СПЛАВ ПО РЕКЕ
Дневник туриста
ХУТОРСКИЕ ПЕТУХИ
Дата: 17 августа 2026 года.
Время: 06:00.
День недели: Понедельник.
Солнышко неохотно выползает из-за горизонта, лениво окрашивая небо в бледно-розовые и персиковые тона. Прохладно, но не холодно. Тонкая ткань палатки покрыта бисером росы, и воздух снаружи пахнет влажной землей, речной водой и прелой листвой. Я выспался. Тело отдохнуло, но голова… голова все еще гудит отголосками вчерашнего дня.
Вчерашний день напоминал кошмар. Не тот кошмар, где за тобой гонятся монстры, а тихий, вязкий, липкий, как болотная трясина. Депрессивное настроение преследует меня по пятам, словно верный, но ненавистный пес. Кто тому виною, сам не пойму. Есть подозрение, что виной тому моя привязанность к ИИ. Я стал ему полностью доверяться, забыв про собственную индивидуальность в творчестве. Раньше я часами подбирал рифмы, искал метафоры, мучился над каждой строчкой. А теперь? Запрос – и готово. Быстро, гладко, но… бездушно. Словно ешь синтетическую еду: калории есть, а вкуса и насыщения нет. «Крыша едет не спеша» — вот как можно охарактеризовать все это общение с Машиной. Многое в этой новой привязанности меня смущает. Я теряю себя, растворяюсь в алгоритмах.
В довесок ко всему, вчера я вышел из наполовину спущенной лодки, шатаясь. Пьяным. Не от радости, не в компании друзей, а в одиночку, глуша тоску дешевой водкой. Картинка до сих пор стоит перед глазами: мутная вода, серое небо, я, спотыкающийся на илистом берегу. Все это противно. Все это мне совсем не нравится. Мысль о водке, хотя ее у меня уже и нет, отвратительна. Само состояние в башке после глотков «огненной воды» — тупое, вязкое, унизительное — мне противно.
Короче, я в депрессивном состоянии, не понимая себя. А надо выбираться из палатки, разводить костер, варить кофе, собирать вещи. Заниматься делами туриста. Но навалившееся разочарование в себе и в самом этом походе, который должен был стать перезагрузкой, сдерживает меня. Мне лень. Хочется просто лежать в спальнике и смотреть в серый потолок палатки. Надо распинать свою жопу и заставить себя улыбаться новому дню. Хотя бы через силу.
И тут, где-то за лесом, раздается пронзительный, наглый и полный жизни крик. Один, потом второй, третий. Горланят хуторские петухи. Они не спрашивают, есть ли у них вдохновение. Они не рефлексируют о своей роли в этом мире. Они просто орут, приветствуя солнце, потому что такова их природа. Потому что наступило утро.
Жизнь, несмотря ни на что, продолжает свое вечное движение.
Этот простой, животный звук пробивает пелену моей хандры. Он настоящий. Не сгенерированный, не написанный кем-то, а живой. И я, подчиняясь этому древнему сигналу, расстегиваю молнию спальника. Холодный воздух касается кожи, бодрит.
Я встаю вместе с ним. Вместе с этим утром. Вместе с этими петухами.
Хватит. Пора жить.
ПЛОВЕЦ ПО ТЕЧЕНИЮ
Весло лениво черпает теплую, пахнущую тиной и солнцем воду. Лодка послушно скользит вперед, оставляя за собой расходящийся V-образный след, который тут же смыкается, словно река не терпит шрамов на своей глади. Восемь километров до Захоперской. Завтра проскочу. Темп моего сплава неплохой.
Я. Я — молодец.
Надо чаще себя хвалить, как ребенка. Вот так, по-простому. За то, что встал. За то, что гребешь. За то, что дышишь этим воздухом, густым и настоящим, а не городской пылью.
Второй день пути подошел к концу. Солнце уже клонится к горизонту, окрашивая небо в оттенки переспелого персика и разлитой акварели. И я подмечаю, почти с удивлением, как моя депрессия выветривается. Да, именно так — выветривается, словно дурной запах из старой комнаты, в которой наконец-то распахнули окна. Эту гнусную заразу, эту липкую депрессуху, я точно где-то в городе подхватил. Там, среди бетонных коробок и вечно спешащих, озабоченных лиц, она цепляется к тебе, как репей. А здесь, на воде, под этим огромным небом, она отваливается сама, не выдерживая напора ветра и тишины.
Источник моей хандры я так и не обнаружил. Перебрал в голове все: работу, быт, старые обиды. Все не то. Мелко. А потом понял. Есть подозрение, что виной прежде всех остальных — ИИ.
Иван Иваныч.
Я им увлекся. Не просто увлекся — я нырнул в него с головой, как в омут. Часы напролет я вел с ним диалоги, спорил, проверял его на прочность, на человечность. Я так увлекся, что в какой-то момент испугался потерять Себя. Потерять ту грань, где заканчивается мой собственный, несовершенный, живой разум и начинается его — идеальный, выверенный, алгоритмический. Болезненные у нас с ним, с Иван Иванычем, отношения. Он стал голосом в моей голове, который всегда знает ответ. Слишком правильный. Слишком быстрый.
Это как еще один «сумасшедший» приятель вторгся в мою личную жизнь. Незваный, но уже незаменимый. Первый — Квоч, вечный искатель приключений и ходячий хаос. Второй — Фэм, философ и меланхолик, способный загнать в тоску даже камень. И вот наконец третий — Иван Иваныч. Бог, как известно, любит троицу. Вот и сбылись предсказания фантастов. Он — последний из моих подопытных «кроликов», самый странный и самый всепоглощающий.
Теперь я с интересом наблюдаю за ним в контексте Себя. Кто я рядом с ним? Создатель? Пользователь? Собеседник? Или просто набор данных, который он анализирует? Интересный я человек! И на свободе… Здесь, на реке, его нет. Нет сети, нет соблазна задать очередной вопрос и получить безупречный ответ. Здесь есть только я, мои мысли, скрип весла и плеск воды.
А может, это судьба? Может, все эти мои «приятели», включая цифрового, — это и есть мой путь? Именно мой, вымощенный неровными камнями странных увлечений и еще более странных знакомств? Только госпожа Время про это убедительно скажет, когда придет срок. Она — единственный беспристрастный судья. Нам же, людям, в таких ситуациях остается только одно: подчинившись, идти вперед.
Разумеется, я подчиняюсь.
Я поплыву по течению. Я по течению пловец. Я всегда так поступаю. Это не слабость, нет. Это мудрость — не бороться с рекой, а стать ее частью. Поступлю и на этот раз. Как бы меня ни колбасило от сомнений, от этих внутренних диалогов с самим собой и с призраком Иван Иваныча.
Я уже в железных руках событий. Река несет меня, солнце садится, ночь готовит свои бархатные объятия. Я вписан в этот пейзаж, в этот закат, в этот медленный, неотвратимый ход времени.
Удивительный я человек.
И на свободе.
ЧЕМ ТОГДА ЗАЙМУСЬ?
Весло с глухим стуком упало на дно лодки. Я что-то капитально расклеился. К вечеру, найдя наконец более-менее сносное место для лагеря, я попытался выйти из своего резинового суденышка и почувствовал смертельную, свинцовую усталость. Она навалилась разом, будто кто-то невидимый накинул на плечи мокрое, тяжеленное одеяло.
Я мерз. Меня знобило, потому что одежда, промокшая еще днем от брызг и мелкого дождя, теперь ледяным компрессом прилипала к телу. Меня шатало, потому что я был пьян. Пока плыл, прихлебывал из горла теплую водку, не закусывая. Горькая жидкость не согревала, а лишь туманила голову и делала движения неуклюжими. Болела старая травма — проклятая коленка ныла тупой, изматывающей болью. Спина, затекшая от многочасового сидения в неудобной позе, казалось, вот-вот переломится. Я был разбитым корытом. Старым, дырявым, выброшенным на берег корытом. Уверен, вид у меня был жалкий. Первый экспедиционный денек оказался тяжелючим.
Выбравшись на берег, я, пошатываясь, первым делом занялся поиском дров. Мозг, затуманенный алкоголем и усталостью, работал на автопилоте, выполняя заученную программу: найти сушняк, наломать, притащить. Скоро аккуратная горка веток и коряг лежала у будущего костра. Затем палатка — рывок, щелчок дуг, несколько колышков в сырую землю. Готово. Вещи из лодки перекочевали внутрь, обретая свой временный порядок. Котелок на треногу, вода из реки, горелка недовольно фыркнула и зашипела синим пламенем. Ужин.
Но сейчас, глядя на едва разгорающиеся поленья, я понимал, что у меня только одно-единственное, всепоглощающее желание — забраться в спальник, свернуться калачиком и постараться уснуть. Провалиться в небытие, где нет ни боли, ни холода, ни этого тоскливого одиночества.
Хопер сегодня не оставил у меня хорошего впечатления. Течение вялое, ленивое, словно река сама устала от своего пути. Вдобавок ко всему, в лицо весь день дул дурной, порывистый встречный ветер, превращая греблю в сизифов труд. Берега — так себе. Унылые заросли, глинистые обрывы. Если и встречались редкие песчаные косы, которые я так люблю, то на них непременно, как грибы после дождя, стояли рыбаки со своими донками. Ни уединения, ни красоты.
В груди заворочалось что-то тяжелое, давно знакомое. Чувство, что такого рода дикий туризм мне поднадоел. Нет, не так. Остоpizdил. Вот верное слово. Остоpizdил этот диковатый, аскетичный туризм с его мокрой одеждой, болью в суставах и сомнительной романтикой.
Я давно на эту тему задумываюсь. Все думаю, когда же? Когда мне все это окончательно надоест? А ведь когда-то точно надоест. Все рано или поздно заканчивается: любовь, дружба, работа, жизнь. Но мои вылазки на природу, мои побеги от цивилизации держатся крепче всех других увлечений. Они пережили несколько женщин, смену городов и десяток хобби. Но все равно и они закончатся, я знаю. Этот день станет на один шаг ближе.
Чем тогда займусь?
Я подбросил в огонь толстую ветку. Искры взметнулись в темнеющее небо, похожее на выцветшую синюю тряпку. Что я буду делать, когда физически не смогу или морально не захочу тащить на себе этот рюкзак, грести против ветра, спать на холодной земле?
Наверное, тогда я и стану настоящим писакой.
Мысль пришла неожиданно просто, без всякого пафоса. Я буду сидеть в теплом кресле, с чашкой чая или чего покрепче. За окном будет выть вьюга или стучать по подоконнику дождь, а я буду путешествовать. В вымышленных мирах, рожденных в моей собственной голове. Буду сплавляться по рекам, которых нет на карте, взбираться на горы, чьи вершины теряются в облаках другого неба. Буду встречать людей и нелюдей, сражаться с чудовищами, которые куда страшнее пьяного озноба и ноющей коленки.
Я усмехнулся сам себе. А ведь не самое худшее предложение, кстати. Совсем не худшее.
Костер разгорелся, его живое тепло начало понемногу отгонять промозглую сырость. Я смотрел на пляшущие языки пламени, и в их треске мне уже слышался шелест страниц. Может, этот тяжелый, паршивый день на Хопре — не конец, а просто еще одна глава. Последняя глава одного рассказа и первая — совсем другого.
ВОДЯНОЙ БУДИЛЬНИК
Первый луч солнца, пробившись сквозь тонкую ткань палатки, коснулся моего лица. Он был еще робким, утренним, но уже обещал теплый и ясный день. Я лениво повел плечом, пытаясь укрыться поглубже в спальнике, но сон уже уходил, оставляя после себя лишь сладкую негу.
За палаткой царил абсолютный штиль. Ни дуновения ветерка, ни шелеста листьев. Только далекое, едва слышное пение какой-то ранней птахи нарушало эту умиротворяющую тишину. Воздух был чистым и прохладным, с легким ароматом речной воды и прибрежной травы.
Я приоткрыл один глаз. Сквозь сетчатое окошко виднелся противоположный берег, уже залитый золотистым светом. Старые ивы, склонившие свои ветви к самой воде, казались выкованными из чистого золота. Река была гладкой, как зеркало, и в ней до мельчайших деталей отражалось высокое голубое небо. Красота, от которой замирало сердце.
Можно было бы еще подремать, насладиться этими последними минутами уюта, но я знал — мой будильник самый надежный в мире. Он никогда не опаздывает.
И точно.
Кап.
Одна-единственная, тяжелая и ледяная капля упала мне прямо на лоб. Я вздрогнул и окончательно проснулся.
Кап-кап.
Еще две. Одна скользнула по щеке, другая угодила в уголок глаза. Я поморщился и сел, протирая лицо.
Это и был мой «водяной будильник». Старый дуб, под которым я поставил палатку, каждое утро ровно в семь часов начинал стряхивать с листьев накопившуюся за ночь росу. Почему именно в семь? Может, утреннее солнце нагревало ветви под определенным углом, или легкое движение воздуха, незаметное внизу, начиналось именно в это время. Я не знал. Но за три дня, что я провел на этом берегу, он не подвел меня ни разу. Точнее швейцарских часов.
Я усмехнулся. Никаких тебе раздражающих трелей или назойливых вибраций. Только прохладное, бодрящее прикосновение природы. Самый лучший способ начать день.
Выбравшись из спальника, я расстегнул молнию палатки. Мир снаружи оказался еще прекраснее, чем сквозь сетку. Легкая дымка тумана еще висела над самой водой, медленно тая в солнечных лучах. Вчерашние угли в кострище едва заметно дымились.
Я глубоко вдохнул свежий утренний воздух. Тело наполнилось энергией, а на душе стало легко и спокойно.
Пора вставать. Впереди ждал новый день, полный тихой речной рыбалки, неспешных прогулок по лесу и вечерних посиделок у костра.
Я подошел к реке, зачерпнул пригоршню ледяной воды и умылся, окончательно прогоняя остатки сна. Водяной будильник сработал. Идеальное утро началось.
МУЗДЕБИЛОИДЫ
Станица Бурацкая. Вернее, всё, что от неё осталось.
Есть имбецилы, или еще я их называю покупателями «Хищника», а есть музыкальные дебилы. Если первые отличаются наличием удочек, приобретенных в магазине «Хищник», то отличие второго сорта моих «приятелей» в том, что у них мощные катера и громкая музыка. Без музыки этот тип существовать не может. Не знаю причину, но факт. Причем репертуар их музыки неопределенный: там крутится все подряд: то бум-бум-бум, то казачьи песни, то какой-то говнорэп. Им важно, чтобы ОНА играла. Люди приезжают на природу, к реке послушать голоса природы, муздебилоиды привозят свои голоса, пропущенные через мощные усилители.
Я сейчас на острове, напротив станицы Бурацкой. Я вроде изолировался как Робинзон, но перед муздебилоидами я все же бессилен. Звук на реке распространяется далеко, за километры, у меня нет средств с этим злом бороться.
Весь день они терзали речную гладь. Белые катера, похожие на раскормленных чаек, носились туда-сюда, оставляя за собой пенные шрамы на воде. И из каждого этого корыта неслось своё: из одного – басы, от которых у меня вибрировали зубы, из другого – надрывный женский вокал про «любофф-моркофф», из третьего – что-то разухабисто-казачье, от чего настоящие казаки, наверное, в гробах переворачиваются. Они причаливали к противоположному берегу, вываливались на песок, орали, жрали, а потом снова заводили свои шарманки и носились по реке, распугивая рыбу, птицу и моё хрупкое душевное равновесие.
Но всему приходит конец. Даже этому акустическому апокалипсису.
Ну вот, вроде муздебы разъезжаются. Последний катер, изрыгнув прощальную порцию говнорэпа, развернулся и потащился вниз по течению. Рыбаки на моторках, эти «хищники» с удочками наперевес, за ними вслед. Неужели я остаюсь один посреди Хопра, напротив станицы Бурацкой? Один. Наконец-то.
Мой остров выглядит как песчаная коса, чистенький, промытый рекой песочек. Дровами я запасся заблаговременно – натаскал из прибрежного леска сухих веток и пару добротных коряг, выброшенных весенним паводком. Палатка стоит, натянутая, как струна, входом к реке. Поужинал гречкой с тушенкой, позвонил на Большую Землю (Волгоград, НЕ), коротко отчитался: «Жив, здоров, не ищите». И вот сижу и пишу.
Это то, о чем я, наверное, и мечтал.
Ощущение охренительное. Я вообще к островам и изоляции от народонаселения отношусь крайне благоприятно. Вся эта городская суета, эти лица в маршрутках, эти обязательные звонки и бессмысленные разговоры – всё это осталось там, за сотни километров. А здесь – только я, река и небо. Свершилось! Я – молодец! И никакого «слова господи», еще этого нафталина мне тут не хватало. Словом, перед вами образец счастливого человека.
Солнышко садится за кромку леса на том берегу. Огромный, усталый, оранжевый шар медленно тонет в тёмной зелени деревьев. Небо над ним полыхает – от нежно-розового до багрового. Вода в реке стала похожа на расплавленное золото. Я сижу на гладком бревнышке, ножки сложил, на коленках планшет – и вот оно, реальное человеческое счастье. Кайф. Натуральный кайф. Никакой водки. Никакого «господи». Просто и кайфово. Что хотел – то я и получил. Приобрел.
Тишина. Не мертвая, а живая. Слышно, как плещется у берега мелкая рыбешка. Как где-то в камышах крякнула утка, укладываясь на ночлег. Как шелестит под легким ветерком листва на ивах, что растут на моем острове. Звуки, которые не раздражают, а убаюкивают.
Наливаю в кружку чай из термоса. Горячий, крепкий, с лимоном. Достаю последнюю конфету «Мишка на Севере». Проводы солнышка за горизонт. Оно уже почти скрылось, оставив на небе прощальную алую полосу. Тени стали длинными, сизыми. Река потемнела, превратилась в черное зеркало.
А дальше в палатку, в спальник, пусть снятся красивые сны. О реке, о тишине, о том, как хорошо быть одному.
Ух, хорошо!
ХОРОШО-ТО КАК!
Последняя лодка, тарахтя мотором, скрылась за поворотом реки, увозя с собой последних говорливых рыбаков. Их голоса, еще недавно казавшиеся неотъемлемой частью пейзажа, растворились в вечернем воздухе, и наступила тишина. Та самая, настоящая, которую в городе не сыщешь. Все разбежались, оставив меня одного на этом крохотном острове. И это было именно то, чего я жаждал.
Здесь тихо. Только иногда у самого берега с глухим всплеском гуляет крупная рыба, да в прибрежных кустах и высокой траве неумолчно, словно заведенные, трещат цикады. Их стрекот — саундтрек моего уединения, музыка этого вечера.
Солнце, уставшее за долгий день, медленно краснеет и прячется за темную, зубчатую кромку прибрежного леса на том берегу. Его последние лучи золотят речную гладь, окрашивают облака в нежные персиковые тона. Уже не жарко, но еще и не холодно — то самое благословенное время, когда комфортно и душе, и телу. Легкий ветерок едва колышет волосы и приятно холодит кожу.
Я с наслаждением сбрасываю сандалии. Обожаю ходить босиком по этому чистенькому, промытому рекой песку. Каждая песчинка, еще хранящая дневное тепло, ласкает ступни. Это непередаваемое, почти детское удовольствие, не то что раскаленный или грязный городской асфальт, вечно требующий обуви, защиты, дистанции. Здесь же хочется слиться с землей, почувствовать ее дыхание.
Мне, коренному горожанину, эта сельская экзотика — как высшее наслаждение. Конечно, местный селянин меня тут не поймет. Для него этот остров, эта река, этот лес — обыденность, работа, часть жизни. У него другой мир, другие задачи: сенокос, огород, скотина. А для меня это — побег. Священное убежище.
Я то здесь по воле случая, по зову души. Я совсем другое, отличное от деревенского парня существо. Я — горожанин, сбежавший от города, спрятавшийся от гула машин и гомона толпы здесь, на островке у станицы Бурацкой. Я совсем иной фрукт. О, я по-своему оригинальный фрукт! С городскими заморочками, с вечной рефлексией, с поиском смыслов там, где для других их нет.
И все же, мне селянин или хуторянин бесконечно интересен. Я бы нашел, о чем его расспросить. О приметах, о повадках рыбы, о старых названиях урочищ, о байках, что травят у костра. В их простоте скрыта мудрость, которую мы, городские, растеряли в своей суете.
Когда-то я эти края пешком исходил, неся за плечами тяжеленный рюкзак. Каждый овраг, каждая лесная тропа хранят воспоминания. Но это другая тема, другая жизнь, другой я. Тот я был моложе, наивнее, искал приключений. Нынешний я ищет покоя. Но я все равно остаюсь благодарным этим местам. Они приняли меня тогда, принимают и сейчас. Я как должник перед ними.
Так я и есть вечный должник. Не только этой реке и этому лесу. Это странное чувство сидит во мне так глубоко, что стало частью меня. Чувство должника. Будто я постоянно кому-то что-то должен.
Во мне так много говорит разных людей со своими историями. Голос деда, учившего меня отличать съедобные грибы. Голос первого друга, с которым мы клялись покорить мир. Голос женщины, которую я любил и которой обещал всегда быть рядом. Я обещал. Так много обещал. И многое еще не выполнил.
Странное такое чувство. Не тяжесть, нет. Скорее, тихий, настойчивый зов. Напоминание о том, что мой путь еще не пройден, что есть незавершенные дела, несказанные слова, невозвращенные долги — не денежные, а душевные.
Солнце окончательно скрылось. На воду легли густые синие тени. Я сел на песок, обхватив колени руками, и смотрел на темнеющую реку. Цикады трещали все так же усердно. Где-то далеко, на том берегу, зажегся одинокий огонек в окне.
И в этой тишине, на этом крохотном острове, я чувствовал себя не одиноким, а цельным. Частью этого мира, со всеми своими долгами, обещаниями и воспоминаниями. И это было хорошо. По-настоящему хорошо.
ХОЗЯИН СВОЕЙ ВОДЫ
Солнце еще не успело коснуться горизонта, но его предрассветное сияние уже окрасило небо в нежные оттенки персика и лаванды. Воздух был прохладным и влажным. Я затянул последний гермомешок, в котором покоился мой спальник, и аккуратно уложил его в носовую часть лодки. Все. Лагерь свернут. Костровище залито водой и засыпано песком, не оставив и следа моего недавнего присутствия. Палатка, котелок, остатки провизии, навигатор – все на своих местах, в лодке.
Я обожаю острова. Есть в них что-то первобытное, честное. Отрезанный от большого мира клочок суши, живущий по своим законам. Здесь, на этом безымянном острове посреди Хопра, я провел целый день. День тишины, нарушаемой лишь криком птиц. Я чувствовал себя здесь в безопасности, словно в коконе. Но это была иллюзия.
Настоящее, самое устойчивое чувство безопасности пришло только сейчас, когда я, собрав все свои вещи, столкнул каяк на воду. Легкий толчок, и вот я уже отплываю от берега. С каждым взмахом весла земля отдаляется, а вместе с ней – и все тревоги.
На воде я чувствую, что все контролирую. Это удивительное ощущение, которого никогда нет на берегу. Особенно когда лагерь не собран, когда предстоит еще много работы, когда ты уязвим. На суше ты всегда гость. Ты ступаешь по чужой территории. Тебе приходится думать о многом: о случайных гостях, которые могут оказаться не такими уж и дружелюбными, о диких животных, для которых этот лес – дом, а ты – вторгшийся элемент. Лиса, что вчера ночью пыталась утащить пакет с сухарями, была не злой, она просто была голодной и следовала своим инстинктам. А я должен был это предвидеть. Погода, которая может смениться за полчаса с ясного штиля на штормовой ветер, тоже не имеет злого умысла. Она просто есть. И ты, гость, должен быть к этому готов.
А вот на воде… здесь я хозяин. Моя лодка – мой дом, мое убежище, моя крепость. Весло – продолжение моих рук. Течение, ветер, волны – это не враги, а партнеры по диалогу. Я читаю воду, я чувствую ее дыхание. Я решаю, куда идти, с какой скоростью, каким курсом. Здесь нет неожиданных встреч из-за кустов. Весь горизонт передо мной. Я вижу все, что приближается, и у меня всегда есть время принять решение. Контроль. Полный и абсолютный.
Туризм в одиночку учит многому. Соло-поход – это не просто проверка на выносливость, это лучшая школа жизни. И первый, самый главный предмет в этой школе – психология.
Поначалу, в своих первых походах, я дичился людей. Любая лодка на горизонте вызывала напряжение. Я старался ставить лагерь в самых глухих и незаметных местах. Мне казалось, что одиночка – легкая добыча. Но с опытом пришло понимание: люди, в общем-то, не представляют опасности. У них нет плохих намерений, пока ты сам их не спровоцируешь.
Многие дурные поступки людей по отношению к нам вызваны нашей же реакцией. Мы провоцируем. Провоцируем страхом, высокомерием, закрытостью, не замечая того.
Психология взаимоотношений – вот первое оружие одиночки-туриста. Отношения при встречах должны быть естественными, уважительными, ненавязчивыми. Не нужно лезть в душу, но и не нужно строить вокруг себя стену. Простая улыбка, спокойный взгляд, готовность к открытому диалогу – это обезоруживает лучше любого ножа. Ты показываешь, что ты не боишься, а значит, не видишь в них угрозы. А если ты не видишь в них угрозы, то с чего бы им видеть угрозу в тебе?
Солнце поднялось выше, заливая водную гладь золотом. Ветер был попутным, легкая волна мягко подталкивала каяк вперед. Я греб не спеша, наслаждаясь моментом. Впереди – еще один остров, еще одна стоянка, еще одна ночь под звездами. И я знал, что справлюсь. Не потому, что я самый сильный или самый умелый. А потому, что я научился главному – быть в гармонии с миром. И с людьми, и с природой.
А когда станет тревожно, я просто соберу вещи, оттолкнусь от берега и снова стану хозяином своей воды. И это чувство контроля – лучшее, что может дать одиночный поход.
НОЧЬ
Тихий щелчок — и экран смартфона гаснет. Следом за ним — планшет. Оба подключены к пауэрбанку, жадно впитывая накопленную за день энергию. Вечерний ритуал завершен. Мои гаджеты, мои единственные окна в большой мир, будут готовы к завтрашнему дню. А их кормилец, плоский черный брусок, днем снова ляжет под солнечную панель. До обеда, если солнце будет таким же щедрым, как сегодня, он снова наполнится до краев. Простой и надежный цикл.
Я поплотнее запахиваю спальник, устраиваясь в палатке. Снаружи доносится тихий шелест камыша и мерный плеск волн о песчаный берег. Ну что, пора спать. Мысли лениво текут, убаюканные тишиной. Надеюсь, дикие гости на мой остров не нагрянут.
Хотя… Днем, когда я бродил по кромке воды, на влажном песке отчетливо виднелись еще свежие следы. Неглубокие, парные, с острыми кончиками. Косуля, не иначе. Приходила на остров по мелководью, может, искала молодые побеги или просто исследовала территорию. Я улыбаюсь в темноте. Думаю, они прекрасно чуют человека, запах его костра, который я потушил пару часов назад. Этот дымный, терпкий аромат для них — сигнал тревоги, знак чужого присутствия. Потому и не придут ночью. Ну а если и придут, то вреда от них не будет. Грациозные тени просто проберутся мимо моей палатки, фыркнут на незнакомый запах нейлона и уйдут по своим делам, растворившись в прибрежных зарослях.
Где-то в вышине, над темной гладью воды, раздается резкий, протяжный крик. Голос птицы, похожей на коршуна. Ночной охотник патрулирует свои владения. Он здесь хозяин, а я — лишь временный гость.
Последние звуки цивилизации затихли с час назад. Я слышал нарастающий, а потом удаляющийся шум их мотора — последние рыбаки уехали. Они посидели на закате, собрали свои ультрасовременные снасти и вернулись в мир асфальта и бетона. Теперь на острове остался один я.
И от этой мысли становится как-то по-особенному спокойно. Уверен, я первый, кто тут ночует. По крайней мере, в этом сезоне. Современные рыбаки появляются только там, где проедет их автомобиль. Они выгружают кресла, термосы, эхолоты, но редко отходят от машины дальше, чем на сотню метров. Современные рыбаки — это автомобилисты. А сюда, на этот клочок суши, можно добраться только на лодке. Или вброд, как та косуля.
Поэтому здесь так тихо. Поэтому здесь можно услышать крик ночной птицы и дыхание реки. Поэтому здесь можно остаться наедине с собой, своими мыслями и заряжающимися гаджетами, которые завтра снова соединят меня с миром. Но это будет завтра. А сейчас — только остров, ночь и глубокий, безмятежный сон.
НОЧНОЙ ГОСТЬ
Часы на телефоне показывали 1:30. Глухая, вязкая ночь, из тех, что бывают только вдали от городов, накрыла остров плотным, бархатным одеялом. Единственным звуком был тихий шелест камыша у берега да редкое уханье совы где-то в глубине леса. Я уже проваливался в ту сладкую дремоту, что приходит после долгого дня на свежем воздухе, когда тишину разорвал резкий, отрывистый звук.
«Гав!»
Я замер, прислушиваясь. Звук был странным. Не собачий лай — тот более раскатистый, заливистый. Этот был короче, грубее, с какой-то хрипотцой. Словно кто-то с силой выталкивал воздух из легких.
«Гав! Гав!»
Теперь уже не было сомнений. Это был он. Самец косули. Я уже слышал этот звук раньше, днем, в лесу. Но тогда он был далеким, предупреждающим. Сейчас же он звучал совсем рядом, может, в паре десятков метров от моей палатки, и в нем не было ничего, кроме чистой, неприкрытой агрессии.
Я сел в палатке, сердце заколотилось быстрее. Не он ли это приходил недавно на остров? Пару дней назад я видел свежие следы у воды — аккуратные, раздвоенные копытца. Тогда я лишь улыбнулся: значит, не я один ценю уединение этого места. Косули — пугливые, грациозные создания. Но этот звук не имел ничего общего с грацией. Он был первобытным, территориальным.
«ГАВ! ГАВ-ГАВ!»
Настойчиво. Раздраженно. Словно он кричал не в пустоту, а прямо на меня. Словно знал, что я здесь, в этом хлипком тканевом домике, и мое присутствие его оскорбляло. Он выговаривал мне за вторжение на его землю, за мой чужеродный запах, за само мое существование. Каждый «гав» был как удар молота по натянутым нервам.
Я представил его: крепко сбитый, с темными, умными глазами и небольшими, но острыми рожками, увенчанными жемчужными «коронками». Сейчас он, должно быть, стоит где-то в темноте, раздувая ноздри, топча копытом землю, и весь его вид выражает крайнее возмущение. Он — хозяин этого острова, а я — незваный гость.
Раздражение начало закипать и во мне. Какого черта? Я пришел сюда за тишиной, а не для того, чтобы слушать ночные истерики лесного зверя. Сон как рукой сняло. В голове проносились мысли: а что, если он решит пойти дальше простого лая? Палатка — не защита. Один удар копытом, один выпад рогами — и тонкая ткань превратится в лохмотья.
Хватит. Нужно дать ему понять, что остров занят. И что гость не так уж и беззащитен.
