Профурсетка

Любовь зажигается в людях внезапно и нежданно.
Она подобна тысячам солнц, согревающим наши сердца.
Индийские гуру утверждают, что это единственная сила, поддерживающая абсолют, являющийся, в свою очередь, безначальной основой всего сущего, трансцендентным и одновременно имманентным первоисточником самой Вселенной.


Андрей Андреевич Иваненко совсем недавно, в свои тридцать два, занял пост главного инженера Горводоканала.
Мечты и амбиции сбывались, он внутренне ликовал, но не как-нибудь показово ликовал — сдержанно, индивидуально.

В пятничный вечер, засидевшись в кабинете
допоздна, он возвращался в свою служебную холостяцкую квартиру.
В голове шумело от дум и переживаний. Сегодня было общее собрание коллектива, где работники слишком по-пролетарски, в некорректной форме пытались сместить с должности директора Владимира Тарасовича Конюха — фактически его, Андрея Андреевича, вдохновителя и покровителя.
Что поделаешь — инициатива трудящихся, тут уж не поспоришь, веяние времени.
Едва отбили.


Опустошённый от громогласных дебатов, Андрей Андреевич шёл по сумрачным улочкам родного города.
В животе урчало. Он только сейчас вспомнил, что сегодня практически ничего не ел.

«Чёрт его дери, зайду в ресторан, поужинаю», — решил для себя Иваненко, и от этой благополучной мысли даже просветлел.
Подойдя к ресторану «Металлург», что располагался на первом этаже одноимённой гостиницы, он, оглядев себя в стеклянные двери заведения, смело открыл их настежь.

— Мест нетути, — тут же услышал он голос пожилого швейцара, наряженного в некое подобие ливреи.

В холле было накурено, тянуло дымом и из  ресторана.
В зале с колоннами, бешено вращались несколько вентиляторов с чудовищными лопастями и играла живая музыка.

Народ просто кишел.

Мелькали огоньки светомузыки. Противный голос солиста выводил:

— Я московский озорной гуляка, по всему тверскому околотку...