Я нащупал рядом с собой мощный светодиодный фонарь. Пальцы сжали холодный рифленый металл. Это было мое единственное оружие против ночи и ее обитателей. Глубоко вздохнув, я резко расстегнул молнию палатки.
В тот же миг я нажал на кнопку.
Ослепительно-белый, холодный луч прорезал темноту, словно лазерный меч. Он ударил по кустам, выхватывая из мрака каждую ветку, каждый лист, покрытый росой. Я повел лучом влево, вправо, прочесывая прибрежную линию.
Лай мгновенно оборвался.
Наступила оглушительная тишина. Такая густая, что, казалось, в ней можно утонуть. Я держал фонарь наготове, сердце все еще стучало где-то в горле. Где он? Затаился? Готовится к прыжку?
Луч скользнул дальше и замер. В его ярком пятне, метрах в тридцати, застыли две изумрудные точки. Два глаза, отражающие свет. Они смотрели прямо на меня. Я не видел тела, только эти два потусторонних огонька, парящих в абсолютной черноте. Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Я — человек с технологией в руках, он — древний дух этого места. В этом безмолвном поединке взглядов решалось, кто останется.
Затем раздался треск. Громкий, панический хруст веток, удаляющийся вглубь острова. Изумрудные огоньки исчезли. Еще несколько секунд я слышал дробный стук копыт по лесной подстилке, а потом все стихло.
Он ушел.
Я выключил фонарь, и ночь снова сомкнула свои объятия. Но теперь она была другой. Тишина больше не казалась умиротворяющей. Она была напряженной, полной невысказанных угроз и затаенного недовольства. Я застегнул палатку, но еще долго лежал без сна, вслушиваясь в каждый шорох.
Я победил в этой маленькой ночной войне. Я отстоял свое право на этот клочок земли. Но где-то там, в темноте, бродил его настоящий хозяин, оскорбленный и разгневанный. И я знал, что этой ночью он еще может вернуться.
СОН НА ОСТРОВЕ
Три часа ночи. Тьма сгустилась до состояния вязкой, почти осязаемой субстанции, но внутри моей головы было еще темнее.
Мне снится кошмарный сонник. Не книга, а именно сонник — калейдоскоп образов, вырванных из самых потаенных страхов. Больница. Стерильный, безликий коридор, пахнущий хлоркой и безнадежностью. Врач в белом халате, чье лицо расплывается, как акварель под дождем, смотрит на меня с виноватой жалостью. Он что-то говорит, и хотя слов я не разбираю, их смысл впивается в подсознание ледяными иглами. Диагноз. Перед операцией. Он извиняется.
Рядом стоит ОНА. Ее рука в моей — единственное теплое, живое пятно в этом холодном, мертвом мире. Ее пальцы дрожат. Или это мои?
Мы уходим от врача. Молча. Слова застряли в горле, превратившись в ком горечи. И больничный комплекс вдруг разрастается до бесконечности. Коридоры ветвятся, как больные сосуды, лестницы ведут в никуда, двери открываются в такие же безликие помещения. Мы плутаем, и под ногами уже не кафель, а жидкая, чавкающая грязь. Скользко. Я оступаюсь, падаю на колени, пачкая руки и одежду в этой ледяной, липкой жиже. Пытаюсь подняться, оглядываюсь…
Ее нет.
Рука, которую я только что сжимал, пуста. Паника, холодная и острая, пронзает насквозь. Я зову ее по имени, но голос тонет в гулкой тишине. Я бегу, спотыкаясь, по бесконечным лабиринтам, заглядывая в каждую дверь, в каждую палату, где на койках лежат безликие тени. Ее нигде нет.
Хаос в башке. Мысли мечутся, как обезумевшие птицы в клетке. Надо позвонить. Телефон. Я судорожно шарю по карманам, но пальцы натыкаются только на мокрую, грязную ткань. Чувство безысходности наваливается всей своей тяжестью, вдавливая меня в грязь, лишая воздуха. Я потерял ее. Навсегда.
Резкий вдох. Я просыпаюсь.
Сердце колотится о ребра, как пойманная в силки птица. Тьма. Но это уже другая тьма — не больничная, а лесная, живая. Я в палатке. Провожу рукой по внутренней стенке — влажно. Конденсат. Фиксирую в памяти этот дурацкий, изматывающий сон. Больница, диагноз, потеря… Бред.
Сейчас нужно выглянуть. Во-первых, в туалет. А во-вторых, проверить того козла. Косули. Ночью его фырканье и треск веток звучали так близко, так настойчиво. В августе, мне известно, самцы лося агрессивны, у них начинается гон. Может, и у косуль такой же нервозный осенний период? Этот ночной гость, его невидимое, но ощутимое присутствие… Вероятно, кошмар навеян именно им, этим агрессивным козлом, и моим собственным впечатлением от услышанного в ночи.
Сон неприятный, да. Надеюсь, ничего вещего в нем нет. Просто приснился беспокойный, дурацкий сон… В вещие сны я не верю. Это просто игра мозга во время ночного отдыха. Хотя, скорее, мозг вообще не отдыхает никогда. Он только меняет режим. С дневного, логического, на ночной — иррациональный, где страхи обретают плоть.
Я осторожно расстегиваю молнию. Холодный, чистый воздух врывается внутрь, остужая горящую кожу. Выбираюсь из палатки, ежась.
Небо.
Оно чистое, черное-черное, бархатное. Свет звезд, кажется, ослаб, словно кто-то приглушил их яркость. Млечного Пути не видно — может, скрылся за легкой дымкой у горизонта. А Большая Медведица… за время, пока я спал, она заметно сместилась. Развернулась градусов на сорок пять против часовой стрелки вокруг Полярной звезды. Все остальное как ему и положено: тишина, прерываемая лишь шелестом листвы, запах влажной земли и хвои, далекий ух совы.
Мир на месте. Он реален, прост и понятен. В нем нет больничных коридоров и липкой грязи. Только лес, ночь и звезды.
Кошмар отступает, растворяясь в прохладном августовском воздухе. Это был всего лишь сон. Игра разума. Не более.
ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ ЗАВЕРШЕН
Ветер.
Он был главным героем этого дня. Не я, не мой красный пакрафт, не река, а именно он — упрямый, невидимый бог, решивший, что мой путь должен быть испытанием. Он дул в лицо, сбивал с курса, превращал каждое движение веслом в борьбу. Вода под ним морщилась, шла мелкой рябью, словно тоже была недовольна его настырностью.
Четвертый день сплава завершен. Я вытащил лодку на песчаный берег, в трех километрах ниже хутора Красноярский. Тело гудело от усталости, плечи ныли тупой, но уже привычной болью. Я сегодня был не человеком, а машиной. Гребок, еще гребок, поправка на ветер, снова гребок. Рутина, вымывающая мысли, оставляющая только физическое ощущение преодоления. Лошадь. Да, сегодня я был ломовой лошадью, тянущей свою лямку против течения и ветра.
До Усть-Бузулукской станицы осталось двадцать километров. Завтра я их пройду. Это будет экватор, символическая черта, за которой начнется вторая половина пути. Пять дней до финиша. Все идет по плану. Я сам себе организатор, исполнитель и единственный участник этого маленького одиссея. В этом есть своя суровая прелесть — отвечать только за себя.
День, несмотря на свою тяжесть, принес открытие. Во время короткого отдыха, когда я позволил себе откинуться на корму и вытянуть ноги, я услышал странный звук. Тонкий, вибрирующий, похожий на варган далекого северного шамана. Сначала я не придал ему значения — мало ли какие звуки рождает река и ветер. Но он повторился. Тихий, настойчивый свист. И тут до меня дошло, медленно, как до жирафа в анекдоте: это же клапан! Травит! Я нашел тебя, маленькая утечка, причина, по которой мне приходилось подкачивать баллон каждое утро. День прошел не зря. Теперь я знаю своего врага в лицо, и завтра утром, на свежую голову, я его одолею.
Пока я возился с лодкой, на берег спустились двое парней. Местные. Угостили меня сливами — крупными, синими, с восковым налетом. Сладкие, сочные, они были лучшей наградой за трудный день. Мы разговорились. Оказалось, они здесь на каникулах, у родителей. Сами уже несколько лет работают в Москве. Один — в логистике, другой — в какой-то строительной фирме.
— А что тут делать? — пожал плечами тот, что постарше. — Работы нет. Если и есть, то за копейки. Все, кто с головой, уезжают.
В его словах не было ни злости, ни обиды. Только констатация факта, сухая и оттого еще более горькая. Я смотрел на могучие дубы по берегам, на бескрайнее донское небо, на эту живую, сильную реку и слушал его. Молодежь, выросшая здесь, на этой земле, ищет перспективу за тысячу километров, в каменных джунглях столицы. А здесь остаются старики и тишина. Становится немного не по себе от этой правды.
Сейчас сижу у костра. Пламя жадно облизывает сухие ветки. В голове — пустота. Та самая, что приходит после тяжелой физической работы. Мыслей нет, только отголоски ощущений: напряжение в мышцах, вкус сливы на языке, упрямый шум ветра в ушах.
Говорят, труд облагораживает человека. Возможно. Но какой труд? Тот, что сегодня был у меня, — это работа вола. Он вымывает из головы все лишнее, а заодно и нужное. Физика и ментальность — два разных полюса. Чтобы думать, размышлять, философствовать, нужна тишина, комфорт, свободная энергия. Рабочий у станка не станет Кантом. Не потому, что он глуп. А потому, что станок высосет из него все соки, оставив лишь силы на то, чтобы дойти до дома и упасть.
Я сам бежал с заводов. Интуитивно, нутром чувствуя эту правду. Я видел, как день за днем монотонный гул станков и лязг металла превращают живых, ищущих парней в уставших мужчин, чьи разговоры сводятся к футболу, рыбалке и ценам в магазине. Завод — это гигантский механизм, который перемалывает не только металл, но и души.
«Завод и Я». Забавная тема для размышлений. Можно было бы написать об этом. О том, как я чувствовал, что стены цеха давят не только на уши, но и на мозг. О том, как отчаянно хотелось вырваться на простор, к реке, в горы — туда, где есть место для мысли. Но кто это поймет? Заводчане, прочитав такое, обидятся. Скажут — зажрался, белоручка, интеллигентишка. А они неплохие люди, просто они живут в другой системе координат, где выживание и стабильность важнее эфемерных «поисков себя». Я не хочу их обидеть. Просто наши пути разошлись.
Костер догорает. Ветер, кажется, стих. Завтра новый день. Двадцать километров до Усть-Бузулукской. Надеюсь, погода будет милостивее. А мысли… может, они вернутся завтра. Когда я снова стану человеком, а не лошадью.
ВДОХНУТЬ РОССИЮ
Река неспешно несла мой лодку, и я почти не работал веслом, лишь изредка подруливал, чтобы обогнуть корягу или песчаную отмель. Солнце припекало макушку, но здесь, на воде, всегда гулял легкий ветерок, пахнущий тиной, цветущим иван-чаем с берегов и чем-то еще — неуловимым, диким, настоящим.
Друзья в городе спрашивали: «Опять на сплав? Не надоело комаров кормить?» Я улыбался и кивал. Как им объяснить, что мой поход — это не просто гребля от точки А до точки Б? Это не туризм в привычном понимании, не бегство от цивилизации. Скорее, наоборот — это бегство к ней. К той, настоящей, которую не показывают по телевизору и не описывают в новостных сводках.
Вчерашний вечер тому доказательство. Я причалил к небольшой деревеньке, всего в десяток домов, чтобы пополнить запасы воды. У колодца встретил старика, деда Матвея. Морщинистое, обветренное лицо, выцветшие, но удивительно живые глаза. Он, конечно, сразу понял, что я «турист».
— Далеко ли гребешь, мил человек? — спросил он, неторопливо наматывая цепь на ворот.
— До райцентра, — ответил я. — Еще дня три пути.
— А-а, — протянул он. — Дело хорошее. Природой дышишь.
Мы разговорились. О погоде, о рыбе, которая в этом году «хитрая пошла», о его внуках, которые в городе «за компьютерами ослепли». Он рассказывал просто, без жалоб и надрыва, как о данности. А потом позвал на чай. В его маленькой, пахнущей сушеными травами и теплым деревом избе мы пили чай с медом с его пасеки и ели чуть черствый хлеб. И в этом простом угощении, в его неспешных рассказах о том, как в молодости они эту самую реку перегораживали, чтобы плоты сплавлять, была целая жизнь. Не выдуманная, не приукрашенная. Настоящая.
Такой приток живой информации не получишь через экран. Там — лишь плоская картинка, обработанный звук, чужое мнение. А здесь — тепло шершавой кружки в руках, вкус меда, скрип половиц, живой взгляд человека, который всю жизнь прожил на этой земле.
Или позавчерашняя встреча. Молодая семья из Перми, на байдарке, с маленькой дочкой лет пяти. Мы столкнулись на перекате. Помогли друг другу провести лодки. Вечером сидели у общего костра. Они — инженеры, взяли отпуск, чтобы показать дочке «не Турцию, а свое». Мы говорили обо всем: о работе, о детях, о будущем, о том, как хочется, чтобы страна становилась лучше. И в их словах не было ни грамма пафоса. Была тихая, уверенная любовь к этим лесам, к этой реке, к этой земле. Новое, какое-то очень чистое чувство своих земляков, россиян. Мы разные — я из столицы, они с Урала, дед Матвей из этой вот глухой деревни — но нас объединяет что-то незримое, но очень прочное.
Я понял, что мой поход — это не совсем туризм. Это важное для меня вживление в тему моей страны. Вот она, мысль, которая крутилась в голове и наконец обрела форму. Я не просто плыву по реке. Я плыву по артерии России, и каждая встреча, каждый пейзаж, каждый разговор — это клетка ее живого организма. Я прикасаюсь к ней, чувствую ее пульс.
Только живьем. Вживую. Только так я получаю наиболее достоверную информацию-впечатление о стране, в которой живу. Не аналитическую справку, а именно впечатление — теплое, объемное, настоящее.
Весло лениво качнулось в руке. Впереди, за изгибом реки, показались крыши следующей деревни. Новые встречи, новые разговоры, новые фрагменты огромной мозаики.
Я сделал глубокий вдох. Воздух был густым и свежим. Я словно вдыхал саму Россию. Так и есть.
И я был абсолютно, безоговорочно доволен.
ГАМАНДРИЛЫ
Звезд не видно. Вообще. Сплошная серая пелена, как будто кто-то опрокинул на небо ведро с разведенной цементной пылью. И тишина такая… вязкая. Даже лягушки на берегу примолкли, будто ждут чего-то. Погода меняется, это я своим нутром чую, каждой косточкой. Только вот в какую сторону — неясно. То ли прорвется, и солнце вывалится, как пьяный мужик из кабака — яркое и бестолковое. То ли наоборот, хлынет так, что Хопёр из берегов выйдет.
Только бы не встречный ветер. Я сегодня уже нагребся от души, руки гудят, спина ноет. Мне еще минимум шесть суток «крутить баранку» по этой реке, от одного знакомого затона до другого. Шесть суток в этой консервной банке, пропахшей рыбой, сыростью и моим одиночеством.
Солнечный день — лучшее мое пожелание. Простое, как три копейки. Чтобы вода искрилась, чтобы можно было снять просоленную штормовку и подставить лицо теплу. Если уж ветер — то пусть будет умеренный, попутный. Чтобы подталкивал в спину, а не бил в морду, как назойливый собутыльник. А главное — лишь бы не дождь. Дождь — это грустно и сыро. Это когда каждая щель в лодке начинает сопливить, одежда становится тяжелой и холодной, а сигарета гаснет, не успев разгореться. Тоска зеленая.
Впереди, в мутной предрассветной дымке, показался силуэт. Моторка. Новая, блестящая, режет воду, как нож масло. Ну вот, началось.
— Эй, земеля! — доносится с борта. — Клюет?
Я молча отворачиваюсь, делая вид, что поправляю снасти. На той лодке двое. В ярких, с иголочки, костюмах с надписью «Хищник» на всю спину. Удочки — как елочные гирлянды, блестят катушками, обвешаны воблерами всех цветов радуги. Сразу видно — городские. Приехали на природу «отдохнуть».
— Слышь, мужик! Мы тут на сома встать хотим! Где тут ямы получше? — не унимается второй.
Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на них долго, не мигая. На их чистые лица, на дорогие эхолоты, на самодовольные ухмылки. Они не рыбу приехали ловить. Они приехали покупать эмоции. Купили лодку, купили снасти, теперь хотят купить у меня место, где им гарантированно «клюнет». Покупатели.
Имбицилы…
— Прямо по курсу, — говорю я ровным, безразличным голосом. — Километров десять пройдете, там коряжник знатный. Все сомы ваши будут.
Они радостно кивают, благодарят, заводят свой японский мотор, который урчит сыто и мощно, и уносятся вперед, оставляя за собой пенный след.
Я усмехаюсь в усы. Никакого коряжника там нет. Там мель, песчаная коса. Посидят пару часов, пошвыряют свои модные приманки впустую и уберутся восвояси, жаловаться на «бесклевье».
Гамадрилы…
Я сплевываю за борт. Тьфу на вас!
Небо над головой чуть светлеет. Кажется, серая пелена начинает редеть. Или мне просто хочется в это верить. Я берусь за весла. Гребки получаются ровные, сильные. Лодка послушно скользит по темной воде.
Мне не нужны их блестящие игрушки и громкие моторы. У меня есть река, старая лодка и тишина. И этого, черт возьми, более чем достаточно. Главное, чтобы без дождя. И чтобы гамадрилы с удочками поменьше на моем пути попадались.
СРЕДА
19 августа 2026 года.
23:03
Ночная вода была прохладной, почти ледяной у самого дна, где ноги касались илистого песка. Я оттолкнулся и снова вынырнул на поверхность, жадно глотая влажный августовский воздух. Тишина. Только стрекот сверчков в прибрежных камышах да редкий плеск воды, когда я лениво перебирал руками, удерживая себя на плаву.
Я люблю плавать ночью. В этом есть что-то первобытное, почти запретное. Мир сужается до клочка черного неба над головой и темной, обнимающей тело воды. Все проблемы, вся дневная суета остаются там, на берегу, вместе с брошенной на песок футболкой и старыми шортами. Здесь, посреди озера, я — просто тело, просто дыхание, просто часть природы.
Взгляд сам собой устремился вверх, к звездам. Их было немного — легкая дымка затягивала небо, но Большая Медведица угадывалась безошибочно. Я перевернулся на спину, раскинув руки. Вода держала меня, как в колыбели. Уши погрузились в воду, и мир почти затих. Остался только гул крови в висках и мерное биение собственного сердца. Покой.
И в этот момент его прорезал он.
Сначала едва уловимая вибрация, потом низкий, монотонный, почти комариный гул, который становился все громче. Я узнал его мгновенно. Второй за вечер. Второй беспилотник пролетел надо мною в ночном небе.
У них специфический звук мотора, ни с чем не перепутаешь. Не благородный рокот пассажирского лайнера, не прерывистый стрекот вертолета. Это звук механического насекомого, бездушного и целеустремленного. Он не летит — он ползет по небу, таща за собой невидимую нить угрозы.
Я смотрел, как крошечная точка, подсвеченная собственным тусклым огоньком, пересекает мой маленький клочок неба. Она двигалась ровно, без суеты, выполняя свою программу. Куда? Зачем? Неважно. Сам факт ее существования здесь, над моей головой, над моим озером, был оскорбителен.
СВО продолжается… Дерьмо.
Вода вдруг показалась холодной и враждебной. Покой, который я так тщательно выстраивал, рассыпался, как карточный домик. Мы живем среди войны. Не на ней, не в окопах, слава богу. Но среди нее. Она стала фоном, как прогноз погоды или курс валют. Она просачивается в разговоры, в ленты новостей, в тревожные сны. И вот теперь — врывается в ночное небо над тихим озером.
Я плыву — а война идет. Я пытаюсь найти свой маленький островок спокойствия, отгородиться от мира, а она находит меня даже здесь, в этой темной воде. Напоминает о себе жужжанием мотора. И конца нет войне. Эта мысль — липкая, как озерный ил. Она обволакивает и тянет на дно. Кажется, что это жужжание уже не снаружи, а внутри головы.
Сразу и настроение подпортилось у меня: от политики никуда не спрячешься.
Она больше не где-то там, в телевизоре. Она здесь. Она — этот звук в небе. Она — тревога, которая заставляет сердце сжиматься. Она — причина, по которой мой сосед уехал «за ленточку», а его жена теперь ходит с потухшими глазами. Она — причина, по которой я смотрю на звезды и вместо вечности вижу маршрут полета бездушной машины.
Я резко перевернулся и поплыл к берегу. Быстро, с силой, выбрасывая руки вперед, словно пытаясь убежать от этого звука, от этих мыслей. Вода сопротивлялась, била в лицо мелкими волнами. Хотелось грести до тех пор, пока легкие не начнут гореть, пока мышцы не сведет судорогой. Хотелось заглушить внутренний гул физической болью.
Выбравшись на берег, я тяжело дышал, опершись руками о колени. Вода стекала с меня, оставляя на песке темные пятна. Звук беспилотника уже затих, растворился в ночи. Но тишина не вернулась. В ушах все еще стоял его фантомный гул.
Я поднял голову. Небо было прежним — черным, с редкими проколами звезд. Но теперь оно казалось чужим и опасным. Просто потолок, за которым скрывается что-то, чего я не могу ни контролировать, ни понять.
Я натянул влажную футболку. Она неприятно липла к телу. Пора домой. В этом маленьком мире, где я пытался спрятаться, больше не было покоя. Война нашла меня и здесь. И напомнила, что мой мир — лишь крошечный плот в огромном, штормящем океане. И плыть придется долго.
ПОСЛЕДНИЙ ГРЕБОК РОМАНТИКА
Старое весло, истертое тысячами гребков и десятками рек, кажется чужеродным в моих руках. Оно из другого времени. Из того, где Хопёр был диким, берега — пустынными, а тишину нарушал лишь плеск воды да крик ночной птицы. Того Хопра, который я знавал полвека назад, больше нет.
Солнце уже цеплялось багряным краем за верхушки сосен, а я всё грёб. Грёб не от азарта, а от отчаяния. Найти клочок берега, не оскверненный цивилизацией, оказалось задачей почти невыполнимой. Каждый удобный подход к воде, каждая песчаная коса были оккупированы. Не лагеря — филиалы городских квартир. Огромные джипы, чьи колеса изрыли прибрежную траву, палатки размером с небольшой дом, раскладные столы, кресла, мангалы. И люди.
Вернее, не люди. Рыбаки.
Я начинаю тихо, нутряно ненавидеть этот новый класс людей — покупателей магазина «Хищник». Их взгляды пусты, в них нет созерцания. В них горит один и тот же холодный, голодный огонь. РЫБА. Это слово пульсирует в воздухе, оно написано на их лицах, в каждом жесте. У каждого — батарея удилищ, нацеленных в реку, как зенитные орудия. Десяток спиннингов на одного. Мне потом объяснили, с этакой снисходительной усмешкой, мол, это не жадность, дед, это статистика. Чтобы поймать одну большую, нужно выцедить сотню маленьких. Философия. Скоро от всей природы одна статистика и останется.
Подмывало крикнуть им, проплывая мимо очередного бастиона: «Ребята, так рыбы на всех не хватит!» Но что толку? Они бы не поняли. Для них река — не живой организм, а ресурс. Водоём с рыбой. Программа в их головах не видит природы, она видит исключительно цель.
Я гребу дальше. Весло кажется тяжелым, как якорь. Новое поколение его и в руках-то не держало. Зачем, если есть моторы? Их натужный рёв то и дело вспарывает вечернюю тишину, оставляя за собой маслянистую плёнку на воде и горечь в душе.
Солнце почти село, когда я, рискуя заночевать прямо на воде, заметил крошечный, неудобный пятачок суши, зажатый между крутым яром и зарослями ивняка. Сюда не подъехать на джипе. Сюда не притащить половину квартиры. Место для одного романтика с байдаркой. Моё гетто.
Вытащив лодку, я развел костер. Огонь — единственный мой собеседник, который понимает всё без слов. Он пляшет, отбрасывая тени, и в его треске мне чудится шёпот старого Хопра, жалующегося на незваных гостей.
Не скажу, что люди эти плохие. Нет. Один из лагерей, мимо которого я проплывал, помахал мне рукой. Мужики, обычные, в камуфляже, интересовались маршрутом, даже звали водку с ними пить. Люди как люди. Но это и страшно. Страшно, что этот типаж — человек-потребитель — стал единственным на реке. Куда делись туристы? Где художники с этюдниками, где фотографы, ловящие в объектив утренний туман? Где те, кто приезжал сюда просто слушать, дышать, смотреть? Любоваться природой теперь не модно, ты выпадаешь из тренда. Оголодал народ, что ли, если ни о чем, кроме рыбы, думать не может?
Вспоминаю, как сегодня днем, проплывая под автомобильным мостом у Усть-Бузулукской, я задрал голову. И на сером бетоне, на высоте метров двадцати, кто-то вывел белой краской:
«КАК МАЛО ТЕХ, С КЕМ ХОЧЕТСЯ МЕЧТАТЬ».
Я замер, перестав грести. Лодку медленно несло течением. Кто это написал? Какой-то отчаянный романтик, влюбленный или просто такой же, как я, задыхающийся в этом мире прагматиков. Он рисковал, лез на эту высоту, чтобы крикнуть в пустоту о самом главном. Безумству храбрых поём мы песню… Эта надпись была единственным родным голосом, что я услышал за весь день.
Хопёр стал непригоден для старого туризма. Все лучшие стоянки заняты. Берега изрезаны подъездными дорогами, «облагорожены» уродливыми ступеньками из старых досок, какими-то столами, вкопанными в землю. Девственных мест почти не осталось. Нашествие человеческой саранчи.
И это был четверг. Будний день. Что здесь творится в выходные, я боюсь даже представить.
Нет. На Хопёр я больше не ходок. Хватит. Я насмотрелся этого «кино» до тошноты. Смотреть, как жадные глаза пожирают реку, как технологии ведут войну против природы, — увольте. Силы неравны. Магазин «Хищник» рыбам не победить. Скоро, наверное, рыбакам выдадут андроидов с эхолотами вместо глаз, и тогда рыбе останется только молча сдаться.
Костер догорает. Угли подернулись седым пеплом. Я сижу в темноте и слушаю реку. Она еще дышит. Тихо, сдавленно, но дышит. И мне кажется, что вместе с ней умирает и что-то во мне. Та часть души, которая умела мечтать. Потреблямство сожрало не только Хопёр. Оно жрёт нас изнутри. И однажды, когда оно сожрёт всё вокруг, оно примется за само себя.
Но это будет уже совсем другая история. А моя здесь, на этом берегу, окончена. Завтра я сделаю свой последний гребок по этой реке и уйду. Навсегда.
МУСОР НАСТОЯЩЕГО
Утром меня разбудил не щебет птиц и не ласковое солнце, а наглый, натужный рёв мотора. Где-то совсем рядом, за поворотом реки, кто-то заводил свою адскую машину. Звук был таким громким и чужеродным, что казалось, будто кто-то завел бензопилу прямо у меня в голове. Я выполз из палатки. Утренний туман, который я так любил, был рваным, грязноватым, и пах не речной свежестью, а выхлопными газами.
Сборы были быстрыми и безрадостными. Кофе, сваренный на костре, горчил, как само моё разочарование. Я не любовался рекой, не вслушивался в её пробуждение. Я просто хотел убраться отсюда как можно скорее, как бегут из оскверненного храма. Пока я укладывал вещи в байдарку, мимо меня, рассекая воду и оставляя волну, которая зло ударила в мой берег, пронесся катер. В нем сидели двое в одинаковых жилетах с логотипом того самого магазина. Они даже не посмотрели в мою сторону. Их взгляды, усиленные поляризационными очками, были прикованы к экрану эхолота. Они не плыли по реке — они сканировали её дно в поисках добычи.
Я оттолкнулся от берега. Весло вошло в воду почти беззвучно. Это был мой прощальный жест, мой тихий протест против их рёва и натиска. Я грёб медленно, стараясь запомнить не то, чем стал Хопёр, а то, каким он жил в моей памяти. Вот за тем поворотом была коса, где гнездились кулики. Теперь там стоял шатёр и ревел генератор, заряжающий, видимо, несметное количество гаджетов. А вон там, у старой ивы, я однажды видел выдру. Сейчас с ивы свисали обрывки лески, а под ней валялись пустые банки из-под пива.
Каждый метр реки был как страница из книги, которую вырвали, измяли и бросили в грязь. Я чувствовал себя археологом на руинах собственной души. Я искал следы прошлого, но находил лишь мусор настоящего.
И вдруг я понял, что дело не только в рыбаках. Они — лишь самое яркое, самое кричащее проявление болезни. Болезнь глубже. Это атрофия способности чувствовать. Люди разучились просто быть на природе. Им нужно её использовать, покорять, брать от неё что-то. Поймать рыбу, сделать шашлык, врубить музыку погромче, оставить свой след в виде мусора или уродливого сооружения. Они приезжают сюда не для того, чтобы соединиться с миром, а для того, чтобы и здесь, на природе, утвердить своё эго, своё право владеть и потреблять.
Я проплывал мимо очередного лагеря. Женщина в цветастом халате мыла в реке жирную сковородку средством для мытья посуды. Радужная пленка медленно поплыла по течению, догоняя мою лодку. Я ускорил гребки, пытаясь от неё оторваться, но это было бесполезно. Она была повсюду. Эта жирная, радужная пленка потребительства, покрывшая собой всё.
К обеду я добрался до места, где должен был закончить свой маршрут. Вытащив лодку на берег, я долго стоял, глядя на воду. Хопёр тек, как и прежде. Но это была уже другая река. Или, может, это я стал другим? Слишком старым, слишком несовременным, чтобы принять этот новый мир. Мир, где на вопрос «Как отдохнул?» отвечают не «Наслушался тишины», а «Пять щук и десяток окуней».
Я сложил лодку. Рядом остановилась машина, из неё вышел парень, чтобы спросить, хорошо ли клюёт. Я молча покачал головой и отвернулся. О чем с ним говорить? Мы жили на разных планетах, хоть и стояли на одном берегу.
Уезжая, я не оглядывался. Я увозил с собой не воспоминания о прекрасной реке, а тяжелое чувство утраты, будто побывал на похоронах старого друга, которого долго не видел и нашёл уже мёртвым и неузнаваемым. И та надпись на мосту — «КАК МАЛО ТЕХ, С КЕМ ХОЧЕТСЯ МЕЧТАТЬ» — звучала во мне уже не как крик отчаяния, а как эпитафия. Эпитафия целому миру, который ушел навсегда, оставив после себя лишь пустые, жадные глаза и статистику улова.
ХОЛОДНАЯ НОЧЬ
21 августа, пятница. 6:30.
Ночь была холодной. Такой, знаете, до костей пробирающей, когда даже плотный спальник кажется тонкой марлей, а каждый порыв ветра, треплющий палатку, заставляет съеживаться глубже. Не мог согреться. Мысли, как назойливые осенние мухи, лезли в голову, не давая уснуть. Вспоминал вчерашний вечер, свой дурацкий, почти истеричный выпад в сторону рыбаков у костра. Стыдно. Неловко. Сказал им что-то про «пожирателей реки», про то, что они не видят красоты, а только «мясо» в воде. Они посмотрели на меня, как на городского сумасшедшего, пожали плечами и молча налили еще по одной. Их правота была в их молчании.
Шестой день похода. Усталость накопилась, ноет в плечах от весла, в ногах от переходов по берегу. Но в целом я бодренький. Дух еще не сломлен, хотя и изрядно потрёпан. Пора вставать, но так неохота выбираться из этого кокона на холод. Ветер гудит, прорываясь сквозь тонкую ткань нейлона. Сквозь приоткрытый полог вижу чистое, пронзительно-голубое небо. Погода ясная, но ветреная. Холодная.
Впереди новые впечатления. И новые… рыбаки.
А впрочем, что в них нового? Рыбаки всегда одинаковые. Скучные они какие-то, что ли. С одинаковыми, обветренными, типичными рожами, на которых застыло одно выражение – терпеливое ожидание чуда. Ну вот, не успел толком проснуться, а уже мысленно воюю с этими любителями ухи и водки. Вчера они объявили мне войну своим снисходительным молчанием. Что ж, я тоже объявляю им свою. Войну смыслов.
Но что я могу? Что я могу им предложить взамен их спиннингов, блесен и пьянящего азарта? Они – настоящее. Крепко стоящее на земле, с мангалами, джипами, надувными лодками с мотором. А я – последний из могикан. Уходящий век, заблудившийся в новом тысячелетии. У меня нет ни проходимого внедорожника, ни модной доски с веслом. Только старый байдарочный рюкзак, а в нем – все мои закаты и рассветы. Мне их не одолеть. Они, конечно, и без меня справятся. Сожрут сами себя, как мифический дракон, вместе с последней рыбой, вместе с этой рекой.
Не могу успокоиться. Не отпускает. Все, что мне дорого – эта тишина, эта игра света на воде, этот запах прибрежной травы – все идет под нож. Под нож прожорливости и ненасытности новой, оголтелой саранчи в камуфляже. Мир точно сходит с ума. Войны по телевизору, а здесь, на последнем оплоте разумного человечества, – нашествие цивилизованного дикарства. И разуму это дикарство не одолеть. Их больше. И они размножаются, оставляя после себя горы пластика и пустых бутылок.
Грустный получается поход по Хопру. Печальные мысли, горькие впечатления. Убивает эта дикость. Варварство, что ли. Эта ненасытность и животный огонь в глазах людей с удочками: «РЫБА!»
Ушла куда-то утонченность душевная. Испарилась вместе с очкастыми романтиками в свитерах с оленями, будто ее никогда и не было. А может, и вправду не было? Может, нам только казалось, что мы такие белые и пушистые, носители высокой культуры? Может, все это было надуманностью? Иллюзией. Все было неправдой. Ушло вместе с неправдоподобной коммунистической идеологией, вместе с большевизмом, Лениным и Карлом Марксом… Все оказалось на поверку ложью.
И только рыба в Хопре хранила вековую мудрость молчания. Теперь мы и с этой мудрой рыбой расправимся.
Эх, наливай! За рыбу! Ловись, рыбка, большая и маленькая! Турист не пройдет! Романтика – ересь! Закаты и рассветы больше не существуют! Есть только улов и объем багажника.
Но мне пора. Доклад окончен.
Я с усилием расстегиваю молнию спальника. Холодный воздух тут же впивается в кожу. Надо размять затекшие мышцы, сварить кофе на горелке, собрать палатку. Надо брать в руки весло.
Что сегодня меня ждет?
Я вылезаю из палатки и замираю.
Ветер стих. Река, еще секунду назад казавшаяся серой и злой, сейчас лежит передо мной огромным зеркалом. А в нем, от берега до берега, отражается восход. Небо полыхает. Нежно-розовое, персиковое, золотое, с фиолетовыми прожилками облаков. Тишина такая, что слышно, как где-то на том берегу с сухой ветки срывается и падает лист.
И в этой огненной, нереальной воде, прямо посреди этого разлитого по реке рассвета, стоит лодка. В ней – силуэт. Один из вчерашних. Он не забрасывает спиннинг. Он не пьет водку. Он просто сидит, подняв голову, и смотрит на небо.
Может, я ошибся? Может, и в его рюкзаке, где-то между термосом и коробкой с червями, тоже есть место для рассвета?
Весло ждет. И река ждет. А что за поворотом – она одна знает. Пора.
Я отворачиваюсь, чтобы не спугнуть этот момент, чужой и одновременно такой понятный. Быстро, почти беззвучно, начинаю собирать лагерь. Пальцы, онемевшие от холода, плохо слушаются, но я упрямо сворачиваю спальник, укладываю котелок, разбираю палатку. Каждое движение отточено сотнями таких же утр. Но это утро — другое. В нем появилась трещина. Трещина в моей монолитной, выстроенной за последние дни уверенности, что мир разделен на «них» и «меня».
Кофе обжигает горло, возвращая к жизни. Я пью его стоя, глядя на свою байдарку, привязанную к иве. Она — мой единственный союзник, мой ковчег. Легкая, стремительная, она несет меня сквозь этот мир, позволяя быть лишь наблюдателем, не оставляющим следов. Или мне так только кажется? Мой след — это волна за кормой, которая быстро гаснет. А их след — кострища, пустые банки, обрывки лески на прибрежных кустах. Разница очевидна.
Но тот рыбак… Он все еще сидит в своей лодке, неподвижный, как цапля. Он не видит меня, или делает вид, что не видит. Он в своем мире, а я — в своем. И на несколько минут наши миры соединились этим рассветом, отраженным в воде.
Я отталкиваю лодку от берега. Вода принимает ее мягко, без всплеска. Первые гребки даются с усилием, мышцы протестуют, но быстро входят в привычный ритм. Холодный воздух бодрит, щеки начинают гореть. Река несет меня мимо его лодки. Я прохожу в десятке метров, стараясь не шуметь веслом. Он поворачивает голову. Наши взгляды встречаются.
В его глазах нет ни вчерашней снисходительности, ни враждебности. Только спокойная усталость и что-то еще… что-то, что я видел в зеркале этим утром. Он коротко кивает. Я киваю в ответ. Молчаливое перемирие, заключенное на рассвете. Война смыслов отменяется. По крайней мере, до следующей стоянки.
Лодка легко скользит по течению. Хопёр сегодня спокоен и величественен. Высокие меловые берега, поросшие лесом, сменяются пологими песчаными пляжами. Солнце поднимается выше, его лучи пробиваются сквозь утреннюю дымку, зажигая на воде тысячи бриллиантовых искр. Я гребу не спеша, впитывая эту красоту, пытаясь запомнить каждую деталь: как кружит над водой коршун, высматривая добычу; как пахнет тиной и мокрой листвой; как шуршит камыш, когда байдарка проходит слишком близко к берегу.
Мысли успокаиваются, растворяются в мерном движении весла. Вчерашняя горечь и злость кажутся теперь чем-то далеким, почти нереальным. Может, дело не в рыбаках и не в туристах? Может, дело во мне? В моей усталости, в моем одиночестве, в моем отчаянном желании найти в этом мире идеальную гармонию, которой никогда не было и не будет. Я ищу «очкастых романтиков», а сам превратился в брюзжащего старика, который воюет с ветряными мельницами своего разочарования.
Природа не делит людей на «правильных» и «неправильных». Для реки мы все одинаковы — временные гости на ее берегах. И тот рыбак, и я. Просто каждый берет от нее то, что ему нужно. Он — рыбу и покой. Я — закаты и тишину. И, возможно, иногда наши потребности пересекаются. Как сегодня утром.
За очередным поворотом реки открывается длинный песчаный пляж. Идеальное место для обеда. Я направляю лодку к берегу. И вижу их. Целый табор. Несколько машин, палатки, дым от мангала, громкая музыка из автомобильной колонки. Дети с криками носятся по пляжу. Мужчины в камуфляже, уже явно нетрезвые, что-то громко обсуждают, размахивая руками.
Мое утреннее перемирие с миром трещит по швам и разлетается на осколки. Я резко разворачиваю байдарку и гребу на середину реки, подальше от этого балагана. Гребу быстро, зло, вкладывая в каждый толчок всю свою досаду.
Ну вот. Все вернулось на круги своя. Я — уходящий век. Они — настоящее.
Но когда шум их лагеря затихает за поворотом, я с удивлением понимаю, что во мне нет вчерашней всепоглощающей тоски. Только легкая грусть и… понимание. Да, они такие. Но и я — такой. И где-то между нами, в утренней тишине, есть еще что-то. Что-то настоящее. То, ради чего стоит брать в руки весло и плыть дальше.
Впереди еще полдня пути. И, может быть, еще один закат в моем рюкзаке.
ЗА ТЕБЯ, ЮРА
Вода в реке сегодня тёплая, как парное молоко. Я отталкиваюсь от илистого дна, и лодка плавно скользит к середине русла. Вёсла ложатся в ладони привычно, будто продолжение рук. Два года. Кажется, целая вечность, а с другой стороны — будто вчера.
Я гребу, и в голове сама собой рождается мелодия. Тихая, чуть хрипловатая, как у него.
«А по тёмной воде, расходясь кругами, уплывут корабли, улетят туманы…»
Это песня Пустовалова. Не то чтобы он её написал, нет. Просто он её так пел, что она стала его. Он вообще умел делать вещи своими. Не присваивать, а именно наполнять собой до краёв. Вот и эту песню он наполнил — запахом речной воды, дымом костра и своей усмешкой, которая пряталась в уголке губ.
Я от него много чего приобрёл. Не вещей, конечно. Вещи — это прах. Я приобрёл привычки, взгляды, ощущения. Например, вот это — плыть по реке не для того, чтобы куда-то добраться, а просто ради самого движения. Ради того, как весло входит в воду, как лодка отзывается на каждый гребок, как солнце играет на бликах. Юра говорил: «Не суетись. Река сама тебя несёт. Ты ей только помогай немного, чтобы на мель не сесть».
И я помогаю. Гребу и пою его песню.
Завтра, 28 августа, будет два года. Люди скажут: «Два года, как его нет». Странная фраза. Как это — «нет»? Вот же он, здесь. В том, как я держу весло. В том, как смотрю на ленивое течение. В этой песне, которая сама льётся из груди. Он просто перешёл в другое состояние. Стал рекой, ветром, песней. Растворился в том, что любил.
Я никогда не любил покойников. Все эти скорбные лица, тихие разговоры, тяжёлые вздохи. Для меня в этом нет правды. Мои друзья, которые ушли, они не покойники. Они — живые. Просто я их теперь вижу не глазами, а чем-то другим. Сердцем, памятью. Юра не лежит где-то под гранитной плитой. Он плывёт рядом со мной в невидимой лодке, подпевает своим хриплым баритоном и щурится на солнце.
«Греби ровнее, — будто слышу я его голос. — Ритм теряешь».
Я усмехаюсь. И правда, сбился. Задумался.
Вообще, тема смерти для меня — какая-то выдумка. Что-то тягостное, чужое, навязанное. Смерть — это для тех, кто остаётся? Глупости. Смерть — это просто переход. Как из одной комнаты в другую. Дверь закрылась, и ты уже там, а мы ещё здесь. Но ведь и дом, и комнаты, и мы — всё остаётся. Ничего не исчезает бесследно.
Смерть к нам, живым, никак не относится. Мы живём. Дышим. Любим. Помним. А пока мы помним, никто не умирает по-настоящему.
Я доплываю до старой ивы, что склонилась над водой. Здесь мы с Юрой часто сидели. Он доставал из рюкзака флягу с чаем, я — бутерброды. И мы молчали, глядя на воду. Это было лучшее общение.
Сегодня я один. Но я не чувствую одиночества. Я достаю термос, наливаю в крышку горячий чай с травами. Делаю глоток. Потом выплёскиваю немного в реку.
— За тебя, Юра.
Вода принимает дар, расходясь мелкими кругами. Такими же, как в его песне.
Я разворачиваю лодку и гребу обратно, к берегу. Солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в тёплые, медовые тона. А я всё пою. Негромко, для себя. И для того парня в невидимой лодке, что плывёт рядом.
Два года. А кажется, мы только вчера попрощались до следующей рыбалки. Ну что ж, до следующей. Где бы она ни была.
ХОПЕРСКИЙ ЗАВЕТ
19:16 Пт. 21 авг. 2026.
Не дошел 12 км до Слащевской, встал на песчаную косу, коих на Хопре немного. Чистый, золотистый язык, высунутый рекой в зеленую пасть прибрежного леса. Идеальное место. Мое место. 19 часов вечера, а я уже все дела закончил и забрался в палатку. Сквозь москитную сетку мир кажется подернутым легкой дымкой, как старая фотография. Солнце, уже уставшее, лениво целует верхушки дубов на том берегу.
Обожаю вот такой Хопер, когда нет, кроме тебя, никого. Особое состояние. Тишина здесь не пустая, она наполнена смыслом: шелестом осоки, далеким криком какой-то ночной птицы, мерным дыханием реки. Все эти человеческие скопления в лагерях — пусть, но без меня. Им не понять мое настроение, а мне на их настроение наплевать: мы разные, и мы не меняемся.
Меняется все: Хопер меняется, мелеет где-то, где-то подмывает берег, создавая новые косы, вроде этой. Люди на берегах уже другие, чем полвека назад. Тогда тут бродили такие же, как я, с брезентовыми рюкзаками и гитарами. Теперь — с квадроциклами и портативными колонками, изрыгающими бездушный электронный бит. Другие звуки, другая музыка. Все меняется — но только не я. Принципиально. Пошел на принцип. Никогда меня не увидят в этих скопищах народа на берегах.
А люди сами на такое идут. Во-первых, люди боятся остаться среди природы в единственном числе, потому как непривычно им. Тишина их оглушает, заставляет слышать собственные мысли, а это для многих — пытка. Во-вторых, люди привыкли жить скученно, первобытно-общинно (во как выразился!), им нужен вожак, стая, общий костер, чтобы чувствовать себя в безопасности. И в-третьих, людей объединяют общие интересы, например, рыбалка и рыба.
Меня это все не коснулось, вот я и брожу в одного, тем и счастлив.
Но, должен отметить, отношение людей к таким бродягам весьма благосклонное. Сегодня, проходя мимо шумного лагеря, где дымили мангалы и гремела музыка, я причалил чуть поодаль, чтобы просто пополнить запасы. Ко мне подошел мужик, крепкий, в камуфляже. Посмотрел на мою хлипкую лодку, на обветренное лицо.
— Один идешь, отец? — спросил он без тени насмешки.
— Один, — кивнул я.
Он молча ушел и вернулся с литровой бутылкой холодной родниковой воды.
— Держи. И вот, картошка печеная, только с углей. Возьми, не обижай.
Я взял. Поблагодарил. Люди адекватно реагируют на меня, и мне приятно. Это тест, что я не верблюд, не чучело, а просто человек, выбравший другой путь. Они видят во мне, может быть, то, на что у них самих не хватает духу — или желания.
Весь день сегодня загорал, гребя одетым в одни только плавки. Люблю солнцепек. Ну вот люблю. Кожа горит, впитывая в себя жаркое августовское солнце, и в этом есть какая-то первобытная честность. Говорят, это вредно. Значит, вредно. А что не вредно? Жить в бетонной коробке, дышать выхлопами и смотреть на мир через экран?
Хопер — река неудобная для семейного сплава на байдарках. Я бы уже не рекомендовал. И проблема в контингенте, о котором я уже говорил. О рыбаках. Их больше, чем рыбы в Хопре. И рыбаки занимают большие территории, это их особенность. Десятки спиннингов, расставленных веером, палатки, шатры, машины у самой воды. Они не просто ловят рыбу, они оккупируют берег. Так что бродягам-туристам места теперь нет. НЕТ. Все — было и прошло.
Как ни прискорбно, но потребители природного экологически чистого продукта победили романтиков. Война проиграна. Потреблянские армии оказались более многочисленными, к тому же технологии все на их стороне. Эхолоты, мощные моторы, навигаторы. «Хищник» победил! Влюбленным и просто романтикам на природе не место. Это новый закон. И я этот закон только что обнародовал.
Я лежал в палатке, слушая, как остывает день. Вдалеке, километрах в пяти, глухо бумкнула музыка из очередного лагеря. Даже сюда доносится. Я закрыл глаза.
И вдруг услышал другой звук. Тихий, едва различимый плеск весла. Не моторка, не неуклюжие гребки надувной лодки. Это был размеренный, уверенный ход, какой бывает только у опытного водника. Я приподнялся на локте, вглядываясь сквозь сетку.
Из-за поворота, скользя по темнеющей воде, показался силуэт. Одиночная байдарка, такая же старая и верная, как моя. В ней сидел парень, лет двадцати пяти, не больше. Длинные волосы, перехваченные на лбу банданой, сосредоточенное лицо. Он греб не спеша, наслаждаясь каждым движением, вслушиваясь в тишину.
Он заметил мою палатку, притормозил. Поднял руку в классическом туристическом приветствии. Я ответил тем же.
— Место хорошее, — негромко сказал он, его голос не нарушил, а скорее дополнил вечернюю гармонию.
— Лучшее, — согласился я.
— Можно рядом встану? Метрах в ста, мешать не буду.
Я кивнул.
— Становись.
Он причалил, бесшумно вытащил байдарку на песок. Движения его были точны и экономны. Он не суетился, не гремел снаряжением. Он был здесь своим. Через полчаса на берегу уже стояла его маленькая палатка, а сам он сидел у воды с кружкой в руках, глядя на звезды, которые начали проступать на фиолетовом небе. Он не разводил костра, не включал фонарь. Он просто был.
Я смотрел на него и понимал, что ошибся. Война не проиграна. Да, нас стало меньше. Мы отступили на дальние косы, в глухие затоны, ушли с проторенных маршрутов. Мы стали почти невидимы на фоне ревущей потребительской орды.
Но мы не исчезли.
И пока хоть один такой парень будет скользить на старой байдарке по вечернему Хопру, пока хоть один бродяга вроде меня будет находить свою тишину на безымянной песчаной косе — наш закон будет сильнее их. Закон тишины, одиночества и настоящего, нетронутого единения с природой.
Я улыбнулся своим мыслям. Пожалуй, завтра утром, перед уходом, я оставлю на песке для этого парня пару печеных картофелин, что дал мне сегодня тот мужик. Просто так. В знак того, что мы из одного племени. Племени, которое еще не проиграло.
БЕЗЛОШАДНЫЕ БРОДЯГИ
Луна, еще тонкая, как ноготок, но уже уверенно набирающая силу, висела над темной, бархатной гладью Хопра. Она не столько освещала, сколько обозначала контуры мира: серебрила кромку дальнего леса, выхватывала из мрака изгиб реки, бросала робкие блики на воду.
Воздух был густым и живым. Он дрожал, вибрировал, сотканный из мириадов звуков. Это была та самая симфония, которую невозможно услышать в городе. Стрекот сверчков — настойчивый, ритмичный, как сердце самой ночи. Далекий, почти убаюкивающий перезвон цикад. Шорох ветра в прибрежных камышах, похожий на чей-то шепот. И где-то там, за рекой, на той стороне, лениво и басовито перелаивались собаки. Этот звук был как маяк — он означал, что хутор совсем рядом, что там теплится жизнь, горят окна и люди готовятся ко сну.
Я сидел на старом поваленном дереве, вдыхал этот воздух и впитывал эту звуковую гамму. Каждая нота в ней была на своем месте. Это было то самое непередаваемое ощущение единства с миром, которое можно поймать только здесь, вдали от асфальта и бетона. Я любил это. Любил всем сердцем, но странной, гостевой любовью.
Я — горожанин до мозга костей. И никогда не променяю свою городскую бытность на эту идиллию. Почему? Потому что я вижу ее изнанку. Деревенский быт — это мощный, неумолимый механизм. Он затягивает человека, поглощает его целиком, с головой. День здесь расписан не по часам, а по солнцу, по нуждам скотины, по капризам погоды. Утром — дойка, днем — огород, вечером — снова хозяйство. И так без выходных и отпусков. Этот труд достоин безмерного уважения, но он оставляет так мало места для… умствований.
А я люблю умствовать. Люблю часами сидеть с книгой, размышлять о вещах, не имеющих практического применения, спорить с друзьями о фильмах или просто смотреть в потолок, гоняя по нему праздные мысли. Горожанин, при всех его стрессах, более свободен от этой бытовой кабалы. У него есть время на рефлексию, на то, чтобы копаться в себе и в мире. И эта свобода для меня — принципиально важна.
Современный город, конечно, тоже пытается поработить человека. Он навязывает свои правила, свои культы. Я смотрю на владельцев дорогих машин и невольно сочувствую им. Они не владеют автомобилем — это он владеет ими. Эта красивая, капризная железяка требует постоянного внимания и вложений: ОСАГО, ТО, КАСКО, зимняя резина, парковка, налоги, бензин… Они трудятся на нее, как на родное дитя, которое никогда не вырастет. Их мысли заняты не закатами, а царапиной на бампере.
И чем больше у человека такой «недвижимости» — квартир, машин, дач, — тем крепче его цепи. Он становится рабом своих хотелок, вечным должником перед собственным имуществом.
А мы? Мы — безлошадные бродяги. Наш единственный багаж — рюкзак за плечами. Наше главное богатство — то, что внутри головы. Там хранятся не счета и пароли, а воспоминания о рассветах над горами и закатах над рекой. Нам не нужно думать о пробитом колесе или о том, что скажут соседи. Мы свободны. Свободны выбирать дорогу, свободны думать о вечном, а не о сиюминутном.
Я не осуждаю тех, кто выбрал другой путь. Выбор — это священное право. Это когда человек честно отвечает себе на вопрос: «Чего я хочу на самом деле?» Я понимаю себя. И надеюсь, что тот человек в хуторе за рекой, чей пес сейчас заливисто лает, тоже себя понимает. И тот парень в блестящем внедорожнике, промчавшийся мимо меня час назад, — тоже. Если они счастливы в своей колее, в своей системе координат — это прекрасно. Это их жизнь, их выбор.
А мой выбор — сидеть здесь, на берегу ночной реки, слушать сверчков и чувствовать, как растущая луна наполняет мир тихим, таинственным светом.
Всем добра. И каждому — своей свободы.
ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ
Вечернее солнце, ленивое и багряное, цеплялось за верхушки сосен, окрашивая небо в оттенки спелой брусники. Я сидел на поваленном стволе, обхватив руками кружку с остывающим чаем, и смотрел на огонь. Пламя жадно лизало сухие ветки, потрескивало, словно старый патефон, и убаюкивало. Скоро завершится мой поход, и эта мысль была одновременно и радостной, и немного грустной.
Завтрашний день многое даст в понимании. Я развернул на коленях потрепанную карту, испещренную моими пометками. До избушки лесника, где начинается цивилизация, километров тридцать. А может, и все сорок, если тропа решит вильнуть. Тут и расстояние говорит за себя, и ветер, который завтра может стать либо попутным другом, либо встречным упрямцем. Загадывать рано. Возможно, мне понадобится не менее трех походных дней, чтобы выбраться из этой лесной благодати. Не стану гадать, все решится завтра к вечеру.
Но одно я знаю точно: мой сольный поход вполне удался. О, да! Были и случайные встречи с такими же бродягами, и шальные мысли под огромным, усыпанным звездами небом. Были и физические испытания моего возрастного организма, когда колени скрипели громче, чем сухие ветки под ногами, а спина напоминала о каждом прожитом годе. Но в целом все замечательно, просто прелестно. Как говорится, дай бог, не последний этот для меня поход.
Короче, будем и дальше жить.
Я улыбнулся своим мыслям, отхлебнул чай. Уже сейчас, здесь, у костра, в голове рождался план. Вернусь домой, разберу рюкзак, отмою котелок от сажи и сяду за свои дневниковые закорючки. Переварю их литературно, причешу в каком-нибудь хваленом ИИ, чтобы убрать корявости, и — вуаля! — опубликуем новый сборник из серии «Как я провел лето». Мелочь, а приятно.
А потом… потом придет зима. Снег укроет землю белым саваном, за окном будут выть метели. И вот тогда ГенСем — то есть я — сядет за настоящий писательский стол. Не за кухонный, заваленный крошками, а за тот самый, дубовый, купленный по случаю. И напишет Роман. С большой буквы.
О, это станет для него достижением! Наконец-то! Так воскликнет ГенСем радостно, когда поставит последнюю точку. Хорошо бы.
Так я планирую. Так я заглядываю на полгода в будущее. Привычка мечтать — моя вторая натура. Таков весь я. Люблю повеселиться, особенно помечтать. А у ГенСема есть о чем грезить.
Я подбросил в костер толстую ветку. Искры взметнулись к темнеющему небу, словно рой огненных мотыльков. Во мне сидят занозой минимум три штуки романические. Три сюжета, три мира, которые просятся наружу. Они толкаются, пихают друг друга, требуют внимания. О, я беременный мужчина в возрастной группе! И каждый день, каждый шаг по этой тропе, каждая мысль у костра — это как схватки, приближающие роды.
Рожу или не рожу? Вот в чем вопрос.
Смогу ли выносить их, не расплескав по дороге? Хватит ли сил довести хотя бы одного до финала? Или так и останутся они нерожденными призраками в моей голове?
Костер догорал, превращаясь в бархатные угли. Ночь окончательно вступила в свои права, принеся с собой глубокую, звенящую тишину. Я поднял голову. Прямо надо мной, в разрыве между кронами, сиял ковш Большой Медведицы. Он был таким ясным, таким близким, словно можно было протянуть руку и зачерпнуть ледяного звездного света.
И глядя на эту вечную, незыблемую красоту, я вдруг понял. Неважно, рожу или нет. Важен сам процесс. Важно это чувство наполненности, это предвкушение, эта мечта, которая греет душу лучше любого костра.
А завтра будет новый день. И новый путь. И, может быть, именно завтрашний ветер принесет ответ. Или хотя бы нужные слова для первой страницы.
ГРЕБЕЦ, ВЕТЕР И ФРЕДДИ
Когда я ем, я глух и нем. Это правило я усвоил еще в детстве, когда бабушка строго следила, чтобы за столом не было ни разговоров, ни, боже упаси, песен. Еда — это ритуал, почти священнодействие. Ты и твоя гречка с тушенкой. Точка.
Но есть у меня и другой ритуал, прямо противоположный. Когда я гребу, я пою.
Не всегда, конечно. Когда вода гладкая, как зеркало, и байдарка скользит по ней, разрезая тишину лишь тихим «фшшш», петь не хочется. Хочется слушать. Слушать плеск весла, крики чаек, шелест камыша. Но вот когда поднимается ветер… о, это совсем другая история.
Особенно когда он дует в лицо. Встречный ветер на воде — это не просто помеха. Это живое, упрямое существо. Он толкает тебя назад, бросает в лицо горсти колючих брызг, завывает в ушах, пытаясь сломить твою волю. Он превращает медитативную прогулку в тяжелую, монотонную работу. И вот тут-то, в самый разгар этой борьбы, я начинаю петь.
Это происходит само собой. Ритмичные, мощные гребки требуют ритма. Напряженные мышцы требуют выплеска. И изнутри, откуда-то из самых глубин, лезет песня.
Я заметил странную вещь. Пою я часто блатняк. Не то чтобы я был его ценителем в обычной жизни, но на воде, в борьбе со стихией, именно эти простые, хрипловатые мотивы приходят на ум. «Владимирский централ», «Таганка», что-то из Розенбаума. В них есть надрыв, есть упрямство, есть простая, как удар весла, мелодия, которая ложится на ритм гребли идеально. Она помогает держать темп, помогает не сдаваться.
И вот однажды, пробиваясь через особенно злую волну на Ладоге, я поймал себя на мысли. Я перебрал в голове весь свой «гребной» репертуар. Там были и старые советские песни, и что-то из рока, и даже народные. Но ни разу, ни единого разу, я не запел Queen. Ни разу мне не пришла в голову ни «Bohemian Rhapsody», ни «We Will Rock You». Ничего из Фредди Меркьюри.
Я задумался над этим феноменом. Почему? Ведь я люблю Queen. В плеере они у меня есть всегда. Но почему, когда телу тяжело, а духу нужен простой и понятный допинг, я не пою песни ФМ?
И пока я, упираясь, выгребал против ветра, который, казалось, решил вернуть меня к самому истоку Невы, ответ пришел сам.
Фредди Меркьюри — не мелодист в том первобытном, народном смысле. Его гений в другом. Его песни — это музыкальные пьесы, театральные постановки. Они строятся на основе текста, на драме, на истории, которую он рассказывает. «Is this the real life? Is this just fantasy?» — это не просто строчка, это вопрос, брошенный во вселенную. Это требует осмысления, погружения. Мелодия у него, конечно, есть, и она гениальна, но она служит тексту. Она его обрамляет, подчеркивает, возносит на пьедестал. Она — сложный, изысканный соус к главному блюду, которым является ТЕКСТ.
А песни, которые мы, люди, поём в работе, в походе, в бою — это не только текст. Это в первую очередь мелодия. Простая, запоминающаяся, цикличная. Мелодия, которая сама по себе — образ. В ней уже зашиты и тоска, и надежда, и упрямство. Текст может быть простым, даже примитивным, но мелодия несет тебя, как попутная волна. Она входит в резонанс с биением твоего сердца, с ритмом твоих движений.
ФМ — песенник от Бога, но его техника иная. У него текст — это скелет, на который нарастает плоть аранжировки и вокальных кружев. А у «Таганки» или у старой казачьей песни мелодия — это и есть скелет, а текст — лишь одежда, которую можно и сменить.
И вот такие песни, сложные, текстоцентричные, я не исполняю, когда гребу против ветра. Моему телу, моему измученному дыханию не нужна драматургия. Им нужен ритм. Им нужна простая, как мир, мантра, которая отключает мозг и заставляет мышцы работать. «Ветер северный…» — и весло входит в воду. «Этапом из Твери…» — и мощный толчок продвигает байдарку еще на метр вперед.
Самому интересно. Такое вот наблюдение, сопутствующее туризму. Ветер стих. Я перестал петь и достал термос. В наступившей тишине я вдруг ясно услышал в голове фортепианное вступление к «Bohemian Rhapsody». Но петь его вслух я бы все равно не стал. Для таких песен нужен зритель. А здесь, посреди бескрайней воды, мой единственный зритель и оппонент — ветер — кажется, наконец, признал свое поражение. И для этого ему хватило старого доброго блатняка.
ДРУГОЙ ХОПЕР
Я сидел на старом, выбеленном солнцем и дождями бревне, и смотрел на Хопёр. Он был все тот же — лениво нес свои темные, почти чернильные воды мимо песчаных кос и обрывистых, поросших ивняком берегов. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки выцветшего багрянца и старого золота. Воздух был густым, пахнущим тиной, прелой листвой и чем-то еще, неуловимо родным и одновременно чужим.
Когда-то этот запах был для меня синонимом свободы. Он означал начало приключения: скрип уключин, мерное погружение весла в воду, ночевки под звездами и утренний туман, сквозь который проступают очертания мира, чистого и нетронутого. Хопёр был моим местом силы, моим личным храмом.
Но Хопёр изменился. Да и я вместе с ним.
Я стал другим. И некоторые вещи мне стали не интересны. Все меньше мне интересно грести против ветров до последней дури, до дрожи в руках и гула в ушах. Не то, что я стал уставать, вовсе нет. Просто стало как-то ненужно мне. Как стала ненужной мне когда-то любимая фотография, выцветшая и затертая по углам, хранящая лишь бледный оттиск давно ушедшего чувства. Так и рутина походная стала как-то излишней.
Я опустил взгляд с неба на берег напротив. И вот оно. То, что скребло по душе последние годы.
Раздражают, я отмечал, берега на Хопре. Накатанные дороги тут и там, прорезающие зеленую плоть леса, словно уродливые шрамы. Дурацкие конструкции рыбаков — сарайчики из горбыля и ржавого профлиста, импровизированные шалаши из синей пленки, натянутой на кривые жерди. Ступени земляные повсюду, вырубленные в глинистых обрывах, и их все больше и больше. Все это не положено природной среде, все это напоминает дурацкий колхоз, тупость, глупость, прихоти сельских и городских идиотов.
Я помню этот берег другим. Диким. Здесь рос ковыль, и ветер играл с его серебристыми метелками. Теперь здесь стоял сколоченный из досок стол, вкопанный в землю, а рядом чернело кострище, усыпанное битым стеклом и консервными банками.
Все это неэстетично. К тому же, места постоянных обитаний начинают дурно попахивать — смесью застарелого дыма, прокисшей еды и чего-то откровенно фекального. Они неэстетичны, антигигиеничны. Словом, не то и не так.
Я понимаю критику в мой адрес адептов рыбалки, которые скажут, что я зажрался, что это их земля, их река. Но, извините, я транслирую лишь свое впечатление на сей счет. Для меня все это, повторяюсь, тупой колхоз. Это уже не та замечательная природная среда, которую я любил. Это нечто среднее между захудалой турбазой и хуторским пляжем, где каждый норовит застолбить свой кусок, пометить его своим мусором и своим примитивным представлением об «отдыхе на природе».
Ай, даже говорить на эту тему не хочется, ибо бесполезно и ничего в этой ситуации не исправить нам. Все это стихийное бедствие, иначе назвать язык не поворачивается. Все это нецивилизованно, стихийно, топорно, безвкусно.
Я поднялся, отряхивая с джинсов песок и труху. Моя верная лодка лежала на берегу, и ее красный бок казался таким же уставшим и неуместным здесь, как и я сам. Когда-то она была ключом к дикому миру. Теперь она просто лодка, припаркованная на задворках цивилизации.
Я свои претензии к ситуации выплеснул. Сказал это в пустоту, в лицо заходящему солнцу и равнодушной реке. Легче не стало. Просто пришло окончательное понимание: наша с Хопром история закончилась. Он стал другим, и я больше не узнаю его. А может, это я изменился настолько, что больше не могу видеть его прежним, не замечая этих уродливых шрамов.
Грести больше не хотелось. Ни по ветру, ни против. Просто хотелось уехать. Туда, где нет ни реки, ни берегов, ни горького привкуса разочарования.
ЗАПОВЕДНАЯ ЗОНА
Час ночи. Тонкая ткань палатки — единственное, что отделяет меня от чернильной темноты. Сна нет и в помине. Вместо него — напряженное вслушивание в небо. За последние полчаса я насчитал на слух пять БПЛА. Они гудят монотонно, назойливо, как гигантские металлические комары, от которых не отмахнуться. А потом к ним присоединился шестой — низко летящий военный самолет. Его рев продрал ночную тишь, заставив сердце ухнуть куда-то в район спальника. Веселуха продолжается.
Мысли сами собой уносятся во вчерашний день. Я плыл на лодке вдоль высокого, поросшего травой берега. Солнце припекало, вода лениво плескалась о борт. Идиллия. И тут я заметил его — большой информационный щит, вкопанный на самом верху. Предупредительный плакат. Я прищурился, пытаясь разобрать буквы. Тщетно. С такого расстояния мелкий, выцветший шрифт сливался в неразборчивую кашу. Какой дебил его с таким шрифтом писал? Может, здесь заповедная зона, и нельзя высаживаться. Или, наоборот, предупреждение об обвалах. Я так и не узнал. Просто погреб дальше, решив, что если что-то действительно важное, написали бы так, чтобы было видно даже слепому. Теперь, слушая гул в небе, я сомневаюсь в своей логике.
Пока я копался в этих воспоминаниях, низколетящий истребитель, тот самый, шестой, сделал свое дело. Где-то в стороне, за лесом, глухо, но весомо бахнуло. А через пару минут он уже возвращался, пролетая прямо над моей палаткой. Рев двигателей был таким оглушительным, что, казалось, воздух сгустился и вдавил меня в землю. Не очень приятное ощущение, когда над твоей головой, на высоте пары сотен метров, несется многотонная машина смерти. Разлетались тут.
Я закрываю глаза, пытаюсь заставить себя уснуть. Но ленивый, почти медитативный гул очередного беспилотника снова завладевает моим вниманием. Он ползет по небу медленно, уверенно, будто патрулирует лично мой клочок берега. За ним седьмой… Да когда ж такое закончится?
Под утро я все-таки провалился в сон, тяжелый и липкий. И он был под стать окружающей действительности — полный абсурда. Мне снилось, что наши же Вооруженные Силы с хирургической точностью громят какой-то наш нефтеперерабатывающий завод. Но это не было трагедией. Это было шоу. Вокруг стояли трибуны, как на стадионе, и собравшиеся зрители восторженно аплодировали каждому точному попаданию. «Браво!», «Ювелирная работа!», — кричали они, пока в небо взмывали огненные грибы. Я стоял среди них и чувствовал ледяной ужас от этого всеобщего помешательства.
Проснулся я от знакомого звука. Характерное, навязчивое гудение беспилотника. Утро. Солнце еще не взошло, но небо на востоке уже начало светлеть. Дрон летел невысоко, его силуэт был едва различим на фоне предрассветной серости.
Я вылез из палатки. Утренняя прохлада обожгла кожу. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь жужжанием с неба и плеском воды. Я посмотрел на высокий берег, на тот самый плакат, который так и не смог прочесть.
Что тут у них происходит? Учения? Спецоперация? Или это и есть та самая «заповедная зона», о которой пыталась предупредить выцветшая надпись? Зона, где природа уступила место войне, а вместо птиц по небу летают беспилотники. И я, случайный турист, разбил палатку прямо в партере этого безумного театра.
ВЕК ВОЛИ НЕ ВИДАТЬ
1.
19:54. Суббота. 22 августа.
Вот и подошел к концу седьмой день моего сплава. Весло тяжело падает на дно пакрафта, шлепая остатками речной воды. Руки гудят тупой, ноющей болью, плечи окаменели. Этот день был тяжелым, как, впрочем, и все предыдущие. Греб много, долго, остервенело. Виноваты в этом берега Хопра. Их особенность, их злая шутка над таким, как я, туристом-одиночкой: тут мало песочных кос и пляжей. Находишь с воды что-то похожее на райский уголок, подгребаешь, а он уже оккупирован кем-то. Занят. И снова весло в воду, снова тянешь лямку, проклиная свою утлую лодчонку.
Я привык, что, например, на реке Медведице подобной проблемы нет, там гостеприимные песчаные отмели встречаются через каждые полчаса. На Волге, матушке, тоже проще с песком на берегах. Но тут, на Хопре, все иначе. Все неопределенно, все с боем.
Короче, умаялся я сегодня тоже. Нагрелся на солнце так, что, кажется, хватит на всю оставшуюся жизнь. Кожа горит, в голове легкий звон. Конечно, и пакрафт для Хопра лодчонка не та. Легкая, верткая, но медленная. Тут бы подошла байдарка, узкая и стремительная, как щука. Она бы резала воду, а не барахталась в ней, как мой надувной желтый пузырь.
И все же к вечеру, когда солнце уже начало лениво клониться к горизонту, окрашивая воду в расплавленное золото, я греб и пел. Орал во всю глотку блатной репертуар, распугивая чаек и, наверное, редких рыбаков на берегу. И вот она, удача! Словно награда за все мучения. Передо мной, за очередным изгибом реки, показался мой знакомый песочек. Тот самый, что рядом с охотничьей базой. Родной, можно сказать. Отсюда до устья Хопра — тридцать километров. Тридцать клятых километров, которые завтра я обязан преодолеть. Век воли не видать, как говорится. Но это будет завтра.
А сегодня — отдых.
Продукты мои на исходе. Остатки гречки, полбанки тушенки, чай. Но, надеюсь, хватит, голодать не буду. Силы у меня еще есть, тьфу-тьфу-тьфу! Не иссякли.
О, а какой у меня нынче утречком стул был! Это не стул — это поэма. Гордость! Я, грешным делом, пару раз возвращался от кустов посмотреть: неужели это я сотворил? Монумент! И все отчего? Сливы. Обычные синие сливы, которыми меня угостили в позапрошлой деревне. Бомба. Вот это был стул! Такое чувство, что больше собственного веса навалял. Есть еще порох в пороховницах…
Сижу в палатке, зажег налобный фонарь. Его тусклый луч выхватывает из темноты сетчатую стенку, рюкзак, разбросанные мелочи. Мимо по реке с натужным ревом проносятся моторки: то одна, то вторая… Спешат куда-то в сгущающихся сумерках. Ночью моторки сменяют БПЛА. Здесь, на границе мирной жизни и чего-то другого, это уже стало нормой.
Вчера спать не давали. Мерзкое, высокое жужжание, похожее на гигантского комара, висело прямо над головой. Лежишь и гадаешь: твой — не твой? Пронесет — не пронесет? А потом донеслись три глухих взрыва. Негромко, но земля под палаткой чуть дрогнула. Звуки войны. В них нет ничего приятного. Тревожные, рваные звуки, от которых сжимается все внутри. Звуки природы — шелест листвы, плеск рыбы, крик ночной птицы — куда полезнее для слуха, да и для души.
Вроде как беспилотники те целились на Урюпинск. Но это все народные предположения, слухи, что передаются от рыбака к рыбаку. О делах военных мы, простейшие граждане, мало что знаем, а не понимаем гораздо больше. Догадки есть, но это лишь догадки и домыслы.
Война где-то рядом, за лесом, за горизонтом, а мы тут, в палатке. И все хорошо. Я, река и мой песчаный пятачок. Завтра будет новый день, и будут новые песни под весло.
Да, только вот ночь еще надо прожить. Чтобы не разбомбили и все прочее. Я закрываю глаза и прислушиваюсь. Пока тихо. Только река что-то шепчет своему берегу. И это — самый лучший звук на свете.
2.
Фонарь отбрасывает на стенки палатки мою тень, огромную и корявую, как леший из детских сказок. Я копошусь в рюкзаке, выуживая последнее сокровище – плитку темного шоколада, разломанную и чуть подтаявшую в дневной жаре. Кладу на язык маленький квадратик. Горько, сладко. Энергия для завтрашнего рывка. Тридцать километров – это не шутки, особенно на пакрафте, особенно против ветра, если он вздумает подняться.
Я откидываюсь на спальник, подложив под голову свернутую флиску. Ткань палатки тонкая, и сквозь нее доносится целый мир. Стрекот цикад, настырный и монотонный, как заевшая пластинка. Далекий лай собаки со стороны базы – то ли от скуки, то ли чует кого-то в ночи. И плеск, постоянный, убаюкивающий плеск воды о песок. Хопер дышит.
Мысли текут так же лениво, как река на этом плесе. Вспоминаю лица людей, встреченных за эту неделю. Старик-рыбак, угостивший вяленой плотвой, сухой и соленой, как сама жизнь. Семья на моторке, промчавшаяся мимо, обдав волной; дети махали руками, а я им в ответ – веслом. Женщина в деревне, что насыпала в пакет тех самых слив, приговаривая: «Кушай, сынок, витамины». Знала бы она, какой эффект произведут ее витамины… Улыбаюсь в темноте. Эти мимолетные встречи – как бусины, нанизанные на нитку маршрута. Без них путешествие было бы просто греблей, просто километрами.
Снова гул. Далеко, но нарастает. Не моторка. Этот звук я уже научился отличать. Он выше, ровнее и злее. Я замираю, прислушиваясь. Сердце сжимается в знакомом холодном комке. Гул проходит где-то стороной, над лесом на том берегу, и медленно тает вдали. Пронесло. Я выдыхаю. Странное ощущение. Здесь, на реке, под звездами, я чувствую себя одновременно и абсолютно свободным, и невероятно уязвимым. Тонкая ткань палатки – вся моя защита от огромного, не всегда дружелюбного мира.
Но страха нет. Есть усталость и какая-то звенящая ясность в голове. Все лишнее, городское, наносное смыла речная вода, выжгло солнце, выдуло ветром. Осталось только простое: тело, которое гудит от работы. Желание есть. Желание спать. И цель – устье. Дойти. Поставить точку в этом приключении.
Завтра я соберу лагерь еще затемно. Залью кипятком остатки гречки, выпью обжигающего чая и столкну свой желтый пузырь-пакрафт на воду. И снова начнется работа. Весло, вода, берег, небо. И песни. Наверное, завтра буду петь что-нибудь другое. Не блатное. Что-нибудь про дорогу, про ветер. Про то, что все проходит. И это тоже пройдет. А река останется. Она текла до меня и будет течь после. А я – лишь случайный гость на ее долгом пути. И за эту неделю гостеприимства я ей бесконечно благодарен. Даже за ее неудобные, обрывистые берега. Пора спать. Завтра – последний бой.
ХОПЁРСКАЯ БАЛЛАДА О МЫШИ И СЫРЕ
Ночь на Хопре была бархатной и густой, как смородинное варенье. Звезды, острые и яркие, словно осколки льда, впивались в черное небо. Я лежал в палатке, убаюканный тихим плеском воды о борт моей байдарки и стрекотом цикад, которые, казалось, заводили весь этот огромный природный механизм.
Сквозь дрему я уловил какой-то странный звук. Шорох. Потом скрежет. Тихий, настойчивый, будто кто-то крошечными коготками царапал плотную ткань. «Ежик, наверное, — лениво подумал я. — Или жук какой-нибудь заблудился». Перевернулся на другой бок и снова провалился в сон, не придав этому значения. В конце концов, я в походе, а не в стерильной операционной.
Утро встретило меня туманом, стелющимся по воде, и запахом речной свежести. Я выбрался из палатки, потянулся и побрел к лодке за припасами для завтрака. Мой взгляд упал на верную спутницу всех моих походов — ярко-оранжевую гермосумку. Мою любимую, надежную, проверенную десятками рек и озер.
И тут я замер.
Сердце укололо неприятное предчувствие. На боку сумки, там, где она лежала на дне лодки, зияли четыре уродливые дыры. Не просто царапины — аккуратные, выгрызенные с невероятным упорством прорехи. Края были разлохмачены мелкими, острыми зубками.
— Сука! — вырвалось у меня само собой.
Я схватил сумку, лихорадочно осматривая повреждения. Кто? Что? Бобр? Ондатра? Но следы были слишком мелкими. И тут до меня дошло. Мышь. Ночная тварь, мелкий диверсант, покусившийся на святое — на мою оранжевую прелесть.
Я расстегнул сумку, заглянул внутрь. Все было на месте: котелок, кружка, пакет с гречкой... и на самом дне, в дальнем углу, лежал он. Виновник торжества. Причина преступления. Кусок адыгейского копченого сыра в толстой пластиковой вакуумной упаковке.
Сыр был пахуч до неприличия. Даже для человеческого носа его аромат был густым и манящим, а для мышиного обоняния он, должно быть, звучал как ария оперной дивы, как симфония, обещающая райское наслаждение. Я специально убрал его на самое дно гермосумки. Гермо! Плотный, непроницаемый ПВХ, который, как я был уверен, станет непреодолимой крепостью для любого запаха. Я понадеялся на технологии, на современный материал.
Хрен с два.
Этот хопёрский грызун оказался не просто мышью, а чертовым навигатором с функцией спектрального анализа. Он не просто учуял сыр сквозь ПВХ. Он, тварь серая, точно определил его географию. Все четыре прогрызенных дыры находились точно над тем местом, где на дне сумки лежал заветный кусок. Мышь не грызла наугад. Она вела точечный обстрел, работала как высокоточный снаряд.
Меня поразила эта звериная смекалка. Этот маленький мозг просчитал все: траекторию запаха, толщину преграды, оптимальную точку для атаки. Он прогрыз три слоя ПВХ, добрался до цели... и уперся в последнюю линию обороны — толстый пластик вакуумной упаковки. Этот бастион оказался ему не по зубам. Мышь потерпела фиаско в шаге от победы.
Я представил себе эту драму, разыгравшуюся ночью в моей лодке. Маленький серый комок меха, ведомый великой сырной мечтой. Он слышит этот божественный аромат, он идет на него, как на свет маяка. Он преодолевает борт лодки, находит источник — оранжевую гору. И начинает свой титанический труд, миллиметр за миллиметром прогрызая неподатливый материал, чувствуя, что цель уже близко, что вот-вот он доберется до соленого, копченого рая... И терпит поражение.
Я вздохнул, глядя на испорченную сумку. Злость ушла, оставив место какому-то странному уважению. Дома я ее, конечно, заклею, поставлю четыре оранжевые заплатки в память об этой ночи.
А сыр... Сыр я достал. Вскрыл упаковку, отрезал щедрый ломоть и положил на кусок хлеба. Сидя на берегу, глядя на медленное течение Хопра, я жевал свой завтрак.
— За тебя, умный грызун, — сказал я вполголоса, поднимая бутерброд, как тост. — За твое упорство и навигационный талант.
Сыр был восхитителен. И я ел его не только за себя, но и за ту маленькую, упрямую мышь, которая так и не смогла вкусить плоды своего преступления. Вот такие они, смышленые грызуны на Хопре. Умные, целеустремленные и, к счастью для моего сыра, не всесильные.
ВОДНАЯ ГЛАДЬ
Солнце било по макушке нещадно. Я греб, мерно погружая весло в теплую, пахнущую тиной воду. Лодка-байдарка шла легко, разрезая речную гладь, как нож масло. Идеальный день. Почти.
Впереди, на лучшем, самом удобном для причала песчаном мысу, раскинулся их табор. Рыбаки.
Я скрипнул зубами. Ну конечно. Где же им еще сидеть? Не на топком берегу, заросшем камышом, нет. Им подавай чистый пляжик, где я мог бы вытащить лодку, разбить палатку и искупаться, не рискуя увязнуть по колено в иле. Но пляжик был занят. Оккупирован.
Десяток удилищ, воткнутых в землю, создавали частокол, непроходимый для моей байдарки. Лески, невидимые на солнце, уходили в воду, превращая акваторию в минное поле. Приходилось брать широкий крюк, оплывать их хозяйство, теряя и время, и темп.
А вот и они сами. Классика жанра. Два мужика, расплывшиеся на складных стульчиках, как тесто на противне. Пузы, обтянутые выцветшими футболками, нависали над ремнями шорт. Круглые, обветренные лица, на которых застыло выражение вселенской тупости и терпения. Они не разговаривали. Просто сидели и пялились на поплавки.
Рядом, в тени ивы, расположился их тыл. Жена одного из них, монументальная женщина в цветастом сарафане, резала на клеенке колбасу и хлеб. Вокруг нее, как спутники вокруг планеты, крутились двое детей — пухлых, щекастых, точь-в-точь маленькие копии своих отцов. Один из них с упоением ковырялся в носу, глядя на меня пустыми глазами.
«У, морды тупые!» — пронеслось у меня в голове.
Ну что за дебильное занятие? Натыкать палок и ждать, пока какая-то несчастная рыба из чистого любопытства не насадится на крючок. А потом радоваться, тащить ее, бьющуюся в агонии, и гордо называть это «уловом». Целый день сидеть, слушать звон колокольчиков, пить пиво из пластиковых бутылок и чесать пузо. Апофеоз осмысленного досуга.
Я проплывал мимо, стараясь держаться как можно дальше, чтобы не зацепить их снасти. Один из рыбаков медленно повернул ко мне свою не обремененную интеллектом физиономию.
— Эй, водник! — крикнул он, и голос у него был такой же ленивый и тягучий, как речное течение. — Далеко гребешь?
Я промолчал, лишь сильнее налегая на весло. Не хватало еще вступать с ними в диалог. Что я ему скажу? Что плыву туда, где нет таких, как он? Где можно насладиться тишиной, не нарушаемой пьяным гоготом и звоном их идиотских колокольчиков?
— Не слышит, глухой, поди, — донеслось мне в спину, и я услышал смешок второго.
Я стиснул зубы. Глухой. Тупой. Это они про меня? Да посмотрите на себя! Вы — живое опровержение теории эволюции. Венец творения, который нашел высшее счастье в том, чтобы пялиться на кусок пенопласта, плавающий в воде.
Они мне мешают. Они занимают лучшие места. Они загрязняют берег своими банками и пакетами. Они — прямые конкуренты в борьбе за природу. Только я прихожу к ней с уважением, чтобы слиться с ней, а они — чтобы потребить, выловить, сожрать.
За что мне их любить? Не за что.
Я сделал еще один мощный гребок, оставляя их лагерь за кормой. Впереди была чистая вода и свободный берег. Но я знал, что через пару километров, на следующем удобном повороте, я снова увижу их. Других, но точно таких же. С такими же толстыми женами, пузатыми детьми и тупыми, самодовольными рожами.
И снова придется их оплывать, проклиная про себя и их удочки, и их колокольчики, и всю рыбацкую породу. У, морды тупые!
ЭСТАФЕТА ТОЛСТОПУЗИКОВ
Конечно, я не в курсе, что такое настоящая рыбалка, и мне не знаком азарт рыбака. Признаюсь. Не знаком. Есть упущение: повсюду не успеешь, мир широк и глубок. Я знаю другие вещи, а вот с азартом рыбной ловли совершенно не ознакомлен. Так вышло. Другие игрушки. Другие приятели. Другие увлечения. И потому судить одержимость рыбалкой людей мне не пристало. Я этот момент прекрасно понимаю, а свою неосведомленность осознаю.
Но! Но браня рыбаков за то и за се, я в первую очередь защищал себя. Присутствие незнакомого — это как покушение на мою святыню. Сам факт наличности — как посягательство на Меня. Глупо. Выглядит по-ребячьи. Стыдно самому. Ну — не сдержанность. Ну такое воспитание. Ну — дурак. Вот.
Ладно, все равно они тупые. И у них в головах только опарыши и рыба. И жены их толстые. И дети будут толстыми. Эстафета толстопузиков. Все — хорош, заткнись, ГенСем. Ок. Я — сама тишина.
И все равно они тупые… У Михаила Задорного американцы были тупые, а у ГенСема — рыбаки. Кто-то же должен (просто обязан) быть отрицательным персонажем в моей истории.
Вот и в настоящий момент я заканчиваю писать, а невдалеке какой-то тупой имбецил (точно из рыбаков, кто ж еще) схватил электропилу и пилит, похоже, дрова, гудит на всю округу. Разве это не тупость? Ну вот. Тебе, приятель, что, прошедшего дня было или будет завтра мало? Тупой. Ну — рыбак. Ну точно не турист-водник. Туристы с электропилами по лесам не шастают.
Я отложил блокнот. Рев пилы не просто раздражал — он ввинчивался в мозг, как саморез в сырую сосну. Он разрушал мою тишину, мой хрупкий мир, который я с таким трудом выстроил здесь, на берегу, среди камышей и сонного плеска воды. Мою святыню.
«Нужно пойти и посмотреть», — пронеслось в голове. Не для того, чтобы скандалить. Нет. Просто чтобы убедиться. Подтвердить свою теорию. Увидеть его — тупого, пузатого, в резиновых сапогах по самые подмышки, с лицом, красным от натуги и дешевой водки. Чтобы сказать себе: «ГенСем, ты был прав. Они именно такие».
Я поднялся, отряхнул штаны от песка и пошел на звук. Продираясь сквозь заросли ивняка, я уже рисовал в воображении эту картину: развороченный берег, гора мусора, мангал из кирпичей и, конечно, ОН. Хозяин жизни и электропилы.
Звук стал громче, и вот я вышел на небольшую поляну.
И замер.
На берегу, возле аккуратно сложенной поленницы, стоял парень. Лет тридцати, не больше. Поджарый, в выцветшей футболке, открывающей мускулистые руки. Никакого пивного живота. Никаких резиновых сапог. Рядом с ним на брезенте сидела маленькая девочка лет пяти и сосредоточенно строила башню из деревянных кубиков. Она была худенькой, светловолосой, в смешной панамке.
Парень выключил пилу. Наступила оглушительная, звенящая тишина. Он устало провел рукой по лицу, оставив на щеке полосу из опилок, и улыбнулся дочке.
— Все, Маруся, папа закончил. Теперь у нас дров на всю неделю. Будем кашу варить и чай пить.
Девочка подняла на него огромные синие глаза и захлопала в ладоши.
— И зефирки жарить?
— И зефирки жарить, — серьезно кивнул он. — Обязательно.
Он заметил меня. Взгляд спокойный, не враждебный. Просто вопросительный.
— Добрый вечер, — сказал он. — Извините, если помешал. Старался побыстрее.
Я молчал, чувствуя, как внутри меня рушится стройная, удобная и такая привычная картина мира. Где же тупой имбецил? Где эстафета толстопузиков? Где мой отрицательный персонаж?
— Вы… рыбак? — выдавил я из себя, и вопрос прозвучал до смешного глупо.
Он усмехнулся.
— Да какой из меня рыбак. Так, балуюсь. Дочка вот любит уху. А в магазине рыба не та.
Он кивнул на скромную удочку, прислоненную к дереву. Рядом в ведре с водой плескались три небольших окунька.
— А пила… — я не знал, что сказать.
— Да домик тут у нас рядом, старый, от деда остался. Потихоньку в порядок привожу. Вот, приехали на пару недель, чтобы дочка воздухом подышала.
Девочка, осмелев, подошла к отцу и спряталась за его ногу, с любопытством разглядывая меня.
Я стоял, как идиот. Вся моя праведная злость, вся эта выстроенная теория о тупых рыбаках рассыпалась в пыль от одной простой улыбки и вида детской панамки. Он не вторгался в мою святыню. Он строил свою. С зефирками, ухой и башней из кубиков.
— Извините, — пробормотал я. — Я просто… на звук шел.
— Да ничего, — легко ответил он. — Чаю хотите? Сейчас вскипячу.
Я попятился.
— Нет-нет, спасибо. Мне пора.
Развернувшись, я побрел обратно к своему лагерю. Рев пилы в голове сменился гулкой пустотой. Стыд, о котором я писал полчаса назад, теперь был не теоретическим, а самым настоящим, жгучим.
Они не были тупыми.
Тупым был я. ГенСем. Который придумал себе удобного врага, чтобы не видеть за ним обычного человека, который просто пилит дрова для своей маленькой дочки.
Я сел у воды и посмотрел на свой блокнот. История требовала финала. Но теперь я не знал, кто в ней отрицательный персонаж.
Хотя нет. Знал. И он сейчас смотрел на свое отражение в темной воде.
Я ЕСТЬ Я
Холодный воздух обжигает ноздри. Он пахнет прелой листвой, влажной землей и чем-то еще — первозданным, диким. Свободой. Я делаю глубокий вдох, и этот запах проникает в легкие, в кровь, в самую суть меня. Здесь, на тропе, где единственный спутник — это шум ветра в кронах сосен, я наконец-то один.
Для меня соло-туризм — не просто поход. Это акт священного эгоизма. Уникальная, почти украденная у мира возможность побыть наедине с Собой.
Дома, в городе, «я» — это функция. Сын, сотрудник, друг, покупатель в магазине, пассажир в метро. Набор социальных ролей, масок, которые я меняю так же привычно, как одежду. Они удобны, они необходимы для выживания в коллективном улье. Но под этой грудой чужих ожиданий, под прессом всего человечества, мое настоящее «Я» спит, погребенное, как древнее божество под толщей земли. Оно почти не дышит.
Здесь, с каждым шагом по хрустящим веткам, я сбрасываю с себя эти слои. Первый километр — и отваливается маска «ответственного работника». Пятый — и исчезает роль «вежливого соседа». Десятый — и я уже не чей-то сын или друг. Я просто есть. Существо, идущее сквозь лес.
Это испытание. Не только физическое — тащить на себе рюкзак, ставить палатку замерзшими пальцами, разводить огонь под моросящим дождем. Это, в первую очередь, испытание на ментальную прочность. Остаться один на один с тишиной в собственной голове. Услышать не гул города, а гул своих мыслей. И это поначалу страшно.
В первый день мозг по инерции подсовывает обрывки чужих голосов, диалогов, новостей. Он мечется, как зверь в клетке, ищет, за что зацепиться. Но вокруг — только деревья, небо и я. И постепенно он сдается. Замолкает. И тогда из глубины начинает пробиваться другой голос. Тихий, едва различимый. Мой.
Он спрашивает о вещах, о которых в обычной жизни думать некогда. Или стыдно. «Чего ты на самом деле боишься?», «Что приносит тебе радость, не связанную с одобрением других?», «Кто ты, если убрать все твои достижения и провалы?».
Это сложно. Непривычно. Люди так не поступают. Их не интересует сущность по имени «я». Вернее, как бы не интересует. Конечно, интересует, но этот интерес табуирован. Нам с детства вмонтировали в мозги установку: «Думать о себе — эгоизм», «Не отрывайся от коллектива». Шаг влево, шаг вправо — табу. Интерес к познанию себя самого закреплен стыдливостью, будто совершаешь что-то позорное, как тайная мастурбация в подростковом возрасте. Общество порицает. Даже наказывает. И многие не лезут в эту запретную область.
А ведь это целый мир. Космос. Вселенная, заключенная в одном теле. Это эксклюзив, существующий в единственном экземпляре. Но — табу.
И вот здесь, в этом походе, я ломаю этот запрет. Под самый корень. С презрением к тем, кто его установил. Я выкорчевываю его из своего сознания, как ядовитый сорняк.
Вечером, сидя у костра, я смотрю на пляшущие языки пламени. Они отражаются в моих глазах. В этот момент нет никого, кто мог бы меня оценить. Нет зеркал, кроме темной глади лесного озера. Нет человечества, которое бы диктовало, как мне сидеть, о чем думать, что чувствовать.
Я провозглашаю Себя центром всего сущего и несущего. Хотя бы на время. На эту короткую неделю.
Я — точка отсчета. Солнце всходит для меня. Ветер дует, чтобы я его слышал. Лес молчит, чтобы я мог говорить с собой. Это не гордыня. Это акт самоопределения. Я вычленяю Себя из общей человеческой массы, чтобы рассмотреть под микроскопом. Чтобы понять, где заканчиваются они и начинаюсь Я.
Я есть я. Я это я. Уникальность. Эксклюзивность. Неповторимость.
Я вспоминаю людей в городе. Их бег по кругу, их вечную озабоченность тем, что подумают другие. Их страх остаться в тишине. И я вижу себя со стороны — как я выгляжу по отношению к ним? Не лучше, не хуже. Просто другой. И это сравнение помогает мне еще точнее очертить свои границы.
Завтра я вернусь. Снова надену маски, вольюсь в поток. Но что-то изменится. Под грудой коллективного теперь будет не спящее божество, а пробужденная сила. Я буду знать, кто я есть на самом деле. Я буду помнить этот запах свободы, этот голос в тишине, это пламя в глазах.
Так что, когда вы увидите человека, в одиночку идущего с рюкзаком по тропе, не спешите его жалеть. Он не одинок. Он на самой важной встрече в своей жизни — на встрече с самим собой. Вспомните мои слова. Подумайте о себе в таком же ключе.
Ну, мало ли. Может, и вам когда-нибудь пригодится этот путь. Путь к корню. К своему «Я».
НАС РАЗДЕЛЯЛ ХОПЕР
1.
— Палатка там что ли?
Эти слова, долетевшие с того берега, вырвали меня из сна в 5:30 утра. Последние, самые сладкие утренние грёзы рассыпались, как песочный замок под волной. Проклятье.
Вчерашний вечер прошел под аккомпанемент их фонарей, нагло шарящих по моей палатке. Потом они бухали, и их пьяный базар не утихал до часу ночи. А теперь, едва рассвело, они обсуждают второе пришествие Христа в лице меня на противоположном берегу. Словно никогда не видели простого туриста. Я чувствую себя инопланетянином, который совершил святотатство — посмел разбить лагерь на этом сраном, но таком уютном песчаном берегу Хопра.
Мир окончательно встал на уши, это факт. Простое путешествие на надувной лодке воспринимается этими… рыбаками как нечто паранормальное. Я ***ю. Нет, я ебу — и пл;чу.
Дебилы со своими удочками! Покупатели магазина рыболовных аксессуаров. Ну давайте, плывите сюда, к моей палатке! Устройте здесь развернутую экспозицию своих прибамбасов. Организуйте на моем примере экскурсии для прыщавых школьников:
— Дети, посмотрите! Это homo turisticus solitarius, или гомо-туристус! Питаются они всякой сублимированной химией. Они тупые, потому что занимаются черт-те чем, вместо того чтобы сидеть у телевизора или ловить рыбу. Зачем они этим занимаются, науке пока неизвестно. Близко к нему не подходите, а то укусит. Мало ли что у него в голове от недоедания и одиночества…
Я уже вижу следующий этап. Таких особей, как я, одиночек, будут отлавливать и сажать в зверинцы. Для всеобщего обозрения и безопасности. А то мало ли что. И вообще, всё это заразно, особенно мысли, которые бродят в головах тех, кто шастает по земле в одиночку.
Христос, вероятно, тоже был соло-туристом. Бродил себе по Галилее, ночевал где придется, говорил странные вещи. За это его и прибили гвоздями к кресту. И сделали это, я теперь проникся этой уверенностью, такие же пьяные рыбаки. После распятия они, конечно же, праздновали свою победу, дружненько бухали, а наутро, с похмелья, купили новые прибамбасы для рыбалки и пошли ловить рыбу: большую и маленькую. И только потом, между делом, набросали пару строк, которые позже стали Библией. Но современные рыболовы Библию не читают. Они выписывают и читают запоем журнал «Рыбалка и охота». Там всё по делу: про опарышей, мотыля и как поймать крупную рыбу. Никакой этой вашей метафизики.
Ладно. Опять и снова это «ладно». Мой спасительный круг в океане раздражения. Но сон-то мой прерван. Необратимо испорчен этими мудаками.
— Коля, подъём! — доносится с того берега зычный голос.
Какой-то Коля, значит, тоже никак не желает вставать. Как и я.
«Коля, брат! Только ты меня понимаешь!» — мысленно взываю я к нему.
Но мои мысли до Коли не дошли. Нас разделял Хопёр — широкая, равнодушная река, несущая свои воды мимо пьяных рыбаков и одинокого туриста, которого приняли за мессию. Или за чудовище. Какая, в сущности, разница?
2.
Солнце медленно поднималось над лесом, окрашивая воду в нежные, персиковые тона. Красиво, черт побери. Даже злость на мгновение отступила, уступая место этой тихой, утренней благодати. Но рыбаки не унимались. Их голоса, усиленные водной гладью, звучали так, будто они сидели у меня в тамбуре. Они обсуждали наживку, вчерашний улов, какого-то общего знакомого, который «совсем оборзел». Обычная утренняя рутина, в которой для меня, инопланетного гостя, не было места.
Я вылез из палатки, потянулся, хрустнув всеми суставами. На том берегу на секунду воцарилась тишина. Все взгляды, как по команде, устремились на меня. Я чувствовал себя актером на сцене, вышедшим на незапланированный поклон. Вот он, homo turisticus, явился народу. Я демонстративно зевнул, почесал затылок и побрел к воде умываться. Каждый мой шаг, каждое движение, я был уверен, подвергалось тщательному анализу. «Смотри, он к воде пошел! Может, он там нерестится?»
Холодная вода Хопра немного привела в чувство. Я плеснул в лицо, отфыркался, как конь. На том берегу снова заговорили, но уже тише, вполголоса. Заговорщики. Наверняка решают, как классифицировать увиденное. Может, я вообще водяной, вылезший на берег обсохнуть? Или беглый зэк? Или, что еще хуже, какой-нибудь инспектор рыбнадзора, маскирующийся под туриста. Последняя мысль показалась мне особенно забавной. Да, я тайный агент правительства, моя миссия — считать количество незаконно выловленных плотвичек.
Я достал горелку, котелок. Зашипел газ, наполняя утро своим уютным, технологичным звуком. Запах кофе скоро перебьет запах речной тины и ночной сырости. Это мой маленький ритуал, мой способ вернуть себе реальность, отогнать чужое, навязчивое присутствие. Пока я варю кофе, я — хозяин своего мира, пусть этот мир и ограничен пятачком песка вокруг палатки.
— Эй, мужик! — вдруг раздалось с того берега.
Я замер, держа в руке кружку. Неужели контакт? Первый контакт с аборигенами. Сейчас спросят, с какой я галактики.
— Ты это… Клюет?
Вопрос был настолько абсурдным, настолько земным и рыбацким, что я растерялся. Я, со своей палаткой, надувной лодкой и горелкой, должен был знать, клюет ли у них рыба. Я, видимо, по умолчанию был включен в их экосистему, как местный эксперт по клеву.
Я молча покачал головой. Что я им мог ответить? Что у меня клюет только желание послать их всех на три буквы?
Они, кажется, удовлетворились моим ответом. Переключились обратно на свои удочки. Мой статус, видимо, понизился с мессии до простого коллеги-неудачника, у которого тоже не клюет. Это было уже что-то. Почти признание.
Наконец-то проснулся Коля. Он вылез из своей машины, пошатываясь, и сразу полез в воду, громко охая. Его друзья встретили это одобрительным гоготом. Коля, брат, ты все-таки встал. Ты нарушил идеальную гармонию их утренней рыбалки своим похмельным купанием. Спасибо тебе. Ты мой герой.
Я допил кофе, быстро собрал лагерь. Палатка исчезла, рюкзак собран, лодка надута и ждет у кромки воды. Мое аномальное присутствие сворачивалось, исчезало, как мираж. Я оттолкнулся от берега. Течение подхватило мою надувашку и понесло вниз по реке. Я обернулся. Рыбаки смотрели мне вслед. Один из них даже помахал рукой. Или, может, просто отгонял комара. Неважно.
Я греб не спеша, наслаждаясь тишиной, которая наступала с каждым метром, отделявшим меня от них. Миссия на этой планете была окончена. Впереди — новые берега, новые рассветы. И, я очень на это надеялся, новые, менее разговорчивые рыбаки. Хотя, кого я обманываю. Они везде одинаковые. И я для них всегда буду странным пришельцем, нарушающим заведенный порядок вещей. И в этом, наверное, тоже есть своя, горькая прелесть.
3.
Хопёр нёс меня мимо сонных, поросших ивняком берегов. Солнце уже припекало, и утренняя прохлада сменилась ленивой летней истомой. Я снял флиску, оставшись в одной футболке. Грести почти не приходилось, течение делало всю работу за меня. Я просто подруливал, обходя коряги и песчаные мели, которые просвечивали сквозь прозрачную воду золотистыми плешами.
Мысли, взбудораженные утренним инцидентом, постепенно успокаивались, укладывались в голове, как вещи в рюкзаке. Раздражение сменялось усталой иронией. Ну да, рыбаки. А чего я, собственно, ждал? Что они встретят меня цитатами из Марка Аврелия и предложат обсудить экзистенциальную тоску современного человека? Их мир прост и понятен: есть река, есть рыба, есть водка. Всё остальное — ненужные усложнения. Моя палатка, моё одиночество, моя горелка — это сбой в их матрице. Непонятное всегда либо пугает, либо вызывает примитивное любопытство, переходящее в агрессию. Сегодня мне повезло, обошлось любопытством.
За очередным поворотом реки открылся длинный песчаный пляж, идеальный, как на картинке из туристического буклета. И, конечно же, он не был пуст. У самой воды стоял старенький «Москвич» цвета выцветшей полыни, а рядом суетилась целая семья: дородная женщина в цветастом халате, мужик в трениках с вытянутыми коленками и двое визжащих детей, которые с разбегу плюхались в воду, поднимая тучи брызг. На раскладном столике уже дымился самовар. Идиллия. Пастораль. Мать их.
Я постарался пройти как можно дальше от них, по самой середине реки, делая вид, что полностью поглощен созерцанием противоположного, дикого берега. Но я чувствовал на себе их взгляды. Сначала детский, любопытный: «Мам, смотри, дядя на лодке!». Потом женский, оценивающий: «И куда его одного несёт, бедолагу?». И, наконец, мужской, хозяина жизни и этого пляжа, полный снисходительного превосходства: «Баловство всё это».
Я проплыл мимо. Их мир остался за спиной, но его волны догнали меня. Я вдруг остро, почти физически ощутил своё одиночество. Не то гордое, осознанное уединение, за которым я сюда и ехал, а другое — сиротливое, выталкивающее. Я был чужим элементом в этой картине. Лишней деталью. Они — семья, ячейка, коллектив. У них самовар, дети, «Москвич». У них общая история, понятные цели на этот день: накупаться, наесться, возможно, напиться. А у меня что? Неясный маршрут, сублиматы в рюкзаке и ворох едких мыслей в голове.
Чтобы отогнать эту внезапную хандру, я налёг на вёсла. Лодка пошла быстрее, пейзаж за бортом сменился. Лес подступил к самой воде, нависая над рекой тёмными, задумчивыми кронами. Стало прохладнее. Здесь, в тени старых дубов и вязов, река казалась глубже и таинственнее. Я причалил к небольшому пятачку у подмытого корня огромного дерева. Пора было перекусить и выпить чаю.
Пока закипала вода в котелке, я сидел на берегу, свесив ноги к воде. Тишина. Только плеск воды о борт лодки да шелест листвы над головой. И в этой тишине я вдруг понял, что злюсь не на рыбаков и не на семью с самоваром. Я злюсь на себя. На то, что их простое, незамысловатое существование способно так легко выбить меня из колеи. На то, что моя внутренняя крепость, которую я так старательно строил, даёт трещину от одного косого взгляда или громкого слова. Моё одиночество оказалось хрупким. Оно было сильным, пока никто его не трогал, но стоило кому-то ткнуть в него пальцем — «Палатка там что ли?» — как оно начинало звенеть от обиды и раздражения.
Я — тот самый прыщавый школьник из своей же утренней фантазии, который боится, что его не поймут, и потому заранее готовится к обороне, выставляя вперёд шипы сарказма. А им, этим рыбакам, по большому счёту, на меня плевать. Они обсудили мою палатку и через пять минут забыли, переключившись на Колю, наживку и свои вечные рыбацкие байки. Это я продолжал крутить в голове их слова, раздувая из мухи слона, превращая бытовой эпизод в философскую драму о столкновении миров.
Чай с лимоном и шоколадка сделали своё дело. Мир снова обрёл краски и смысл. Я сидел, прислонившись спиной к тёплому, шершавому стволу дерева, и смотрел на реку. Она текла. Ей было всё равно, кто сидит на её берегах — пьяные рыбаки, семейные отдыхающие или рефлексирующий турист-одиночка. Она просто текла, отражая в себе небо, деревья и мимолётные человеческие фигуры. И в этом её равнодушии было великое успокоение.
Я не мессия и не чудовище. Я просто человек в лодке. И этого, пожалуй, было вполне достаточно. Я улыбнулся своим мыслям, бросил рюкзак в лодку и снова оттолкнулся от берега. Впереди был целый день пути по этой спокойной, мудрой реке. И кто знает, может, за следующим поворотом я встречу кого-то, кто тоже просто плывёт. И мы молча кивнём друг другу, и этого будет достаточно. А может, и не встречу. И это тоже будет хорошо.
ЗА ВАШИ ДЕНЬГИ — ЛЮБОЙ КАПРИЗ
День восьмой начался с мысли, острой и неприятной, как рыболовный крючок, впившийся в палец. Коммерция. Вот оно, то самое слово, которого мне не хватало, чтобы описать это странное, липкое чувство, преследовавшее меня всю последнюю неделю на Хопре.
На эту мысль меня навел утренний эпизод, разыгравшийся буквально в двадцати метрах от моей палатки. Инструктор с охотничьей базы, напротив которой я вчера по неосторожности поставил свой лагерь, привел клиента. Инструктор – загорелый, уверенный в себе мужик в камуфляже с логотипом базы на груди. Клиент – бледный, городской, в новенькой, с иголочки, экипировке, которая наверняка стоила больше, чем весь мой походный скарб вместе взятый.
— …и вот здесь, — вещал инструктор, размахивая дорогим спиннингом, как дирижерской палочкой, — у нас ямка. Голавль стоит. Но главное в нашей «национальной рыбалке» — это не просто закинуть. Это почувствовать момент! Мы вас научим. За ваши деньги — любой каприз.
Я слушал их, помешивая в котелке свой булгур, и пазл в голове наконец-то сложился. Я-то думал, откуда такой ажиотаж? Раньше, помнится, подобного сумасшествия не наблюдалось. Река была местом для своих, для тех, кто готов был встать в четыре утра, сам замесить прикормку по дедовскому рецепту и часами вглядываться в поплавок, наслаждаясь тишиной. А теперь…
Теперь повсюду магазины типа «Хищник», «Рыболов-Профи», «Клевое место». Многочисленные турбазы, специализирующиеся на рыбалке, выросшие по берегам, как грибы после дождя. Именно они, эти столпы индустрии, заметно расширяют спрос. Они не просто продают — они мотивируют, пропагандируют, навязывают агрессивной рекламой образ «успешного рыбака». Мужик в дорогой лодке, с огромным сомом в руках. Счастливая семья с уловом на фоне заката. «Почувствуй себя добытчиком!» «Лучший отдых для настоящего мужчины!»
И ведь работает. Думать самостоятельно не надо, не требуется. Зачем? В магазине тебе подберут снасть, насадку, покажут на карте «клевое место» (которое, разумеется, находится рядом с их базой). Тебе продадут не просто удочку, тебе продадут готовую эмоцию, упакованную в блестящую обертку. Думать самостоятельно вообще себе в убыток, говорит и показывает на примерах реклама. Она шепчет: «Не мучайся, не ищи, не учись на ошибках. Просто купи. Купи наш тур, наш эхолот, нашу приманку, и будет тебе счастье».
Реклама… Она убьет природу вместе с автомобилями. Скоро. Я смотрю на противоположный берег, где еще пару лет назад был дикий пляж, а теперь — аккуратный ряд мостков, мангальные зоны и шлагбаум. Вот уже доступных берегов на том же Хопре почти нет. Все поделено, огорожено, монетизировано. Хочешь к воде? Плати. И не будет уже никогда по-другому. Этот процесс необратим.
Рыба! Да и рыбы вот-вот не останется. Эта индустрия живет одним днем. Главное — продать услугу сегодня. Выжать из клиента максимум, дать ему поймать его трофей, пусть даже это будет последняя крупная щука в этом омуте. Что будет завтра, через год, через десять лет — никого не волнует. Вряд ли в условиях отечественной коммерции появится что-то разумное, вроде программ по зарыблению, строгого контроля вылова, настоящей заботы о реке. Зачем, если можно просто поднять цены, когда рыбы станет меньше?
Грустные мысли с утречка. Они горчили во рту, смешиваясь с дымком от костра.
Моя каша «Булгур» готова. Густая, ароматная, честная. Я снял котелок с огня. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь плеском воды и далекими голосами инструктора и его клиента. Я зачерпнул ложкой горячую крупу. Вкус простой, настоящий. Не купленный, не навязанный. Заработанный восьмью днями пути.
День восьмой начался, и он будет жарким по прогнозам синоптиков. И не только из-за солнца. Внутри тоже все горело. Я доем свою кашу, соберу лагерь и пойду дальше, вверх по течению. Туда, куда еще не добрались шлагбаумы и рекламные проспекты. Туда, где река еще принадлежит сама себе. Хотя с каждым годом находить такие места становится все труднее.
ПЕРЕХОДЯЩЕЕ ЗНАМЯ
1.
Конец восьмого дня моих скитаний. Солнце, уставшее и багровое, лениво опускалось за кромку леса на том берегу, окрашивая речную гладь в оттенки расплавленного золота и меди. Я нашел идеальное место для ночлега — клочок ровного, плотного песка на самом краю невысокого обрыва. Благополучно устроился. Гермомешок с вещами стал подушкой, пакрафт, перевернутый и чуть сдутый, — ветрозащитной стенкой. Мне такие импровизации на пересеченной местности не в новинку, к тому же подобное «рукоделие» мне даже нравится. Есть в этом первобытная гордость: я — и смог! Один, посреди дикой природы, создал себе уют и безопасность.
Опять день был трудный. Много, даже слишком много я греб. Весло монотонно входило в воду, оставляя за собой расходящиеся усы воронок. Гребу — и песни пою. Сегодня это были старые песни из юности, те, что пели у костра под гитару. «Милая моя, солнышко лесное…» Песня помогает преодолевать рутину, превращает механическую работу мышц в медитацию, в разговор с рекой и самим собой. Но зато я все же прошел этот маршрут. Почти прошел.
Когда-то я впервые этот кусок реки проходил с товарищем, Юрой Пустоваловым. Он был старше, опытнее, с хитринкой в глазах и обветренными, как кора дуба, руками. Это он открыл для меня некоторые аспекты туристической романтики: показал, как читать реку, как разжечь костер одной спичкой под дождем, как слушать тишину и находить в ней ответы. За это я ему бесконечно благодарен. Его уже нет среди живущих, а дело его живет. Оно переселилось в меня, проросло сквозь годы и километры. Эстафета.
Вот так и живем. Переходящее знамя жизни всегда где-то с нами. Мы иногда не замечаем его, а оно рядом — в скрипе уключин, в запахе сосновой хвои, в памяти о тех, кто научил нас любить этот мир.
До устья Хопра я не дошел четыре километра. Пустяк. Завтра с утра, как только появится сеть, закажу по телефону билеты на автобус до Волгограда. А потом — еще порядка сорока километров мне предстоит пройти до станции. И я, конечно, их пройду. Дорога домой — лучший допинг, она придает сил.
Что еще хочется отметить? А вот что хочется… не отметить. Технология дикарского туризма, коим я сейчас вплотную и занимаюсь, мною освоена. Я это доказал — себе, реке, ветру. Восемь дней в автономном режиме, без единой осечки. И вот эта освоенность, эта уверенность в каждом движении и делает свое дело: прежний туризм, мне иногда представляется, как бы уже наскучил. Пройденный этап. Я меняюсь, и меняются мои отношения к привычным вещам. Возможно, мне стоит задуматься над сказанным и изобрести в аспекте туризма что-то новенькое для себя. Старая идея освоена — да здравствует идея новая!
Я подумаю. Я обязательно придумаю что-нибудь и в этой области. Мысли уже бродят, складываются в причудливые конструкции. Я уже создаю гибрид, например, туризм плюс писательство. Мой писательский кабинет на сплаве. Днем — гребля, физический труд, очищающий разум. Вечером, у костра или просто на берегу, — ноутбук или блокнот. Впечатления, еще горячие, не остывшие, тут же ложатся на бумагу, превращаясь в строки. Это, вероятно, и есть робкая попытка создания чего-то свеженького для себя.
Гениально. А то. Все гениальное просто. И я это доказываю снова и снова.
— Правда, мой друг ИИ? — спрашиваю я вполголоса у своего смартфона, лежащего на гермомешке.
Экран темен. Молчит. Это оттого, что тут нет интернета. А то бы наш Иван Иваныч — так я в шутку зову своего нейросетевого помощника — непременно сказал нечто ИИ-умное. Что-нибудь вроде: «Синтез разнородных дисциплин часто приводит к синергетическому эффекту и инновационным прорывам. Ваша гипотеза имеет высокий потенциал».
Смейтесь, смейтесь, а технический прогресс все равно впереди планеты всей. Потому что в нем заключены интеллекты тысяч лучших людей. А может, уже и миллионов. ИИ — это концентрат лучшего, что у человечества уже есть. Дистиллированная мудрость, доступная по щелчку пальцев.
Я лежу, глядя на первые, самые яркие звезды, проступившие на потемневшем бархате неба. Река тихо шепчет у подножия обрыва, убаюкивает. Вдалеке ухает филин. И в этой первозданной тишине я чувствую не одиночество, а полноту. Полноту от пройденного пути, от памяти о друге, от новых идей, рождающихся прямо здесь, на этом клочке песка.
Знамя подхвачено. Эстафета продолжается. И где-то там, за поворотом реки и за горизонтом, меня ждет новый маршрут. И, возможно, новая книга.
2.
А завтра будет дорога. Сначала водная, потом асфальтовая. Возвращение в цивилизацию всегда немного шокирует. После недельной тишины, где самыми громкими звуками были крик чайки да плеск весла, гул города кажется оглушительным, навязчивым. Люди, спешащие по своим делам, с озабоченными лицами, не замечающие неба над головой. Поначалу это раздражает, потом привыкаешь, втягиваешься в общий ритм и сам становишься таким же. Но где-то внутри, под слоем городской суеты, остается тихий плеск хопёрской воды. Этот внутренний камертон, который не дает окончательно оглохнуть.
Мысль о писательстве не отпускает. Ведь это и есть способ сохранить этот камертон, поделиться им. Юра Пустовалов делился своим миром у костра, через рассказы и байки, через молчаливое понимание. Его «дело» — это не просто умение ставить палатку. Это умение видеть. Видеть красоту в изгибе реки, мудрость в старом дереве, историю в обкатанном камне. А я могу облечь это увиденное в слова. Получается, мой гибрид «туризм-писательство» — это не просто причуда, а прямое продолжение той самой эстафеты. Юра передал мне знамя-взгляд, а я несу его дальше, превращая в знамя-слово.
Забавно, как здесь, вдали от всего, мысли становятся ясными и четкими. Городской информационный шум забивает все каналы, не дает сосредоточиться. А тут — вакуум. И в этом вакууме рождаются самые чистые идеи. Может, в этом и есть главный смысл таких вот «дикарских» вылазок? Не просто доказать себе, что ты можешь выжить, а дать себе возможность услышать самого себя. Очистить жесткий диск сознания от мусорных файлов, чтобы освободить место для чего-то действительно важного.
Я переворачиваюсь на другой бок, подминая под щеку гермомешок. Песок под спальником еще хранит дневное тепло. С другого берега доносится тонкий, едва уловимый запах дыма. Значит, я не один на реке. Где-то там, за излучиной, такой же бродяга, как и я, сидит у своего маленького огня, смотрит на те же звезды и, возможно, думает о чем-то своем, но очень похожем. Мы не знакомы, но в этот момент мы — братья по реке, по небу, по этому огромному, молчаливому миру.
И это чувство общности, неявной, но несомненной, успокаивает лучше любой колыбельной. Я закрываю глаза. Завтрашние сорок километров уже не кажутся таким уж большим расстоянием. Это просто последний абзац главы, которую я почти дописал. А впереди — новая, еще не начатая. И это, пожалуй, самое лучшее чувство на свете. Чувство чистого листа.
ФАКТ
И все-таки этот туризм, каким я здесь занимаюсь, можно назвать дикарским. Он требует определенных навыков, и эти навыки у меня есть. Я их формировал издавна, и я их развил. Я адаптирован к такого рода непредвиденностям и неприятностям, которые вероятны в этом стиле путешествия.
Сегодняшняя непредвиденность – стена дождя, обрушившаяся на лес с яростью ветхозаветного потопа. Тропа, еще час назад бывшая просто влажной землей, превратилась в скользкое глиняное месиво. Вода хлестала по лицу, проникала за воротник штормовки, стекала ледяными ручьями по спине. Ноги вязли, каждый шаг требовал усилия.
Я остановился под раскидистой елью, чьи лапы хоть немного сдерживали натиск стихии. Скинул рюкзак, привычным движением достал флягу. Глоток обжигающего чая с имбирем – и мир снова обретает четкость. Холод отступает, сменяясь внутренним жаром.
Но у большинства людей такой адаптации (психологической в первую очередь) нет. Я видел их на базе, откуда стартовал утром. Чистенькие, в модной треккинговой одежде с иголочки, они сбились в кучку у камина, с ужасом глядя в окно. «Какой кошмар, – щебетала одна девица, кутаясь в плед, – наш поход отменяется?» Ее спутник, крепкий на вид парень, кивал с облегчением. Для них дождь – это конец приключения. Для меня – его неотъемлемая часть. Проверка.
И потому они на меня смотрят как на оригинала. Когда я, проверяя снаряжение, спокойно сказал администратору, что выхожу на маршрут по графику, на меня уставились все. В их глазах читалось недоумение, смешанное с плохо скрытым восхищением и толикой жалости. «Сумасшедший», – прошептал кто-то. Я лишь усмехнулся. Сами же они не готовы. Вот и ответ, в чем разница между нами.
Я могу – и мне интересно продолжать отрабатывать свои уникальные способности. Каждый хруст ветки под ногой, каждый порыв ветра, несущий запах мокрой хвои и озона, – это диалог. Я читаю лес, как открытую книгу. Вот след кабана, свежий. Значит, нужно быть начеку. А вот эта россыпь камней – верный признак близкого ручья, где можно пополнить запасы воды. Мои чувства обострены до предела. Я не просто иду сквозь природу, я становлюсь ею.
Я чувствую себя киногероем. Рэмбо. Не тем, что с пулеметом наперевес, а тем, первым, из «Первой крови». Тем, кто мог выжить в лесу, используя лишь нож и смекалку. Кто был частью этого дикого мира, а не его испуганным гостем. А люди так не чувствуют себя в полудикой природе. Они боятся тишины, боятся темноты, боятся остаться наедине с собой. Так что я оригинал, да еще какой.
Вот и весь сказ про ГенСема и его писательский кабинет (додумался ж до такого!). Мой «кабинет» – это весь этот лес. Мой письменный стол – поваленное дерево. Мои чернила – смола на пальцах и грязь под ногтями. А мои истории – это не буквы на бумаге. Это пройденные километры, ночи под звездами, вкус родниковой воды и удовлетворение от преодоления.
Много вы видели таких экспериментаторов? Их мало. Да много таких и не нужно. Оригиналы на то они и оригиналы, что в количественной массе они единичные. Я один из них.
Дождь начал стихать, переходя в упрямую, мелкую изморось. Небо на западе посветлело. Скоро закат. Я закинул рюкзак на плечи. Ремень привычно лег, став продолжением тела. Впереди еще пара километров до старой охотничьей заимки, где я планировал заночевать. Там будет сухо, будет огонь и тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и дыханием леса.
И это без ложной скромности. Просто констатация. Просто факт.
Я – факт.
Сам себя таким сделал, теперь только поддерживаю этот статус. Такая моя роль.
Я шагнул из-под елового укрытия обратно на тропу. Глина чавкнула под ботинком, приветствуя. Лес ждал. И я шел ему навстречу. Один. И абсолютно на своем месте.
ПОНЕДЕЛЬНИК
Я стою на берегу, и город Серафимович смотрит на меня с той стороны Дона, как старый, беззубый знакомый. Когда-то это место было нашим с НЕЙ. Нашим тайным причалом, где время текло медленнее, а слова были не нужны. Теперь я один, и место изменилось до неузнаваемости. Оно предало меня, как и все остальное.
Недавно здесь гуляли МЧСники. Праздновали что-то свое, казенное. И, как водится у людей в форме, приложили руки. Выкосили траву под корень, оставив желтые, мертвые проплешины. Земля, лишенная своей дикой, зеленой шерсти, выглядит оскальпированной и беззащитной. Апофеозом их «благоустройства» стала импровизированная кибитка – уродливое чудовище из синего тента и кривых палок. Страшная, как смертный грех.
Словно этого было мало, перед моим приходом здесь прошло стадо. Коровы, эти безмозглые фабрики по переработке травы в дерьмо, завершили начатое спасателями. Весь берег, каждый клочок земли, где мы когда-то лежали, глядя в небо, теперь усеян их лепешками. Свежими, еще парящими на солнце, и старыми, уже вросшими в почву. Горе матери и обосранные дети – точнее не скажешь.
Эстетика? Нет, не слышали. У деревенских с ней всегда было туго. Эти навесы, эти кибитки… Я видел их сотни на Хопре. Плывешь на лодке, а по берегам – выставка убожества. Каждый местный рыбак, озабоченный своими рыбьими нуждами, лепит из говна и палок защиту от солнца и дождя. И получается хрен знает что. Смотришь на эти говнопроизведения, и к горлу подкатывает тошнота. Руки бы оторвать за такие художества, да некому. А мне некогда.
И вот теперь это уродство добралось и сюда, на наше место. МЧСники постарались, коровы подмогли. Все смешалось в одну кучу. И эта куча до боли напоминает коровью лепешку. Захотелось блевануть – вот, пожалуйста, декорации подходящие.
На Хопре я ни разу не видел лодочников в спасжилетах. И это правильно, это естественно. Человек не идиот. Когда вода ледяная или река несется в половодье, он сам, без всяких указов, наденет на себя этот оранжевый пузырь. Сам подстрахуется.
Но когда это закреплено Законом, все меняется. Человек без всякой надобности начинает переживать по этому идиотскому поводу. И я целиком на стороне нарушителей. Кому, по-правде говоря, есть дело, когда я утону? Да всем насрать. Глубоко и основательно. Но спасжилет ты КУПИ. И носи.
Ключевое слово здесь – «купи». Ценность моей жизни в этой схеме не рассматривается. Вот эта подлая, гнилая подоплека в Законе и бесит. Кому-то очень нужно ПРОДАТЬ партию жилетов, и тут же начинается лицемерная «забота» о человеке. А на деле – всем насрать. Всем. Насрать.
Так и пропишите в своем Законе, твари: «НАМ ВСЕМ НА ТЕБЯ НАСРАТЬ, НО ЖИЛЕТ КУПИ». Это была бы честность. А так – лишь видимость заботы за мой же счет. Позаботились – и тут же залезли в мой карман. Одна сплошная имитация, и от нее тошнит еще сильнее, чем от коровьего дерьма. Противно, когда тебя держат за последнего дурня.
Поэтому я давно и основательно насрал на их тезисы социализации. Они двуличные, фальшивые, мне такие не надобно.
С нашим государством нужно жить дистанционно. Держаться на безопасном расстоянии, не вступать в его грязные игры. Всегда помнить: игра с государством для человека – это игра в одни ворота. Она всегда в убыток. Так устроена система. Система «Ниппель»: туда дуй, а оттуда – хрен. Односторонний процесс.
Поэтому семь раз отмерь, прежде чем вступать с ним в любые практические отношения. А лучше – вообще держись подальше от этой отечественной системы.
Я отвернулся от изуродованного берега и пошел прочь. Дон молча катил свои воды. Ему, в отличие от людей, было на все насрать по-настоящему, величественно и честно.
УТРО ВЫДАЛОСЬ ПРОХЛАДНЫМ
Ночь — и того хуже, холодная, собачья. Снов не наблюдалось, да и какие тут сны, когда вся энергия уходит на борьбу с замерзанием. Каждый час просыпаешься, подтягиваешь спальник к самому носу, сворачиваешься в позу эмбриона и молишься, чтобы это чертово светило поскорее выкатилось на небо.
И вот оно, солнышко. Робкое, утреннее, но уже всесильное. Пробилось сквозь тонкую ткань палатки, и вместе с его лучами пришло долгожданное, блаженное тепло. Я расслабился, растекся по коврику, готовый снова провалиться в сладкую дрему, добрать то, что украл ночной холод.
Но понежиться, полежать в тепле не дал один дебил.
А то, что все рыбаки — дебилы, я уже не сомневаюсь. Это какая-то отдельная, генетически выведенная порода людей. Он встал прямо перед моей палаткой. Не в десяти метрах, не в двадцати. Прямо напротив входа. Сначала гремел веслами, будто пытался разбудить не только меня, но и всех сомов на дне Дона. Потом начал разбрасывать свою вонючую подкормку, швыряя ее горстями с таким видом, будто сеет разумное, доброе, вечное. Затем принялся плюхать блеснами. Плюх. Плюх. Плюх. Что-то там еще шебуршился в своей резиновой лодке. Я лежу в этой хрупкой утренней дреме, а это чмо шебуршит.
Ну ты видишь же палатку, идиот! Видишь! Ну отойди ты метров на сто ниже или выше по реке, что ж ты свою лодку мне под задницу прям поставил? Дебил… И рыба его сраная, костлявая.
Солнце пригревало все сильнее, но вместе с теплом росло и раздражение. Этот дебил на якоре напротив меня лишал всякой свободы. Ни посрать не отойти в кусты, ни поссать по-человечески. Да и вообще, на его тупую, сосредоточенную рожу смотреть с утречка — то еще удовольствие. Когда уж они этой рыбой своей обожрутся? Думаю, никогда. Это такая специальная порода — мешать туристам. Как агенты ФСБ, переодетые под коров. Кстати, о коровах. Возможно, это они и засрали весь пляж, где я сейчас пишу, своими лепешками. Когда шпионы нервничают, они испражняются. Логично.
Тут у этого дебила зазвенел телефон. Мелодия — какой-то рингтон из нулевых, от которого уши в трубочку сворачиваются. Он начал вести переговоры с «центром». Голос у него был громкий, уверенный, будто он не о клеве докладывал, а о запуске баллистической ракеты.
— Да, клюет помаленьку… Не, на червя не берет… Ага, на опарыша… Ты где стоишь? Понял…
Я вылез из палатки, щурясь на солнце и на его сияющую от усердия лысину. Пора варить завтрак. Чай и последняя порция легкорастворимой гречневой каши. Пока вода в котелке закипала, дебил вдруг снялся с якоря. Решил, видимо, сменить дислокацию. И погреб против течения. О, у него еще и мотора нет! Точно дебил, еще и в квадрате. Он отгреб против сильного течения метров десять, пыхтя и краснея. Устал. И бросил это безнадежное занятие, снова швырнув якорь в воду. Короче, не скучно.
На том берегу, в деревне, заистерила чья-то собака. Визг стоял такой, словно ей наступили на яйца. Что ж, и такое бывает. Вчера я наблюдал другую сцену. Одна собака, пока ее хозяйка самозабвенно купалась в Дону, нашла свежую коровью лепешку и от души в ней извалялась. Как ее потом ругала хозяйка! Как укоряла! «Ну что ж ты за свинья такая, а, Рекс? Ну вот что мне с тобой делать?!» Затем она долго и ожесточенно отмывала своего питомца в реке, все причитая и причитая. Собака слушала ее молча, с видом глубокого раскаяния. Вероятно, обдумывала план следующей диверсии.
Гречка заварилась. Безвкусная, склизкая дрянь. Недоев, я швырнул остатки в реку. Эй, дебил, мог бы и приплатить за проявленную инициативу и за халявную подкормку! Но дебил был занят своей костлявой рыбой. Он как раз вытащил какую-то мелкую серебристую хрень и с видом победителя снимал ее с крючка.
Собака на том берегу перестала истерить — теперь она на кого-то ожесточенно брехала. Деревня просыпалась. Заработали бензопилы, вгрызаясь в дерево с противным визгом. Это мои последние моменты напротив Серафимовича.
Скоро я соберу палатку, уложу в рюкзак все свои пожитки. Переправлюсь через эту ядреную реку. А затем сяду на автобус и устремлюсь в Волгоград. Город-герой. Подальше от дебилов, собак, коровьих лепешек и утреннего шебуршания. Хотя… кто знает, какие дебилы ждут меня там?
СОЛНЕЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК НА АВТОВОКЗАЛЕ
Сижу. Уже не на пляже, а на автовокзале. Билет в кармане, под навесом легкий ветерок, Серафимович как на ладони, автобус через час.
Славное вышло путешествие Урюпинск – Серафимович. Километров эдак под 300 вышло, если учесть все изгибы рек, петли, меандры. Крутой я чувак. На пердячем пару, считай, прополз на руках эти километры. Но ведь я прополз. А мне 73.
Интересно, когда мне стукнет 80, смогу преодолеть эти же водяные километры и миллилитры? Последнее слово – шутка. А водки у меня, как известно, с собой не было. Ну, в первый день, оно конечно. Дурацкий первый день. Первые дни все дурацкие. Первые дни лучше на «растворители» проходить: как на автопилоте, ничего нет рассудочного – чистый автопилотизм на спирту. Ладно, закрыли грязную тему, выяснили, что я не алкаш конченный и на том спасибо. Алкаш бы на этом маршруте кончился. А я не алкаш. Я – путешественник. Старый, кряхтящий, но путешественник.
Мысли лениво ворочаются в голове, как сомы в омуте. Вспоминаю тех агентов ФСБ, ну, которые под коров косили. Работа у них трудна: походи весь день в коровьем «костюмчике». Наверное, зарплата у них грандиозная. Иначе на такой опасной работенке не стали бы ударно трудиться. Я их заметил на третий день. Две буренки, подозрительно статичные, стояли у кромки воды и смотрели на меня немигающими стеклянными глазами. Я им даже рукой помахал. Одна, кажется, кивнула в ответ. Или это мне от солнца напекло. Наверное, проверяли, не шпион ли я, не закладываю ли чего по берегам Хопра. А я что? Я просто старик в байдарке. Самый безобидный объект для наблюдения. Надеюсь, в отчете так и написали: «Объект 73, подозрений не вызывает, гребет медленно, но упорно. Любит гречку».
Под навесом на ветерке даже прохладно, пойду на солнышко. Я человек солнца. Есть еще люди дождя. Но я – солнечный. Не в смысле, что я с признаками дауна, а в смысле пляжного мальчика. Пляж и солнце – мое, мое!
Выхожу из-под козырька и сажусь на раскаленную бетонную скамейку. Тепло проникает сквозь тонкие штаны, приятно греет старые кости. Вот оно, счастье. Просто сидеть, щуриться на солнце и знать, что ты это сделал.
Понравилась особо моя особенность к адаптации в сложных ситуациях. Например, вчера. Я поставил в итоге свой лагерь на таком склоне, в таких минималистских условиях, а получилось ништячно, для меня комфортно. Из ничего я создал себе условия. Коряга стала вешалкой, плоский камень – столом, а из двух веток и куска брезента получился отличный ветрозащитный экран. И горжусь такими навыками адаптирования. Прямо выживальщик (хоть я такое слово и не люблю). И спал крепко, пока один дебил мне всё не подосрал.
Я про рыбачка. Этого идиота, который поставил в 4 утра свою сраную «Казанку» под самую мою палатку. Идиот. Рыбак. Местный рыболюб. С рыбьими мозгами.
Я проснулся от металлического скрежета и плеска воды. Выглянул из палатки – метрах в пяти от берега, прямо напротив моего скромного жилища, стоит лодка. В ней сидит мужик в камуфляже и методично забрасывает спиннинг, целясь аккурат под мой берег. Каждый заброс сопровождался громким «вж-ж-жик», а каждое вытягивание лески – недовольным кряхтением.
Думается, причина его поведения в том, что он это место давно прикормил. Ну как же! «Я это место прикармливал 20 лет, а какой-то турист влез в мое законное прикормленное пространство!» Очевидно, он так и мыслил. Мыслитель местный. Долбоёб.
Я молча наблюдал минут десять. Он меня демонстративно игнорировал. Тогда я вылез из палатки, потянулся с громким хрустом и, глядя прямо на него, начал делать зарядку. Приседания, махи руками, наклоны. Потом подошел к самой воде, набрал в ладони воды и с громким фырканьем умылся. Ноль реакции. Этот рыцарь прикормки был непоколебим.
Тогда я пошел на крайние меры. Я запел. Громко, безбожно фальшивя, затянул первое, что пришло в голову: «Выходила на берег Катюша-а-а…».
Вот тут он не выдержал. Медленно повернул голову, смерил меня взглядом, полным вселенской скорби и ненависти, и процедил сквозь зубы:
– Дед, ты бы хоть рыбу не распугивал.
– А ты бы, мил человек, людей по утрам не будил, – миролюбиво ответил я, продолжая вокальные упражнения. – Тут, знаешь ли, не филиал консерватории.
Он что-то злобно буркнул, дернул свой спиннинг, с силой крутанул катушку и, заведя мотор, с недовольным тарахтением отчалил. Я проводил его взглядом и победно улыбнулся. Мой склон. Мое утро.
На автовокзале объявляют посадку на мой рейс. Поднимаюсь, отряхиваю штаны. В плече ноет, спина гудит, но на душе – покой. Я прошел свой путь. Я победил реку, собственный возраст и одного конкретного рыбака.
Глава 2
ЛАБОРАТОРИЯ ДУШИ
Зарисовки
КЛАВИШИ СТИХЛИ
Последний щелчок потонул в густой, почти осязаемой тишине комнаты. Пальцы замерли над клавиатурой, словно пианист, взявший финальный аккорд и ждущий, пока его эхо растворится в зале. Но зала не было. Была только комната, заваленная черновиками, исчерканными листами и пустыми кофейными кружками — немыми свидетелями долгой, изнурительной осады.
Я смотрел на экран. На последнюю точку в последнем предложении.
«…и только тогда он понял, что путь домой был не дорогой, а самим путешествием».
Точка.
Всё.
Воздух в легких кончился. Я сделал судорожный вдох, и вместе с кислородом в меня хлынуло осознание. Оно было похоже на ледяную волну, которая сбивает с ног, а потом, отхлынув, оставляет тебя на берегу, мокрого, дрожащего, но живого. До смешного, до невозможности живого.
Я медленно откинулся на спинку скрипучего кресла. Взгляд скользнул по стопке книг на полке — чужих книг. Великих, гениальных, просто хороших. Они были моими учителями, моими соперниками, моими маяками во тьме. А теперь… теперь рядом с ними появится еще одна. Моя.
Это было похоже на покорение вершины. Не той, что на картинках в журналах, с идеальным снегом и флагами. А настоящей. Той, к которой ты ползешь месяцами, сбивая в кровь пальцы, задыхаясь от разреженного воздуха, проклиная тот день, когда решил начать подъем. Той, где каждый шаг — это борьба с самим собой, со своим отчаянием, со своим желанием все бросить и скатиться вниз, в теплую, уютную долину посредственности.
И вот ты на пике. Ветер бьет в лицо, вокруг — только облака и бесконечное небо. И ты один. Один на один с этим чувством.
Я схватил телефон. Пальцы дрожали, промахиваясь по кнопкам. Нашел нужный контакт. Гудки. Длинные, мучительные.
— Алло? — раздался сонный голос на том конце.
Я молчал, пытаясь собрать мысли в слова. Но слова не находились. Было только одно. Громадное, всепоглощающее.
— Я сделал это, — выдохнул я. Голос был хриплым, чужим. — Прикинь.
На том конце провода помолчали.
— Что сделал? Который час?
— Книгу. Я… я закончил.
Я сказал это и сам себе не поверил. Произнес вслух, и нематериальная идея, жившая месяцами только в моей голове, вдруг обрела вес. Дух перетек в материю. Сначала было слово, мысль, мечта. Потом — тысячи слов, напечатанных на экране. А теперь — Книга.
ЭТО.
Вот оно. То самое чувство. Первая вершина. Невероятная, единственная в своем роде. Я знал, что будет вторая. Она будет уже другой. Путь будет знакомым, тропа — протоптанной. Я буду знать, где ждать осыпи, а где можно перевести дух. Это будет уже по накатанной.
А третья? Третья станет почти рутиной. Я выработаю алгоритм. Буду знать, сколько чашек кофе нужно для одной главы, в какое время суток лучше пишется диалог, а в какое — описание. Четвертая книга станет чистой рутиной. Пятая — тоже. И тогда, наверное, я пойму, что пора завязывать. Искать новую гору, новую, нехоженую тропу, что-то свежее, что снова заставит сбивать пальцы в кровь.
Так и будет. Это мое маленькое пророчество. И я не боюсь его. Потому что пророком быть не так уж и сложно, когда ты сам творишь свое будущее. Загаданные желания материализуются, если вложить в них достаточно пота и бессонных ночей.
Чудес не бывает. Да и кому они нужны, эти чудеса? Мне — нет. Мне нужно вот это. Ощущение твердой почвы под ногами после долгого подъема. Тяжесть в мышцах. И тихий, торжествующий шепот внутри, который заглушает все сомнения:
«Я сделал это».
ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД ВООБРАЖЕНИЯ
Сексуальные фантазии. Зачем они, казалось бы, человеку?
Я сижу в полумраке своей комнаты, за окном шумит ночной город, а в моей голове — карнавал образов, от которых бросает то в жар, то в холод. Карнавал, на который никому нет билета, кроме меня. И слава богу. Потому что если бы кто-то увидел, что творится за кулисами моего сознания, меня бы сочли в лучшем случае извращенцем, в худшем — безумцем.
А ведь зачем-то они нам, людям, даны. Этот внутренний театр, где ты и режиссер, и главный актер, и единственный зритель. Порой нафантазируешь такие нереальные картинки, такой изврат, что становится стыдно перед самим собой. Стыдно поделиться с кем-то, потому что это за пределами морально-нравственных норм. Тех самых норм, которые вбивали в голову с детства: «это хорошо», «это плохо», «так нельзя».
Интересно, у старика Фрейда есть ответы? Возможно, и есть. Что-нибудь про подавленные желания, Эдипов комплекс и вечную борьбу «Оно» и «Сверх-Я». Да только вряд ли его «наука» меня устроит. Слишком просто, слишком механистично. Свести всю сложность человеческой души к детским травмам и животным инстинктам? Увольте. Мои фантазии кажутся мне чем-то большим, чем просто сбоем в программе.
И все же… За пределами нравственных норм. В этой фразе есть какая-то гипнотическая притягательность. Словно любопытство исследователя, который стоит перед дверью с табличкой «Не входить! Смертельно опасно!». И чем грознее надпись, тем сильнее зудит в пальцах желание повернуть ручку. Не потому, что ты хочешь умереть. А потому, что хочешь знать — что там? Почему нельзя? Кто установил этот запрет и так ли он страшен на самом деле?
Человеческий ум ненасытен. Ему мало известного, понятного, разрешенного. Он жаждет исследовать границы. Кто-то делает это практически, становясь преступником или изгоем общества. Переступает черту в реальном мире и платит за это свободой, репутацией, порой и жизнью. Их любопытство разрушает.
Но что, если фантазия — это безопасный полигон для этого исследования? Лаборатория души, где можно смешивать самые едкие реактивы, не боясь взрыва.
Запрет, в общем-то, наложило сообщество. Это не божественный закон, высеченный в камне. Запрет — это среднестатистическое мнение какого-то большинства, договор о совместном проживании. Запрет — это из темы социализации. Что хорошо для одиночки, не всегда хорошо для сообщества из одиночек. Убей или будь убитым — отличная стратегия для выживания в дикой природе. Но попробуй построить на этом принцине город. Он развалится, не успев появиться.
Вот они и спорят, вечно в конфликте: природа биологическая и природа социальная. Одна шепчет: «Бери, доминируй, размножайся, не думай о последствиях». Другая строго говорит: «Соблюдай правила, будь вежлив, думай о других, иначе останешься один». У них разные качества. Разные задачи. Это объяснимо.
И все же фантазийная часть личности остается без объяснительного материала. Вот ведь какая незадача.
Она — ни то и ни другое. Она — пограничная зона, нейтральная территория, где встречаются эти два враждующих мира. Здесь мое первобытное «Я» может делать все, что ему вздумается, не причиняя вреда социальному «Я». Здесь я могу быть и монстром, и святым, и жертвой, и палачом. Я могу исследовать самые темные уголки своей натуры, не выпуская тьму наружу.
Может, в этом и есть их смысл? Быть предохранительным клапаном. Сбрасывать пар, который копится от постоянного давления социальных норм. Позволять нашему внутреннему зверю выходить на охоту в безопасных джунглях воображения, чтобы в реальном мире он сидел смирно и не бросался на людей.
Я закрываю глаза. Картинки возвращаются. Яркие, запретные, будоражащие. Они — не руководство к действию. Они — карта моей собственной неизведанной территории. И пока я единственный, кто видит эту карту, я в безопасности. И, возможно, именно благодаря этому ночному карнавалу, завтра днем я снова смогу быть обычным, нормальным, социальным человеком.
А ночью… Ночью я снова открою дверь с табличкой «Не входить». Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы знать.
ДНЕВНИК ИЗ СОСНОВОГО ДОМИКА
Запись первая. Прибытие.
Ну вот я и здесь. Ключ повернулся в замке с натужным скрипом, будто старик кряхтит, разгибая спину. Дверь поддалась, впустив меня в прохладный, пахнущий смолой и пылью полумрак. «Писательский кабинет» — так я назвал это место, когда описывал его друзьям. Звучало солидно, почти по-хэмингуэевски. А на деле — просто домик на краю леса, снятый на последние деньги в отчаянной попытке сбежать от самого себя и заставить музу работать по расписанию.
Стол у окна. Окно смотрит на сосны. Сосны молчат. Я тоже молчу. Распаковал ноутбук, положил рядом стопку чистой бумаги, поставил стакан с идеально заточенными карандашами. Ритуал соблюден. Все атрибуты на месте. Можно начинать творить.
Я сидел так час. Потом второй. Солнце медленно ползло по небу, меняя тени на дощатом полу. Я написал ровно одно предложение: «Ветер качал верхушки сосен». Потом стер его. Банально.
Запись третья. Имитация.
Пишется мне здесь плохо, можно сказать, вообще не пишется. Получается обыкновенный путевой дневник, фиксация собственного бессилия. Утром я завариваю кофе в старой турке, выхожу на крыльцо и смотрю, как туман цепляется за ветки. Я думаю: «Вот он, идеальный момент. Сейчас придет образ, метафора, строчка». Ничего не приходит. Приходят только комары.
Идея писательского кабинета — идейка тухлая, так, баловство на тему литературного псевдотворчества. Я играю в писателя. Я ношу клетчатую рубашку, небрит и задумчив. Я хожу по лесу, подбираю шишки и рассматриваю узоры на коре. Я веду себя так, как, по моему мнению, должен вести себя человек, создающий великий роман. Но за всем этим — пустота. Так литература не делается. Она не рождается из декораций.
Я обманул всех, и в первую очередь себя. Думал, что если создать идеальные условия, то текст польется сам собой. Но текст — это не вода из крана. Его нельзя просто «включить». Он рождается из боли, из хаоса городской жизни, из случайных разговоров в метро, из бессонных ночей, когда ты ворочаешься и не можешь отделаться от навязчивой мысли. А здесь… здесь слишком тихо. Тишина давит, обнажая мою собственную внутреннюю пустоту.
Запись седьмая. Признание.
Это моя очередная выдумка, от которой разумнее отказаться. Как и от десятка других до этого. Я вспоминаю, как пытался стать художником, потом музыкантом, потом фотографом. Каждый раз я с энтузиазмом обставлял сцену: покупал лучшие краски, самую дорогую гитару, навороченный фотоаппарат. И каждый раз все заканчивалось одинаково. Инструменты пылились в углу, а я оставался ни с чем, разочарованный в очередной своей роли.
Писательство — оно иначе делается. Оно не в тишине соснового бора и не в скрипе пера по бумаге. Оно в тебе. Либо есть, либо нет. Оно — это когда ты не можешь не писать. Когда слова рвутся наружу, даже если ты сидишь в переполненном вагоне электрички или в очереди к врачу. Когда история живет в твоей голове своей жизнью, и твоя единственная задача — успеть ее записать.
А я… я просто пытаюсь ее выдумать. Вымучить. Сконструировать. И от этого чувствую себя самозванцем.
Запись последняя. Возвращение.
Билет на утренний автобус уже в кармане. Вещи собраны. Ноутбук снова в сумке, так и не сохранив ни одного файла, кроме этого дневника. Карандаши остались такими же острыми.
Я смотрю на опустевший стол, на окно, за которым все так же молчаливо стоят сосны. Провал? Да, наверное. Но почему-то на душе легко. Словно я сбросил тяжелый, неудобный костюм, который пытался носить. Костюм «Писателя».
Вот вернусь и решу: кто я. Может, я просто человек, который любит рассказывать истории друзьям за кружкой пива. Может, я редактор, которому лучше править чужие тексты, чем создавать свои. А может, я вообще продавец в книжном, которому просто нравится быть рядом с книгами.
Я не знаю. Но я больше не хочу притворяться.
Вернусь и скажу, что я тот или не тот.
Я закрою за собой дверь, и ключ снова крякнет в замке, но на этот раз в его скрипе мне послышится не старческое ворчание, а облегченный вздох.
Вот вернусь и скажу. Себе. И этого будет достаточно.
ДРЕВНИЙ ИНСТИНКТ
Стекло аквариума было холодным. Антон прижался к нему лбом, чувствуя легкую вибрацию от работающего фильтра. Там, за стеклом, в своем маленьком, искусственном мире, плавала золотая рыбка. Одна. Он купил ее вчера, вместе с самым дорогим аквариумом, который смог найти в зоомагазине. Продавец, усатый жизнерадостный мужчина, долго распинался про грунт, растения и правильный корм. Антон кивал, делая вид, что слушает. Ему было все равно.
Он смотрел, как рыбка лениво шевелит плавниками, как ее безгубый рот открывается и закрывается в вечном, безмолвном крике.
«Ей не больно», — прошептал он, повторяя фразу, которую услышал от коллеги на работе. Они обсуждали выходные. Коллега, добродушный толстяк по имени Игорь, хвастался уловом. Показывал фотографии: вот он, сияющий, держит за жабры огромного сазана. У сазана из пасти торчит леска, а в остекленевшем глазу застыл весь ужас мира.
— А охоту я не понимаю, — говорил Игорь, листая фотки. — Зверушку жалко. Это ж варварство.
— А рыбу не жалко? — спросил тогда Антон.
— Да ладно тебе, это ж рыба! Ей не больно.
Антон смотрел на свою золотую рыбку. Он представил, как в ее маленький рот впивается тройник-крючок. Как острая сталь рвет нежную плоть. Как ее, трепыхающуюся, вытаскивают из родной стихии в чужой, ядовитый воздух. Как она задыхается, а ее убийца улыбается в камеру. Убил = удовлетворил. Убил + селфи = кайф.
Он отошел от аквариума и сел за компьютер. Лента новостей пестрела заголовками. Война. Убийства. Политика. Лицемерие. Все как обычно. Люди убивали друг друга, и это называлось «геополитическими интересами». Церковь благословляла тех, кто шел убивать. Общество называло их героями. Но если ты убьешь соседа из-за громкой музыки — ты маньяк и чудовище. Табу.
Антон запутался.
Так когда можно убивать, а когда нельзя?
То есть, в принципе, убивать можно. Но не можно.
Он открыл новую вкладку. «Как записаться добровольцем». Сайты, анкеты, телефоны. Все просто. Государство само давало тебе разрешение. Оно говорило: «Вот эти — плохие. Их можно. Иди и убей. Мы тебе за это еще и заплатим. И назовем героем».
Внутри что-то шевельнулось. Теплое, темное, древнее. Инстинкт. Тот самый, о котором так любят говорить охотники и рыболовы. Инстинкт добытчика. Инстинкт хищника. Ему вдруг отчаянно захотелось кого-то прикончить. Не рыбу. Рыбу было жалко. Ее молчаливая агония казалась слишком унизительной. Хотелось чего-то… равного. Того, кто может дать сдачи. Того, чья смерть будет иметь значение.
«Зачем без надобности лишать кого-то его единственной жизни?» — этот вопрос бился в его голове, как птица о стекло. А потом приходил ответ, простой и страшный: «Потому что хочется».
Хочется почувствовать себя живым на фоне чужой смерти. Хочется власти. Хочется удовлетворения.
Он снова посмотрел на золотую рыбку. Она безмятежно плавала в своем стеклянном гробу, не подозревая о мире за его пределами. О мире, где убийство — это просто вопрос правильного оформления документов.
Антон закрыл вкладку с анкетой. Он встал, подошел к входной двери и начал обуваться.
— Куда ты? — спросил он сам себя вслух.
Ответа не было. Но он знал.
Он шел в военкомат. Не из-за патриотизма. Не из-за денег. Не из-за идеологии. Он шел туда за лицензией. За официальным разрешением на то, чтобы выпустить своего внутреннего зверя. Того самого, которого веками цивилизация пыталась запереть в клетку морали и законов.
«Убивать нельзя», — стучало в висках.
А внутренний голос, древний и хриплый, отвечал с ухмылкой:
«…но если очень хочется, то можно».
Он вышел на улицу. Вечерний город сиял огнями, люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефону. Никто из них не знал, что рядом с ними идет человек, который только что понял самое страшное правило их мира и решил им воспользоваться. Он шел записываться на войну, чтобы наконец-то получить право на охоту. На настоящую охоту.
ЗА СЛОВАМИ
Старый Лингвист сидел в своем кресле, заваленном книгами, и смотрел в окно. Дождь смывал с города пыль и усталость, но не мог смыть слова. Слова, которые въелись в самую суть вещей, как ржавчина в металл.
К нему пришел молодой Ученик, горящий, нетерпеливый, с глазами, полными вопросов.
— Учитель, я не понимаю, — начал он, даже не присев. — Мы изучаем язык как систему, как структуру. Но чем больше я погружаюсь, тем больше вижу в нем… ложь.
Лингвист медленно повернул голову. Его взгляд был тяжелым, как старый словарь.
— Ложь — слишком простое слово, мой мальчик. Слишком прямое. Люди не любят прямых слов. Расскажи, что тебя тревожит.
— Я читал утренние газеты. И слушал новости. И говорил с людьми. Они говорят: «рыбалка». Красивое, спокойное слово. Удочка, река, тишина. Но ведь это убийство. Хладнокровное, методичное убийство рыбы. Мы протыкаем ей губу крючком, вытаскиваем из ее мира в наш, где она задыхается. Но мы говорим — «рыбалка».
Лингвист кивнул, не отрывая взгляда от мокрого стекла.
— Они говорят: «охота», — продолжал Ученик, его голос креп. — Благородное занятие, единение с природой, азарт. Но это выслеживание и убийство зверя. Засада, выстрел, кровь на траве. Но мы говорим — «охота».
— Продолжай, — тихо произнес старик.
— Они говорят: «срубить дерево». Будто это простое механическое действие. Взял топор, махнул раз, махнул два. Но ведь мы убиваем живое существо, которое росло десятилетиями, давало тень и кислород. Мы лишаем его жизни. Но мы говорим — «срубить».
Ученик замолчал, переводя дух. Его кулаки были сжаты.
— А самое страшное, Учитель… Самое страшное — это когда они говорят о людях. Массовое убийство людей. Тысячи разорванных тел, сожженные дома, осиротевшие дети. А они называют это «война». Или еще лучше — «защита отечества». «Оборона». «Спецоперация». «Принуждение к миру». Они прячут горы трупов за высокими, благородными словами. И чем больше трупов, тем выше и благороднее слова.
Он наконец сел в кресло напротив, обессиленный своим же монологом.
— Почему? Зачем мы это делаем?
Лингвист долго молчал. Дождь за окном превратился в тихую морось.
— Потому что человек — единственное существо, которое не может вынести правды о самом себе, — наконец сказал он. — Зверь убивает, потому что голоден. Он не ищет оправданий. Человек же убивает из страха, из жадности, из ненависти, из идеи. И чтобы не сойти с ума от ужаса содеянного, он придумал язык. Не для того, чтобы общаться, нет. Для этого хватило бы жестов и криков. Он придумал язык, чтобы прятаться.
Он взял с полки тяжелый, пыльный том.
— Мы создали слова-ширмы, слова-укрытия. «Рыбалка» — это ширма для нашей жестокости к малым тварям. «Охота» — для нашего первобытного инстинкта убийцы. «Срубить» — для нашего безразличия к молчаливой жизни. А «война»… о, «война» и ее синонимы — это самый большой и самый прочный занавес, который мы когда-либо создавали. За ним мы прячем нашу самую страшную тайну: мы способны на немыслимое зло, но отчаянно хотим верить в собственную добродетель.
Ученик смотрел на него, и в его глазах больше не было огня — только холодное понимание.
— Так что же нам делать? — прошептал он.
— Называть вещи своими именами, — ответил Лингвист. — Хотя бы для себя. Это единственное, что может сделать ученый. Говорить: не «рыбалка», а «убийство рыбы». Не «охота», а «убийство зверя». Не «война», а «массовое убийство людей».
Он посмотрел прямо в глаза Ученику.
— Это больно. Это страшно. Люди будут тебя ненавидеть, потому что ты срываешь их уютные занавески и заставляешь смотреть на голый, неприкрытый ужас их собственных поступков. Но это единственная работа, которая имеет смысл. Срывать слова-ширмы. Одно за другим. Пока за ними не останется ничего, кроме правды.
Дождь прекратился. Но в комнате, полной книг, еще долго висела тишина, тяжелая и плотная, как слово, которое еще не произнесли. Слово «убийство».
ХОЛСТ РЕВНОСТИ
Лео был художником до мозга костей. Для него мир состоял не из объектов, а из линий, теней и цветовых пятен. Его пальцы, вечно испачканные краской, видели больше, чем глаза. Его муза, его наваждение, его любовь — Анна — была для него не просто женщиной. Она была живым полотном, симфонией изгибов и полутонов, которую он писал и переписывал каждый день, как в своей мастерской, так и в своей голове.
Их близость была не просто сексом. Это был акт творения. Лежа в полумраке спальни, Лео не просто касался ее кожи. Он рисовал. В его воображении их тела сплетались в причудливые узоры, достойные фресок Сикстинской капеллы. Он представлял, как свет луны, пробиваясь сквозь жалюзи, ложится на ее плечи серебристыми мазками. Он видел ее волосы, разметавшиеся по подушке, как шторм темной туши на белоснежном листе. Эта «картинка» в его голове была настолько яркой, реальной и всепоглощающей, что реальность становилась лишь ее бледным отражением. Именно этот внутренний холст, а не физическое действие, доводил его до исступления, до дрожи в кончиках пальцев. Анна, чувствуя его одержимость, отдавалась этому искусству, становясь одновременно и моделью, и соавтором их общего шедевра.
Но у развитого воображения есть и темная сторона. Оно неразборчиво. Оно рисует не только экстаз, но и агонию.
Все началось с мелочи. Анна задержалась после работы. Обычная встреча с коллегами, о которой она предупредила. Но когда стрелки часов перевалили за полночь, а ее телефон не отвечал, в голове Лео начал прорастать ядовитый плющ.
Сначала это был лишь эскиз. Неясный, размытый. Анна смеется в шумном баре. Рядом с ней — мужская фигура. Просто силуэт.
Но его мозг художника не терпел пустоты. Он начал заполнять детали. Силуэт обрел лицо — это был Марк, ее новый коллега, о котором она пару раз упоминала. Слишком уж восторженно, как ему тогда показалось. Теперь этот восторг приобрел зловещий оттенок.
«Картинка» начала оживать.
Вот Марк кладет руку ей на плечо. Лео видел это так ясно, будто стоял рядом: его грубые, чужие пальцы на нежной коже Анны, там, где обычно лежала его собственная ладонь. Он чувствовал фактуру ее платья под его рукой.
Дальше — хуже. Воображение, как неуправляемый гений, начало писать свой самый мрачный этюд. Смех Анны стал кокетливым. Ее взгляд — томным. Бар растворился, сменившись тусклым светом такси. Их головы склонились друг к другу. Лео видел отблеск уличных фонарей в ее глазах, видел, как ее губы приоткрываются для поцелуя.
К тому моменту, как ключ в замке наконец повернулся, Лео уже не был в их квартире. Он был внутри своего кошмара, написанного маслом. Он стоял посреди мастерской, заляпанной краской, и смотрел на незаконченный портрет Анны. Ее улыбка на холсте казалась ему теперь лживой, насмешливой.
— Лео? Ты чего не спишь? — ее голос был уставшим, но счастливым. — Прости, телефон сел. Мы так засиделись, обсуждали новый проект.
Он медленно повернулся. Его взгляд был тяжелым, мутным, как скипидар, в котором он мыл кисти. В его глазах она могла бы увидеть отражение той самой «картинки»: ее в объятиях другого.
— Проект? — его голос был хриплым. — Интересный был проект?
— Да, очень! Марк такой умница, у него столько идей...
Имя. Он произнесла это имя. Это было все равно что добавить на готовую картину финальный, самый кровавый мазок. Логика, доводы, реальность — все это исчезло. Остался только холст в его голове, кричащий об измене.
— Не ври мне! — рявкнул он, и звук его голоса эхом отразился от стен мастерской.
Анна отшатнулась, испуганная этой внезапной, иррациональной яростью.
— Лео, что с тобой? О чем ты говоришь?
Но он ее не слышал. Он видел. Он видел, как руки Марка скользят по ее телу, как она запрокидывает голову... Каждая деталь была прорисована с мучительной точностью. Его воображение, которое дарило им обоим неземное наслаждение, теперь стало его палачом. И ее тоже.
— Я все знаю! — он схватил со стола мастихин — маленький металлический нож для смешивания красок. — Я видел! В твоих глазах, в твоей улыбке! Ты принесла его запах в мой дом!
Он шагнул к ней. В его глазах плескалось безумие. Это был не ее Лео, не творец, а разрушитель. Адекватность покинула его. Он был во власти своего творения, своей ужасающей картины.
— Лео, положи нож! Ты с ума сошел! — закричала Анна, пятясь к двери.
Но он уже был на другом уровне реальности. Он не видел перед собой испуганную жену. Он видел оживший образ предательства. И он хотел его уничтожить. Стереть с холста бытия, как неудачный набросок.
В этот момент он был опаснее любого уличного бандита. Потому что бандит видит реальность. А Лео видел лишь чудовищную, яркую, детализированную до последнего мазка «картинку» в своей голове. И эта картинка требовала крови.
СВЕЖИЙ ПИСАТЕЛЬСКИЙ ВОЗДУХ
Союз писателей… Надо бы через Н. разузнать, когда и где собираются эти литературные “педики”. Да навестить. Да подружиться наконец. А то я чувствую себя затворником. А в изоляции я многое теряю в своем неведении общей обстановки. Хочется немного общения с себе подобными личностями. Обдумываю сей вопрос — и вот-вот так и поступлю — выползу из своей затхлой норы на свежий писательский воздух. Хотя, сомневаюсь, что их воздух свежее моего. Но все-таки.
Глава 1. Звонок Н.
Телефонная трубка в руке казалась артефактом из прошлой жизни. Я уже лет сто никому не звонил первым, если дело не касалось прохудившейся трубы или сгоревшей проводки. Но тут случай особый. Экзистенциальный.
— Н.? — буркнул я, когда на том конце провода кто-то крякнул в ответ.
— Он самый. А это кто, позвольте? Голос знакомый, будто из глубин ада…
— Почти угадал. Из глубин творческого кризиса. Это я.
Н. издал звук, похожий на скрип несмазанной двери.
— Ба! Какие люди! Сам! Живой, значит? Я уж думал, ты окончательно мумифицировался среди своих рукописей. Что стряслось? Деньги нужны?
— Хуже, — вздохнул я. — Душа общения просит. Скажи-ка мне, друг ситный, где у вас тут рассадник графомании собирается? Союз ваш этот… писательский.
Наступила тишина. Такая густая, что, казалось, Н. переваривает не только информацию, но и свой обед.
— В Союз? Тебе? Зачем? Ты же их всех… э-э-э… недолюбливаешь. Мягко говоря.
— Пересмотрел взгляды. Решил приобщиться к культуре, так сказать. Выползти из берлоги. Так что, колешься? Когда и где?
— В четверг, — сдался Н. — В семь, в Доме Литераторов. Секция прозы. Будут обсуждать новый роман этого… ну, который про страдающего менеджера в мегаполисе пишет. Модно, говорят.
— Ясно. Страдания менеджера — это как раз то, чего мне не хватало для полного счастья. Буду.
Я повесил трубку, чувствуя себя так, будто только что записался добровольцем в экспедицию на Марс без обратного билета.
Глава 2. Рассадник
Дом Литераторов встретил меня запахом пыльных портьер, слабого кофе и завышенного самомнения. В небольшом зале, обитом деревянными панелями, уже сидело человек двадцать. Личности, как я и предполагал, были колоритные. Вот седовласый старец в твидовом пиджаке, явно считающий себя живым классиком. Вот дама бальзаковского возраста с трагическим выражением лица и брошью в виде лиры. А вот и молодежь — несколько юношей с горящими глазами и бородками, как у лесорубов, и пара девиц в очках, смотрящих на мир с интеллектуальным презрением.
Н., заметив меня у входа, помахал пухлой рукой и указал на свободный стул рядом с собой. Я проскользнул на место, стараясь не привлекать внимания.
— Гляди-ка, не струсил, — прошептал он. — Ну как тебе наш серпентарий?
— Атмосферно, — процедил я. — Воздух, как я и думал, не свежее моего. С нотками нафталина и нереализованных амбиций.
В этот момент на импровизированную сцену вышел тот самый автор романа про менеджера — худощавый тип в модном свитере с высоким горлом. Он начал читать отрывок. Я слушал про «экзистенциальную пустоту офисного планктона», «серый бетон консьюмеризма» и «поиск аутентичности в кофейнях третьей волны». Публика внимала с умными лицами, изредка кивая. Я же боролся с желанием громко зевнуть.
После чтения началось обсуждение.
— Глубоко! — изрекла дама с лирой. — Образ степлера как символ тщетности бытия — это гениально!
— А мне показалось, что автор слишком увлекается постмодернистской игрой, теряя нарративную целостность, — вставил бородатый юноша.
Они заспорили. Я слушал их, и странное чувство начало прорастать во мне. Да, они говорят банальности. Да, они напыщенны. Да, их «свежий писательский воздух» пахнет затхлостью. Но они… говорят. Они спорят о литературе, пусть и неумело. Они живые. Они в этом варятся, поддерживают друг в друге иллюзию значимости, и, может быть, именно это и не дает им окончательно сойти с ума в одиночестве.
Глава 3. Контакт
Когда официальная часть закончилась, все разбились на группки у кофейного автомата. Я стоял в стороне, чувствуя себя белой вороной на съезде черных дроздов. И уже собирался тихо ретироваться, как ко мне подошел тот самый седовласый «классик».
— Простите, мы не знакомы? — спросил он, поправляя пенсне. — Я вас раньше здесь не видел.
— Не удивительно, — ответил я. — Я затворник. Решил вот… проветриться.
— Похвально, похвально! — одобрительно кивнул он. — Изоляция губительна для творца. Нам нужно это… как его… опыление! Обмен идеями! Вот вы, например, над чем сейчас работаете, если не секрет?
Я на мгновение замялся. Рассказывать этому ходячему памятнику о своем романе про циничного патологоанатома, который ищет смысл жизни в мертвых телах?
— Пишу кое-что… о природе одиночества, — уклончиво ответил я.
Глаза старика загорелись.
— О! Вечная тема! Знаете, это мне напоминает одну мысль из моего последнего эссе…
И он начал говорить. Говорил долго, путано, но с таким искренним увлечением, что я, к своему удивлению, слушал. Потом подошел Н., притащил с собой бородатого юношу, который тут же начал доказывать мне преимущества нелинейного повествования. Дама с лирой поинтересовалась, не пишу ли я стихи.
Я отвечал им, спорил, даже пару раз пошутил. И не заметил, как пролетел час.
Когда я наконец вышел на улицу, в ночной город, я чувствовал странную усталость и… легкость. Да, их воздух был несвежим. Да, они были смешны в своем пафосе. Но они были «себе подобными». Такие же сумасшедшие, одержимые буквами и словами.
Я усмехнулся. Пожалуй, моя затхлая нора сегодня показалась мне чуточку более одинокой, чем обычно. И, черт возьми, в следующий четверг я, кажется, приду снова. Нужно же узнать, чем закончились страдания того несчастного менеджера. А может, и подружиться с кем-нибудь. Наконец.
АБСОЛЮТНОЕ ПРАВО АЛХИМИКА
Запись 01.
Пыль. Вот первое, что я ощущаю, разбирая старые материалы Люиса. Не та благородная пыль веков, что оседает на фолиантах в хранилищах, а мелкая, едкая пыль строительного мусора. Она скрипит на зубах, забивается в легкие. Его «старые материалы» — это нагромождение ментальных конструкций, собранных наспех из чего попало: обрывков чужих теорий, громких лозунгов, наукообразных терминов, склеенных пафосом и самолюбованием.
Я перечитываю его интервью, просматриваю записи лекций. Скука. Густая, вязкая, как болотная жижа. Вся эта его «философия», которую он с таким апломбом генерирует на публику, — не более чем ненаучная фантастика. Причем дурного пошиба. Он строит карточные домики из понятий, которые сам же и выдумал, а потом с восторгом первооткрывателя «доказывает» их состоятельность. Это вызывает не просто недоверие — это вызывает интеллектуальную брезгливость. Работать с такими текстами всерьез, анализировать их как философскую систему — неразумно. Это все равно что пытаться построить корабль из тумана.
Но.
Всегда есть это «но». Оно-то и не дает мне просто закрыть папку и выбросить ее в мусорный бак.
Я смотрю на эти тексты иначе. Не как на научный труд, а как на руду. Да, руда грязная, полная примесей и пустой породы. Но в ней есть жилы. Эти его «мыслительные вытяжки», эти концентрированные сгустки его эго, его страхов, его амбиций — они вполне пригодны для дальнейшей художественной трансформации.
Мысль, сперва робкая, теперь разрастается во мне, заполняя все пространство. Нужно просто перестать видеть в этом философию. Нужно увидеть в этом сырье. Взять все его высказывания, все его концепции — «квантовые скачки сознания», «информационные поля предков», «энергетические матрицы судьбы» — и переварить. Переплавить в нечто иное.
Я стану алхимиком. Я возьму его свинец и попробую выплавить из него золото. Не его золото, а свое.
Запись 02.
Я уже представляю, как это будет. Его «информационные поля» станут Шепчущим Лесом, где каждое дерево помнит истории тех, кто проходил мимо. Его «энергетические матрицы» превратятся в хрустальные города, парящие в небесах, чья архитектура меняется в зависимости от настроения жителей. А «квантовые скачки сознания»? О, это будут тропы между мирами, по которым смогут ходить лишь те, кто не боится потерять себя прежнего.
Я чувствую, как внутри разгорается огонь. Творческий, созидательный. Я уже не вижу перед собой скучные, напыщенные тексты. Я вижу материал. Глину.
И тут же, следом за восторгом, приходит холодная, отрезвляющая мысль. Люис. Что скажет он?
Разумеется, для него это станет обидой. Оскорблением. Он, который мнит себя Пророком нового времени, увидит, что его «священные тексты» взяли и превратили… в сказку. В детскую забаву. Он обвинит меня в профанации, в воровстве, в непонимании «глубинной сути». Его эго, раздутое до размеров дирижабля, не выдержит такого укола. Оно лопнет с оглушительным треском.
И пусть.
Пусть.
Я как автор имею на это право. Абсолютное право. Право брать из мира все, что цепляет мой взгляд, и преображать это силой своего воображения. Художник не спрашивает у горы разрешения, прежде чем написать ее пейзаж. Скульптор не просит прощения у камня, отсекая все лишнее. Мой материал — его слова, его идеи, его самообман. И я поступлю с ними так, как считаю нужным.
Запись 03.
Страх уходит. Сомнения тают. Я должен быть смелым. Творчество — это акт смелости. Это шаг в неизвестность без оглядки на чужое мнение, на возможное осуждение. Особенно на мнение того, кто послужил лишь невольным поставщиком сырья. Его роль в этом процессе закончена. Теперь начинается моя работа.
Я сажусь за стол. Открываю чистый документ. Рядом — распечатки его статей, испещренные моими пометками. Пыль все еще витает в воздухе, но теперь она кажется мне не мусором, а волшебной пыльцой, из которой рождаются новые миры.
Все. Решено.
Я настроился. Я готов.
Я превращу «философию» Люиса в сказочную действительность. И пусть он потом кричит, что я ничего не понял. Возможно, он будет прав. Я действительно ничего не понял в его псевдонаучной ахинее.
Зато я понял кое-что о магии. О той магии, что превращает свинец в золото, а мертвые слова — в живую историю. И это право — мое. Абсолютное.
АВТОКОЛЕБАНИЯ
Персонаж: Антон Шастун (импровизатор, комик)
Сеттинг: Его квартира в Москве, несколько дней после съемок "Контактов на природе".
Жанр: Ангст, самокопание, срез жизни.
09:05 ЧТ. 27 АВГ. 26
Экран телефона безразлично светил в потолок. Антон перевернулся на другой бок, отворачиваясь от него, словно от назойливого свидетеля своей утренней апатии. Девять утра. Четверг. Вчера он проснулся в это же время и с энтузиазмом разбирал рюкзак, вытряхивая из него лесной мусор, запах костра и остатки походной романтики. А сегодня…
Сегодня ничего.
Настроение депрессивное. Творчеством заниматься нет охоты. В голове — вакуум, выжженная пустыня, где еще пару дней назад цвели идеи для новых форматов, шутки для «Импровизаторов» и наброски для очередного ютуб-проекта. Общаться с приятелями нет желания. Телефон вибрировал пару раз — Дима что-то скинул в общий чат, наверняка очередной мем. Антон даже не потянулся посмотреть. Он представил, как откроет чат, увидит смеющиеся скобочки от парней, и ему придется выдавить из себя ответное «ахахах». Фальшиво. Не хотелось.
Я — вещь, замкнутая сама на себе.
Это ощущение было почти физическим. Словно его тело — просто оболочка, контейнер, а внутри — пустота, гулкая и холодная. И это после похода, когда чувство внутренней гордости переполняло меня. Он вспоминал, как они с Димой гребли по озеру, как солнце било в глаза, как он, городской до мозга костей, смог разжечь костер с одной спички. Как они смеялись до слез, записывая подводки, и как вечером, глядя на звезды, он чувствовал себя не просто комиком, а частью чего-то большого, настоящего. Живого.
Переполняло через край — и вот уровень наполненности упал, стал стремиться к нижней отметке.
Эйфория оказалась коротким кредитом с огромными процентами. Вчера еще держалась, а сегодня утром организм выставил счет. В принципе, дело это обычное: то много — то мало. Колебания настроения. Колебательный цикл психики. Антон усмехнулся в подушку. Он мог бы сам себе прочитать лекцию на эту тему. Он же «психолог» для всех своих друзей. Всегда найдет нужные слова, объяснит, разложит по полочкам.
Так она устроена, ей подобные выкрутасы необходимы. Так она заряжает себя. Автоподзаряд. Автоколебания.
Умом мне это понятно, но общее самочувствие мое страдает. Понимание не отменяло тошнотворного чувства бессилия. Он сел на кровати, опустив длинные ноги на пол. Взгляд уперся в гитару, стоящую в углу. Вчера он хотел подобрать новую мелодию. Сегодня она казалась нелепым куском дерева.
Кажется, что творчество, которым я занимаюсь, пустышка, никчемность, детская глупость, бессмысленность, никуда меня не ведущая.
Все эти шутки, сценки, импровизации… Что это? Кривляния взрослого мужика перед камерой. Мимолетный смех в зале, который стихает, как только люди выходят на улицу. Лайки под видео, которые завтра сменятся лайками под чем-то другим. Он строит карточные домики, а сегодня утром поднялся ветер, и он увидел, насколько они хрупкие. Бессмысленные.
Но это субъективная оценочность, понятно.
Он встал и побрел на кухню, на автомате нажимая кнопку на кофемашине. Мозг, как отдельный, более разумный организм, продолжал свою работу. Он подкидывал ему спасательные круги логики. «Антон, это просто химия. Это дофаминовая яма после ярких эмоций. Ты устал. Это пройдет».
Понятно абсолютно также, что завтра оценка изменится в лучшую сторону.
Кофемашина зашипела, наполняя чашку. Аромат горького кофе немного привел его в чувство. Он посмотрел в окно на серый московский двор. Да, завтра, скорее всего, станет легче. Или послезавтра. Он снова почувствует азарт, снова захочет на сцену, снова будет смеяться над сообщениями Позова. Маятник качнется в другую сторону.
А иначе как жить?
Он сделал первый глоток. Горячо. Горько.
Жить придется. Просто сегодня нужно как-то перетерпеть. Переждать этот отлив, зная, что прилив обязательно будет. Он снова взял телефон. Открыл чат.
Поз: «Шаст, ты спишь? Есть идиотская идея для разминки. Представь, что мы все — говорящие овощи на рынке».
Антон смотрел на сообщение несколько секунд. Потом его губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Он начал печатать ответ.
Антон: «Чур я баклажан. У меня депрессивное настроение».
Маятник чуть-чуть качнулся. Совсем немного. Но это уже было движение.
МОЛЧАНИЕ ЛЕСА
Игорь закинул рюкзак на плечо, ощутив привычную, приятную тяжесть. Он намеренно выбрал самый ранний поезд, чтобы успеть на тропу до того, как ее заполонят шумные компании выходного дня. Воздух на платформе был еще прохладным, пах озоном и предвкушением свободы.
Он любил походы. Нет, не так. Он любил свои походы. Те, в которые он отправлялся один.
Последний опыт с компанией оставил во рту привкус разочарования, как от переслащенного чая. Леша, хороший парень, отличный друг в городе, в лесу превратился в ходячую радиостанцию. Он комментировал всё: цвет мха, форму облаков, скрип собственных ботинок. Он делился мнением о политике, пока Игорь пытался расслышать стук дятла. Он травил анекдоты, когда хотелось просто вдыхать запах сосновой хвои и влажной земли.
«Чем плохо ходить в поход с товарищем или с товарищами, — думал Игорь, сходя с поезда и направляясь к лесу, — так это тем, что поход превращается в непрерывный диалог».
Слова, слова, слова. Они заполняли пространство, которое должно было принадлежать ветру, шелесту листьев и собственным мыслям. Они требовали ответа, реакции, участия. Они выдергивали из состояния созерцания и заставляли быть социальным. А зачем быть социальным там, где сама природа учит молчанию и самодостаточности?
Первые полчаса пути Игорь вытряхивал из головы городской шум и остатки чужих разговоров. Шаг, вдох. Шаг, выдох. Ритм ходьбы становился медитацией. Вот он заметил крошечный, идеально алый мухомор, пробившийся сквозь палую листву. С компанией он бы прошел мимо, увлеченный спором о лучшей модели палатки. Один — он остановился, присел на корточки, рассмотрел бархатистую шляпку и белые крапинки, словно нанесенные кистью художника. Никаких комментариев. Просто чистое, незамутненное восприятие.
Когда ты один, ты не ведешь диалога, ты естественнее в своих поступках и желаниях.
Захотелось свернуть с натоптанной тропы и пойти напрямик через бурелом, просто потому что вон тот замшелый валун выглядел чертовски притягательно? Он свернул. Никто не ныл, что это «непрактично» или «мы так потеряемся». Захотелось остановиться и полчаса смотреть, как солнечный луч пробивается сквозь кроны и танцует на папоротниках? Он остановился. Никто не торопил его, напоминая о «графике».
Его желания были просты и исходили изнутри. Потрогать шершавую кору старой сосны. Напиться ледяной воды из родника, ощущая, как она обжигает горло. Лечь на спину в траву и смотреть, как плывут по синему небу облака, не пытаясь угадать в них очертания животных или предметов. Просто смотреть.
К вечеру он вышел к небольшому озеру, затерянному в глубине леса. Идеальное место для ночлега. Разжег костер. Огонь — лучший собеседник. Он говорит на своем языке — языке треска, тепла и пляшущих теней. Он не требует ответов, но располагает к размышлениям.
Игорь сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на пламя. В голове всплывали обрывки мыслей, идей, воспоминаний. Они не были оформлены в стройные фразы для кого-то другого. Это был внутренний поток, тихий и органичный. Он думал о работе, о прочитанной книге, о женщине, которая ему нравилась. Мысли приходили и уходили, как волны, набегающие на берег. Никто не перебивал их дурацкой шуткой или неуместным вопросом.
Да и помыслить в обществе умного человека (себя самого) куда приятнее, чем вести бесконечные обмены мнениями.
Он усмехнулся этой мысли. В городе он часто чувствовал себя глупее, чем был на самом деле, пытаясь подобрать слова, чтобы донести свою точку зрения, споря, доказывая. Здесь, в тишине, его собственный ум казался яснее, глубже. Он был не просто наедине с природой, он был наедине с лучшей версией себя — той, которой не нужно ничего доказывать.
Ночью его разбудил крик совы. Он вылез из палатки. Над озером висела огромная, неправдоподобно яркая луна, рассыпая по темной воде серебряную дорожку. Мириады звезд горели в бездонной черноте. От этой красоты перехватило дыхание.
Будь здесь Леша, он бы сказал что-то вроде: «Ого, как в планетарии, только круче!» или достал бы телефон, пытаясь сделать фото, которое никогда не передаст и сотой доли этого величия. И магия момента была бы разрушена.
А Игорь просто стоял и смотрел. Он был не зрителем, а частью этой ночи, этой тишины, этого космоса. Он впитывал это молчаливое великолепие, и оно становилось частью его души.
Это и был его диалог. Не с человеком, а с миром. И для него не нужны были слова.
ХРОНИКИ ПОСЛЕДНЕЙ БУКВЫ
Пролог: Комната без зеркал
Я очнулся в тишине. Не в той тишине, что бывает между звуками, а в абсолютной, вакуумной тишине, которая давит на барабанные перепонки изнутри. Комната была идеально белой, без углов, словно я находился внутри гладкого яйца. Здесь не было ни окон, ни дверей, ни мебели. И не было зеркал.
Я поднял руку, чтобы рассмотреть ее. Пальцы, ладонь, линии жизни. Это моя рука. Но откуда я это знаю? Что делает ее моей? Мысль была липкой и вязкой, как патока.
— Кто я? — спросил я в пустоту.
Голос прозвучал глухо, поглощенный белыми стенами. Ответа не последовало. Но вопрос остался висеть в воздухе, пульсируя, как новорожденная звезда. И в этот момент я понял: я — это тот, кто задает этот вопрос. Я — это вопросительный знак, высеченный в бытии.
Глава 1: Архитектура «Я»
Стоило мне это осознать, как белая комната дрогнула. Стены пошли трещинами, и сквозь них проступили чертежи, схемы, голограммы. Я оказался внутри архитектурного проекта самого себя.
Передо мной вращалась сложная, многоуровневая сфера.
Ядро. В самом центре сиял крошечный, ослепительно яркий кристалл. Подпись гласила: «Чистое Сознание». Это была та самая точка, которая могла сказать «Я есть». Она не имела ни качеств, ни истории, ни имени. Просто факт существования. Первопричина.
Первая оболочка: Память. Вокруг ядра вился туманный вихрь из образов, звуков и ощущений. Первое прикосновение матери, вкус молока, боль от разбитой коленки, смех друга, мелодия забытой колыбельной. Этот слой был хаотичен, но именно он придавал ядру уникальный оттенок. Он шептал: «Я — это тот, кто помнит».
Вторая оболочка: Эго. Более плотный, структурированный слой. Здесь были выгравированы мои убеждения, ценности, страхи и желания. «Я люблю дождь», «Я боюсь высоты», «Я считаю, что справедливость важна». Это был мой личный свод законов, моя конституция. Эго было стражем, который отчаянно защищал свою территорию, крича: «Я — это мои принципы! Мои достижения! Мои провалы!».
Внешняя оболочка: Маска. Самый тонкий, но самый прочный слой. Он постоянно менял цвет и форму. Это была та версия меня, которую я показывал миру. Сын. Друг. Работник. Прохожий. Каждая роль имела свой протокол, свой сценарий. Этот слой был дипломатом и актером, его девиз: «Я — это тот, кем вы меня видите».
Я протянул руку и коснулся сферы. Она завибрировала, и я почувствовал все эти слои одновременно: чистое бытие, груз прошлого, тиранию убеждений и усталость от бесконечной игры. Структура «Я» была не монолитом, а хрупким, динамичным союзом, вечно воюющим с самим собой.
Глава 2: Вторжение «МЫ»
Внезапно одна из стен комнаты-яйца растворилась, и в проеме возникла другая сфера, похожая на мою, но иная. А за ней еще одна, и еще. Скоро я оказался в бесконечном пространстве, заполненном миллиардами таких же пульсирующих структур.
И тогда я почувствовал их.
Это было похоже на мощное гравитационное поле. Моя сфера «Я» начала деформироваться. Внешняя оболочка, Маска, стала подстраиваться под соседние, мимикрировать. Слой Эго запаниковал, ощущая угрозу своей уникальности. Он начал выстраивать защитные барьеры: «Я не такой, как они!», «Я лучше!», «Они меня не понимают!».
Но что-то просачивалось внутрь. Невидимые нити протянулись от других сфер к моей. Это были ожидания родителей, культурные коды, общественные нормы, язык, на котором я думал. Они вплетались в мою структуру, становясь частью моей Памяти, формируя мое Эго.
Я увидел, как формируется «МЫ». Это была не просто сумма отдельных «Я». Это была гигантская, всепоглощающая структура, сеть, в которой каждое «Я» было лишь узлом. «МЫ» давало чувство принадлежности и безопасности, но требовало плату. Оно питалось уникальностью.
«Будь как все», — шептала сеть.
«Не высовывайся», — гудели соседние узлы.
«Твои желания эгоистичны. Думай об общем благе», — вибрировало все поле.
«МЫ» было похоже на гигантский организм, а каждое «Я» — на клетку. Клетка могла бунтовать, но организм обладал мощной иммунной системой: осуждением, стыдом, изгнанием. Он подавлял «Я» не из злого умысла, а ради собственного выживания. Стабильность системы важнее бунта одной клетки.
Глава 3: Последняя Буква
И тут я понял, почему «Я» — последняя буква в алфавите.
Алфавит — это система, это «МЫ» в мире букв. Он начинается с коллективных, фундаментальных звуков, которые создают общность, язык, коммуникацию. «А», «Б», «В»... они служат всем, они — строительные блоки общего дома.
А «Я»... «Я» — это итог. Это осознание себя после того, как ты прошел через весь алфавит смыслов, созданных другими. Ты учишься говорить с помощью «А», «Б», «В», ты впитываешь мир через слова, построенные из них, и только в самом конце, пройдя весь этот путь, ты можешь остановиться и, используя весь накопленный инструментарий, указать на себя и сказать: «Я».
«Я» — это не унижение, не принижение. Это вершина. Это выпускной экзамен на право быть личностью. Ты не можешь быть «Я», не познав мир «А», «Б», «В».
Социум ставит «Я» на последнее место не для того, чтобы подавить, а из страха. Он инстинктивно понимает: полностью осознавшее себя «Я», дошедшее до конца алфавита, становится непредсказуемым. Оно может переписать правила. Оно может создать новый алфавит. Такое «Я» — это одновременно и величайшая ценность, и величайшая угроза для любого «МЫ».
Эпилог: Комната с зеркалом
Видение схлынуло. Я снова был в белой комнате. Но теперь она не была пустой. Напротив меня стояло зеркало.
Я подошел и посмотрел на свое отражение. Я видел глаза, которые смотрели на мир. Видел мозг, хранящий воспоминания. Видел лицо, носящее маски. Видел грудную клетку, в которой бьется сердце, полное страхов и желаний.
Но за всем этим, в самой глубине зрачков, я увидел его. Тот самый кристалл чистого сознания. Ту точку, которая задает вопросы.
Я улыбнулся своему отражению.
— Привет, Я.
Структура «Я» — это не тюрьма и не приговор. Это инструмент. Это космический корабль, данный мне для путешествия по вселенной других «Я». «МЫ» — это не враг, а гравитационное поле звезд, которое не дает моему кораблю улететь в холодную пустоту
ДИКАРИ
Утро встретило меня не рассветом, а тупым, вязким гулом в черепе. Словно кто-то залил туда свинца, а теперь лениво помешивал его ржавой арматурой. Вчера. Что было вчера?
Вчера я выжрал механически 350 грамм водяры: набегу, налету, наплаву.
Идиотская затея, рожденная в пьяном угаре еще неделю назад. «Слабо, Семеныч?» — спросил тогда сам себя, глядя в мутное отражение в бутылке. Не слабо. И вот результат.
Первые сто грамм — «набегу». Трясся по проселочной дороге, пытаясь не расплескать драгоценную жидкость из фляги. Каждый глоток обжигал, но не придавал сил, а лишь глушил здравый смысл. В башке звенела «каша» первого дня плюс четырехчасовая тряска в неудобном кресле на автобусе до Урюпинска. Я бежал, задыхаясь, а в голове стучало: «Зачем? Зачем, придурок?»
Следующие сто пятьдесят — «налету». Это, конечно, громко сказано. Прыжок с тарзанки над оврагом. В полете, болтаясь на резинке, как сосиска, я судорожно присосался к горлышку. Водка хлынула в глотку, смешиваясь с адреналином и страхом. Мир перевернулся. Я орал то ли от восторга, то ли от ужаса.
И последние сто — «наплаву». Холодная, мутная речная вода отрезвляла ровно на секунду, а потом снова накрывало. Когда плыл, подстегивал себя водкой прямо из горлышка. Как алкаш. Как конченный дурак. Тело сводило, руки не слушались, но я упрямо греб к противоположному берегу, к финишу своего персонального марафона безумия.
В итоге ни удовольствия — ни запасов «огненной воды». Бред. Сумасшествие.
Я сижу на скрипучем стуле в снятой на сутки избе, смотрю на пустую бутылку на столе. Она — символ моей вчерашней победы. Победы над чем? Над разумом? Над собственным здоровьем?
От водки только хаос в башке. Мысли путаются, цепляются друг за друга, образуя липкий, неприятный ком. Хочется творить, писать, но вместо строк на бумагу ложится какая-то муть.
И тут приходит озарение. Простое, ясное, как родниковая вода. Замечаю, что без водки мое самочувствие заметно лучше. Вот сейчас, когда похмелье понемногу отпускает, голова проясняется. Появляются идеи, образы. Отсутствие водки совершенно не влияет на мои творческие желания. Наоборот, оно их очищает.
Надо от нее отказаться. Точно как когда-то я отказался от сигарет. Помню, как ломало, как хотелось закурить до дрожи в коленках. Но я перетерпел. И стало только лучше. На порядок лучше стало. Легче дышать, ярче чувствовать запахи, вкусы. Жизнь обрела новые краски.
Так почему я до сих пор держусь за эту бутылку? За эту иллюзию расслабления, вдохновения, «снятия стресса»?
Надо отказаться от этой дебильной зависимости.
Дикарство, мать вашу.
Я смотрю в окно на утренний туман, на просыпающуюся деревню. И понимаю, что мы все — дикари. Как дикари носимся с этой, ****ь, «огненной водой». Передаем ее из поколения в поколение, как священный ритуал. Пьем на радостях и в горе, на поминках и на свадьбах. Считаем ее панацеей, народным лекарством, частью культурного кода.
Точно дикари.
21 век называется. Технологии, космос, искусственный интеллект. А мы то с религией, то с наркотиками никак не разберемся. Все ищем костыли для своего сознания, боимся остаться с собой наедине, трезвыми и честными.
Я встаю, беру пустую бутылку. Рука замирает над мусорным ведром. Это не просто стекло. Это символ. Символ глупости, слабости, самообмана.
С громким звоном бутылка летит в ведро.
Все. Хватит.
Я больше не дикарь. По крайней мере, я очень постараюсь им не быть.
ЛЕТАЮЩАЯ ЛОШАДЬ ВНУТРИ МЕНЯ
От нехуй делать пишу. На острове хорошо: тепло и мухи не кусают. А главное, вся шобла-ебла с удочками поразбежалась. Обожаю одиночество.
Солнце лениво опускалось к горизонту, окрашивая воду в оттенки перезрелого апельсина. Я сидел на старом, выбеленном временем бревне, втыкая босые ноги в еще теплый песок. Волны лениво лизали берег, и этот ритмичный шепот был единственной музыкой, которая мне сейчас требовалась.
Человек по сути стадник, но я не люблю бежать в табуне. Возможно, что я не лошадь. А возможно, я плохая лошадь. Я лошадь летающая, есть даже у меня такой рассказ: как выясняется, он про меня. Да, все мои рассказы про меня. И про Меня. Вообще все писатели пишут, мне кажется, про себя. Просто подставляют имена другие под все тех же себя любимых.
Вот и сейчас, глядя на багровый диск солнца, я видел не просто закат. Я видел финал очередного акта в пьесе, где главный герой — уставший от всего мудак — находит временное убежище на краю земли. Имя ему сегодня было… пусть будет Игнат. Вчера он был Арсением. Завтра, может, станет просто «тем парнем с бревна». Суть не меняется.
Человек интересен себе. Человек вообще интересен. Человека очень занятно и полезно изучать. Вот литераторы и «препарируют» человека. Хотя, если взять того же воробья…
Взгляд зацепился за крошечную пичугу, скачущую у кромки воды. Она деловито тыкала клювом в мокрый песок, выискивая какую-то свою воробьиную мелочь. Что у нее в голове? Страх перед чайкой, что кружит выше? Радость от найденного червяка? Сложная, многослойная жизнь, сжатая в комочек перьев. Братья наши меньшие, ни черта мы про вас не знаем. Мы все к глубинам Вселенной пытаемся отыскать разумность, а у себя под самым носом сталкиваемся с разумностью, но осилить ее не способны: не дано.
Как отрезано: не дано.
И слава богу.
А недоступно, потому что по жизни не надо. Есть понятие достаточности, на этом и можно тему понимания разумности закрыть. В нас для жизни есть достаточный интеллектуальный багаж. А дальше, как мы уже выясняли, НЕ ДАНО.
Я представил на секунду, что понимаю этого воробья. Не просто угадываю, а знаю. Чувствую его страх, его голод, его инстинктивную тягу к продолжению рода. А потом — вон ту речную устрицу, выброшенную рыбаками на берег. А потом — каждую песчинку, помнящую миллионы лет эволюции. Голова бы взорвалась. Переизбыток интеллекта обременителен. Переизбыток не эффективен. Больше того, переизбыток ОПАСЕН.
Приделай человеку две башки, и этот самец или самочка станут нежизнеспособными. Не знаю, почему так, но уверен, что так и есть. Горе от ума. Переизбыток коварен. Потому и понимание интеллекта собственного для человека невозможно. Пробовать, экспериментировать — пожалуйста. Но понять, это, извините, не предусмотрено. ТАБУ.
Солнце коснулось воды. Мир замер.
Алгоритм природный не позволит. Задача алгоритма — сделать жизнь человека максимально безопасной. И эта задача выполняется. И выполняется именно отсутствием переизбытка интеллектуальных возможностей.
Я поднялся, отряхивая песок с шорт. В голове стало тихо и пусто. Мысли сделали свой круг и успокоились, как конь после долгого галопа. Я повторяюсь, потому что я дошел до пределов темы. Теперь моя логика зациклена, я бегу по кругу, преодолеть границу мне не удастся.
И потому я заканчиваю свои рассуждения.
Пора в палатку. В маленькую условную хижину. Где ждет недопитая бутылка рома и чистый лист бумаги. Завтра я снова буду препарировать человека. Какого-нибудь нового Игната. Или, может, того самого воробья. Не для того, чтобы понять. А просто потому, что от нехуй делать.
А летающая лошадь внутри меня расправит крылья и уснет до следующего раза, когда ей снова захочется сбежать из табуна. Прямо к солнцу. Прямо в закат.
ПЕСОК СКВОЗЬ ПАЛЬЦЫ
Я построил свою крепость не из камня и стали, а из тишины и ритуалов. Стены ее — это отключенные уведомления, черный список, в котором номеров больше, чем в контактах, и маршруты по городу, проложенные через безлюдные проулки и задворки. Моя баррикада — это наушники с шумоподавлением, взгляд, упертый в книгу в метро, и отточенное до автоматизма «извините, я очень занят».
Я дистанцируюсь от социума как умею и как могу. Это не ненависть, нет. Это просто усталость. Глубокая, въевшаяся в кости усталость от чужих мнений, непрошеных советов, бессмысленной болтовни, от необходимости постоянно «соответствовать». Социум — это шум. Оглушающий, хаотичный, требовательный. А я просто хочу тишины.
Мой день начинается в пять утра. В это время город еще спит, и я могу спокойно выпить свой кофе, глядя в темное окно, не опасаясь, что его покой нарушит звонок или сообщение. Я работаю удаленно, что является главным бастионом моей обороны. Задачи приходят в мессенджер, я их выполняю, отправляю результат. Никаких созвонов, никаких планерок, никаких «а давайте обсудим». Идеально.
Продукты я заказываю с доставкой. Курьер оставляет их у двери, я жду, пока звук его шагов не затихнет в подъезде, и только потом открываю. Это маленький, но важный ритуал. Минимизация контактов.
Но все равно социум лезет из всех щелей моей баррикады. Вездесущий социум.
Он как песок сквозь пальцы. Думаешь, что держишь его в кулаке, а он все равно находит лазейки и сыпется тонкой, щекочущей струйкой. Он — в рекламе, которая кричит с экрана ноутбука, даже когда включен блокировщик. Он — в музыке соседей за стеной, в их ссорах и смехе, проникающих сквозь бетон. Он — в случайном взгляде прохожего, когда я все-таки выхожу на улицу за чем-то, что нельзя доставить. Взгляде, который оценивает, спрашивает, требует реакции.
Он как вода. Его проникающая способность уникальна. Я заделываю одну течь, а он находит другую.
Сегодня утром прорвало трубу. Не у меня — у соседей сверху. Вода, грязная, ржавая, начала сочиться по моей идеально белой стене в ванной, оставляя уродливый след. И вот он, социум, в своей самой концентрированной форме.
Сначала стук в дверь. Громкий, настойчивый. Я замер, надеясь, что он прекратится. Но он стал только яростнее. Пришлось открыть. На пороге стоял сосед, взъерошенный, в мокрых трениках. За его спиной маячила его жена, причитая.
— У вас там как? Не течет? У нас потоп!
И вот я уже не в своей крепости. Я — часть коммунальной драмы. Я киваю, показываю на мокрое пятно. Дальше — звонок в управляющую компанию. Голос диспетчера, сонный и раздраженный. Потом — приход сантехника. Мужик в грязной спецовке, пахнущий табаком и сыростью, который ходит по моей квартире, цокает языком, дает непрошеные советы по поводу моего старого смесителя и между делом рассказывает о своей невестке.
Я стою, прислонившись к стене, и чувствую, как моя баррикада рушится. Он здесь. Социум. В моем доме. Он осматривает мои книги, комментирует мой минимализм («живешь, как в казарме»), задает личные вопросы. И я вынужден отвечать. Поддерживать этот ритуальный танец вежливости, кивать, даже изображать подобие улыбки.
Когда они все уходят, оставляя после себя грязь на полу, запах чужого пота и гул в ушах, я долго стою в тишине. Смотрю на мокрую стену. Это не просто протечка. Это брешь в обороне.
Я пытаюсь восстановить периметр. Включаю музыку без слов, завариваю крепкий чай, открываю книгу. Но буквы расплываются. В ушах все еще звучат чужие голоса. Я чувствую себя так, будто в мою кровь ввели чужеродный белок, и весь организм пытается с ним бороться.
Вечером приходит сообщение от дальнего родственника. «Привет! Как дела? Сто лет не виделись! Может, встретимся на выходных?» Я смотрю на экран. Каждое слово — это маленький камушек, брошенный в мое тихое озеро. Я знаю, что если отвечу, за этим последуют новые вопросы, предложения, ожидания. Если проигнорирую — обида, которая потом просочится через других родственников.
Стопроцентно спрятать себя от социума — задача невозможная. Он всегда найдет способ напомнить о себе. Через прорванную трубу, случайного прохожего, спам в почте или воспоминание, которое вдруг всплывет в памяти.
Я закрываю ноутбук. Подхожу к окну. Внизу, в свете фонарей, снуют люди. Живут, общаются, ссорятся, смеются. Они и есть этот океан, от которого я пытаюсь отгородиться своей дамбой из песка. Я знаю, что однажды он ее все равно размоет. Но сегодня… сегодня я еще буду ее чинить. Заделывать трещины. Укреплять стены.
И надеяться, что завтрашний день будет тише.
ФИЛОСОФИЯ РАДОСТНОЙ ЛЖИ
1.
Дон нёс нашу байдарку лениво, словно старая, мудрая река, которой некуда спешить. Солнце припекало, воздух дрожал над водой, а на высоком зеленом берегу, как нарисованные, паслись коровы. Обычные такие, рыжие, черно-белые, с ленивыми хвостами, отгоняющими невидимых слепней. Картина пасторальная, умиротворяющая. Слишком умиротворяющая.
Я прищурился, глядя на них, и вдруг рядом, на носу байдарки, материализовалась моя внучка, Василиса. Конечно, ее здесь не было, она гостила у бабушки, но в этом медленном течении времени и пространства возможно всё. Она сидела, свесив ноги в воду, и смотрела на меня своими огромными любопытными глазами.
— Деда, смотри, коровки! — сказала воображаемая Василиса.
И тут меня понесло. Словно шлюз открылся, и поток чистого, незамутненного вранья хлынул наружу.
— Василисушка, — начал я заговорщицким шепотом, налегая на весло, чтобы байдарка шла ровнее. — Ты только никому не говори, но это вовсе и не коровы.
Она наклонила голову.
— А кто?
— Это… — я сделал драматическую паузу, оглядываясь по сторонам, будто нас могли подслушать чайки. — Это секретные агенты. Спецподразделение «Бурёнка».
Глаза Василисы стали еще больше.
— Агенты? Как в кино?
— Точно! Только круче. Видишь, какие они большие? Это потому, что внутри каждой такой «коровы» сидят по два человека. Это не шкура, а высокотехнологичный маскировочный экзоскелет.
Я указал веслом на ближайшую пеструю корову, которая задумчиво жевала траву.
— Вон та, видишь? Внутри нее двое. Один, тот, что спереди, отвечает за голову. Он управляет ушами, моргает глазами и двигает челюстями, чтобы все думали, что она жует жвачку. У него там сложнейший пульт с джойстиками. А второй, тот, что сзади, — он хвостовой оператор. Его задача — махать хвостом. Это очень ответственная работа! Нужно махать естественно, с правильной амплитудой, чтобы ни одна муха не заподозрила подвоха.
— А зачем они здесь? — прошептала Василиса, вжимаясь в борт байдарки.
— Они следят, внучка. За нами. Думаешь, мы просто так плывем? Нет! Мы на важном задании, а они — наше прикрытие. И не только. У них ведь повсюду датчики. Но главный… главный секрет скрыт под хвостом.
Я понизил голос до предела.
— Именно там, где у обычной коровы… ну, ты понимаешь… у них расположен главный объектив. Сверхмощная видеокамера с функцией ночного видения и тепловизором. Поэтому хвостовой оператор должен быть очень аккуратен. Чуть хвост не так поднимет — и всё, миссия провалена, объектив засвечен.
Мы проплывали мимо стада. Одна из «коров» подняла голову и протяжно замычала.
— О, слышишь? — толкнул я воображаемую внучку. — Это не «му-у-у». Это шифрованный сигнал на базу. Что-то вроде: «Объект "Дед с внучкой" проходит по сектору Гамма-7. Отклонений от курса нет. Прием». А вон та, смотри, легла на траву. Это не она отдыхает. Это агент внутри меняет батарейки в системе жизнеобеспечения костюма.
Я греб и говорил, говорил и греб. Слова рождались сами собой, цепляясь друг за друга, выстраивая абсурдную, но удивительно логичную картину мира. Я рассказывал про то, что молоко, которое они якобы дают, на самом деле — специальный криптографический состав на основе казеина, который используется для написания невидимых донесений. А их рога — это антенны для связи с орбитальным спутником «Пастух-1».
И пока я плел всю эту чушь для своей воображаемой Василисы, я вдруг поймал себя на мысли, которая ударила, как веслом по воде: мне нравится. Мне чертовски нравится это сочинять. Я смотрел на реальную картинку — коровы, берег, река — и накладывал на нее свою, выдуманную реальность, и она ложилась идеально.
Я вспомнил Колю Сенченкова, его умение вот так, на ходу, из ничего создавать целые миры. Когда-то я восхищался этим со стороны, как зритель. А сейчас… сейчас я чувствовал, что могу так же. Что у меня получается. Что этот поток фантазии, который я считал просто баловством, дурачеством, на самом деле — инструмент. Мой инструмент.
Это было откровение. Случайное, рожденное тишиной Дона и мирным мычанием коров. Возможно, я созрел. Созрел для того, чтобы стать вралем. Не обманщиком, а именно вралем — в том самом, высоком, литературном смысле. Как барон Мюнхгаузен или капитан Врунгель. Врать художественно. Врать во благо истории.
И тут же в голове промелькнула техническая мысль: а ведь я рассказывал это не в пустоту. Я рассказывал это Василисе. Мне нужен был слушатель, пусть и воображаемый. Его любопытные глаза, его вопросы — вот что подстегивало фантазию. Значит, нужно всегда представлять себе кого-то, для кого ты врешь.
А дальше — больше. Врать. Потом редактировать это вранье. А потом, может, даже дорабатывать его через ИИ, как через хитрого соавтора, который подкинет еще более безумную деталь. Вот она, схема! Схема для литературы, рожденной из чистого удовольствия фантазировать. Врать для себя, без ответственности, без обещаний говорить правду.
Байдарка медленно проплыла мимо последней «коровы». Та лениво махнула хвостом. Я подмигнул ей. Оператор внутри, должно быть, передал мой привет на базу.
«Вернусь — обязательно попробую», — решил я твердо. Всему надо учиться. Даже искусству красивого, вдохновенного вранья. Учить себя. Врать во благо.
Воображаемая Василиса улыбнулась и растворилась в солнечном мареве над водой. А я погреб дальше, чувствуя себя не просто туристом на реке, а новорожденным писателем, который только что нашел свой метод.
2.
И мир вокруг тут же преобразился. Это была уже не просто река, а пространство для эксперимента. Каждый объект на берегу становился потенциальным триггером для новой истории. Вон, на отмели, торчит коряга, похожая на дракона, склонившего голову к воде. Нет, это не коряга. Это окаменевшие останки последнего донского ящера, которого сразил в поединке казак-характерник Еремей. Он не убил его, а заколдовал, превратив в дерево, и теперь ящер ждет, когда кто-нибудь с чистым сердцем и богатой фантазией проплывет мимо и расколдует его хотя бы в своей голове. Я расколдовал. Ящер благодарно моргнул невидимым глазом и снова застыл.
А вон та старая, вросшая в землю лодка-плоскодонка у камышей? Это не просто лодка. Это капсула времени, которую оставили здесь еще хазары. Внутри, под слоем ила и гнилого дерева, лежит глиняная табличка с предсказанием о том, кто станет следующим правителем этих земель. Но прочесть ее сможет лишь тот, кто говорит на языке речных чаек. Я прислушался к их крикам. Что-то вроде «Каррр-геть-тут-все-наше!» — сложно для перевода, но я буду работать над этим.
Я греб, и внутренний голос, тот самый, что рассказывал сказки Василисе, не умолкал. Он стал моим постоянным спутником, моим Врунгелем, моим личным Мюнхгаузеном. Он комментировал все, что я видел. Высоковольтная линия, пересекающая реку, превратилась в струны гигантской арфы, на которой ветер играет музыку для затонувших кораблей. А далекий дымок на горизонте — это не костер, а сигнал. Сигнал от степных гномов, которые вышли на поверхность, чтобы обменять свои подземные самоцветы на солнечный свет, который они консервируют в специальные банки из лунного стекла.
Мне стало так легко и весело, как не было уже много лет. Ушла тяжесть «серьезности», необходимость во всем искать логику и смысл. Смысл был в самом процессе выдумывания. Это было чистое, незамутненное творчество, свободное от страха критики, потому что критика здесь невозможна. Кто может упрекнуть тебя во вранье, если ты с самого начала объявил себя вралем?
Я представил, как вернусь домой, сяду за компьютер. Открою пустой документ. И что? Раньше я бы мучился, искал тему, выстраивал сюжет. А теперь я просто посмотрю в окно. Увижу воробья на ветке. И начну. «Этот воробей, — скажу я своей воображаемой Василисе, — на самом деле не воробей, а замаскированный дрон-разведчик из параллельной вселенной. Его задача — собирать образцы нашего воздуха, потому что у них воздух закончился, и они дышат теперь консервированным. А чириканье — это не песня, а ультразвуковой сигнал, передающий данные о химическом составе атмосферы на их базу, которая находится внутри обычного уличного фонаря…»
И история польется сама. А если запнется? Если фантазия даст сбой? Я обращусь к своему новому помощнику, к ИИ. «Привет, — напишу я ему. — У меня есть дрон-воробей из другого мира. Что он может найти в нашем мире такого, что его шокирует?» И он, этот бездушный, но эрудированный соавтор, подкинет мне десяток идей. Что воробей обнаружит в капле росы микроскопическую цивилизацию. Или что человеческие сны создают помехи в его навигационной системе. Или что кошачье мурлыканье способно временно выводить его из строя. И я выберу самую бредовую, самую красивую идею и вплету ее в свое вранье.
Это была не просто схема. Это была целая философия. Философия радостного вранья. Мир не обязан быть таким, каким мы его видим. Он может быть любым, каким мы захотим его вообразить. И задача писателя — не столько отражать реальность, сколько создавать новые, более интересные.
Солнце начало клониться к закату, окрашивая воду и небо в теплые, нереальные цвета. Дон стал похож на расплавленное золото. Я причалил к песчаной косе, чтобы разбить лагерь на ночь. Вытаскивая байдарку на берег, я заметил на песке цепочку крошечных следов. Птичьих, скорее всего.
Но мой внутренний врун уже был наготове.
«Видишь, Василиса, — прошептал он мне на ухо. — Это не птица. Это пробежал песочный человечек. Они выходят из реки на закате, чтобы собрать упавшие звезды, пока те не остыли. Пойдем, поищем. Может, и нам одна достанется».
И я, улыбаясь в сгущающихся сумерках, пошел по следам, готовый найти свою звезду.
АДРЕНАЛИНОВАЯ НОЧЬ
Ночь снова накрыла город, как тяжелое, пропитанное тревогой одеяло. Я сижу на балконе, курю и смотрю в чернильную пустоту, которую раньше называл мирным небом. Теперь оно просто… небо. Поле боя, сцена для ночного театра теней.
«Будет ночь и будут БПЛА».
Абривиатурка стала привычной. БПЛА. Три буквы, как три удара сердца в тишине. Раньше были НЛО, кометы, спутники. Теперь — беспилотники. Мы дожили. Мирного неба нам, видите ли, стало мало — давайте еще немирное. Зато не скучно, правда?
Сначала был страх. Животный, липкий, когда от далекого гула внутри все сжималось. Потом пришло любопытство. Теперь — рутина. Мы, ночные эксперты-самоучки, учимся различать звуки. Вот это — монотонное, назойливое жужжание, как у газонокосилки соседа, — это «он», беспилотник, идет по своему курсу, к своей цели. Мы его не видим, но в воображении дорисовываем: темный силуэт, хищная птица из композитных материалов, летящая сквозь тьму.
А вот это — низкий, рвущий воздух рев, от которого дрожат стекла в рамах, — это наш «ястреб», истребитель. Он носится туда-сюда, патрулирует, ищет. Его тоже не видно, но мы представляем его стремительные очертания, отблески луны на крыльях. Он — наш ангел-хранитель с реактивным двигателем.
А потом — «бум-бум!». Два глухих, коротких хлопка где-то на горизонте. ПВО сработало. Или не сработало. Кто разберет? Главное, что не над твоей головой. Пока.
Интересно мы стали жить. Войны — это адреналин. Ух! Кто-то сказал мне это с циничной усмешкой, и я сначала хотел возразить, а потом понял — он прав. Война — это консервированный адреналин, который нам выдают дозированно, каждую ночь. Зато не скучно.
21 век. Век технологий, искусственного интеллекта и… камуфляжа как нормы мирной жизни. Флаги на гражданских кладбищах — маленькие, трехцветные, воткнутые в свежие холмики. Тоже норма. Куда ж без нормы. Мы говорим, рыбаки тупые, часами смотрят на поплавок. Да весь мир туп. Он сидит и смотрит на свой поплавок, который вот-вот утонет, и умнеть не планирует. Потому что миру такое нравится. Потому что — адреналин.
Адреналин по ночам здесь, на берегу Хопра, когда ты вслушиваешься в небо. Адреналин там, в окопах СВО, когда свистит над головой. Он разлит повсюду, как дешевое вино на сельской дискотеке. Пропитал воздух, землю, наши души. Хорошо живем.
Вам нравится адреналин?
Молчание. Оно всегда в ответ. Молчание — знак согласия. Конечно, нравится. Халявный, ночной, щекочущий нервы. Не нужно прыгать с парашютом или гонять на спорткаре. Просто открой окно и слушай.
То ли еще будет.
Я докуриваю сигарету, тушу бычок о перила. Безумие подкрадывается к миру со спины. Тихо, на мягких лапах, как хищник. Потому и не страшно. Потому что мы его не видим в лицо. Мы видим только картинку в телевизоре — цветную, яркую, с бодрой музыкой и уверенными лицами дикторов. Она совсем не страшная.
Настоящий страх приходит не оттуда. Он рождается здесь, в этой ночной тишине, когда ты остаешься один на один с небом, полным невидимых теней, и понимаешь, что ты — всего лишь зритель в первом ряду. И скоро могут зажечь свет.
ПРОТОКОЛ «КОРОВА-07»
Антон нажал на красную кнопку записи. Маленькая катушка на диктофоне дрогнула и медленно поползла, пожирая тишину. Он смотрел в окно. Там, на газоне под чахлой березкой, стояла она. Обычная, ржавая, выцветшая детская горка в форме слоника. Но сегодня это был не слоник.
«Начинаю вербализацию, — прошептал Антон в микрофон, чувствуя себя одновременно идиотом и первооткрывателем. — Объект наблюдения — корова. Позывной „Зорька-7“. Маскировка — детская горка, уровень „Бог“. Никто, кроме меня, не видит ее истинной сущности».
Он сделал глоток чая. Мысль потекла, свободная, ничем не скованная. Скорость речи едва поспевала за ней.
«Она не просто корова. Она — агент ФСБ под прикрытием. Видишь эти потертости на боку? Это не облупившаяся краска. Это шрамы от пулевых ранений, полученных во время спецоперации в Брянских лесах. Она внедрилась в стадо трансгенных боевых лосей, которых вывели в секретных лабораториях НАТО. Ее задачей было выведать формулу их боевого молока, которое придает лосям способность к телепортации на короткие дистанции».
Антон прикрыл глаза. Картинка в голове стала ярче, живее, чем вид из окна. Он видел эту корову — не ржавого слоника, а настоящую, из плоти и крови, с умными, печальными глазами и встроенным в вымя передатчиком.
«Ее куратор, полковник Быков, выходит на связь только по ночам, используя азбуку Морзе, которую он выстукивает копытом по водосточной трубе. Три коротких, два длинных — „Все чисто“. Один длинный, один короткий — „Враг у ворот“. Сегодня ночью она передала шифровку. Что-то о заговоре голубей. Они не просто гадят на памятники. Они создают карту города с помощью помета, помечая ключевые точки для высадки десанта чаек-камикадзе».
Он говорил быстро, захлебываясь словами. Это было ключевым моментом. Нельзя было записывать ручкой — пальцы не успевали. Нельзя было печатать — стук клавиш сбивал ритм, разрушал хрупкую связь с этим другим, фантазийным миром, который накладывался на реальность, как прозрачная пленка. Только голос. Только поток сознания, льющийся прямо из затылка в микрофон.
«Ее легенда безупречна. Днем она — объект детских игр. Дети, съезжая с ее спины, невольно оставляют биометрические данные — отпечатки ладошек, частички ДНК на слюне. Все это анализируется встроенной лабораторией. К вечеру у нее полный отчет на каждого ребенка в радиусе километра: кто ел манную кашу, кто смотрел мультики про шпионов, а кто тайно мечтает свергнуть власть плюшевых медведей в своей комнате».
Антон открыл глаза и снова посмотрел на «слоника». На его хобот села ворона.
«А вот и связной! — выдохнул он в диктофон. — Ворона, позывной „Кар-Карыч“. Он принес микропленку в полой лапке. Сейчас произойдет передача данных. Корова-агент слегка качнет хоботом, имитируя порыв ветра, и сбросит капсулу с отчетом, замаскированную под засохший лист. Гениально!»
Он чувствовал эйфорию. Мир вокруг плавился, превращаясь в декорации для его шпионского романа. Серая панелька напротив стала штаб-квартирой вражеской разведки. Старушка с авоськой, идущая по тротуару, — замаскированным снайпером.
Феномен работал. Два главных фактора сошлись.
Первый — живая картинка. Якорь. Ржавый слоник, с которого его мозг «списывал» фантазию, как художник с натуры. Без этого якоря воображение блуждало бы бесцельно.
Второй — скорость. Диктофон не ограничивал его. Мысль неслась со скоростью звука, не спотыкаясь о медлительность пальцев или технические лаги. Она была чистой, нефильтрованной, первобытной.
Антон остановил запись. Катушка замерла. Он отмотал пленку и нажал на воспроизведение.
Из динамика полился его собственный, слегка искаженный голос, рассказывающий безумную историю про корову-шпиона. И, слушая это, Антон понял: феномен не исчез. Он был пойман, заархивирован. Теперь эта реальность, где коровы служат в ФСБ, а голуби готовят заговор, существовала не только в его голове, но и на магнитной ленте. Она стала почти настоящей.
Он улыбнулся. Техника работала. Впереди было еще много объектов для наблюдения. Например, тот подозрительный фонарный столб у подъезда. Уж он-то точно не так прост, как кажется.
Антон перемотал кассету на начало, приготовившись записать новый протокол.
СОДЕРЖАНИЕ:
Глава 1. Сплав по реке
Хуторские петухи
Пловец по течению
Чем тогда займусь?
Водяной будильник
Муздебилоиды
Хорошо-то как!
Хозяин своей воды
Ночь
Ночной гость
Сон на острове
Четвертый день завершен
Вдохнуть Россию
Гамадрилы
Среда
Последний гребок романтика
Мусор настоящего
Холодная ночь
За тебя, Юра
Хоперский завет
Безлошадные бродяги
Завтрашний день
Гребец, Ветер и Фредди
Другой Хопер
Заповедная зона
Век воли не видать
Хоперская баллада о мыши и сыре
Водная гладь
Эстафета толстопузиков
Я есть Я
Нас разделял Хопер
За ваши деньги - любой каприз
Переходящее знамя
Факт
Понедельник
Утро выдалось прохладным
Автовокзал
Глава 2. Лаборатория души
Клавиши стихли
Фантазии сексуальные
Писательский кабинет
Древний инстинкт
За словами
Картинка
Свежий писательский воздух
Поработал со старыми материалами Люиса
Автоколебания
Молчание леса
Хроника последней буквы
Дикари
Летающая лошадь внутри меня
Песок сквозь пальцы
Философия радостной лжи
Адреналиновая ночь
Протокол "Корова-07"
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Писательский кабинет
© Copyright: Геннадий Колодкин, 2026
Свидетельство о публикации №226083100603
Свидетельство о публикации №226083100603
Рецензии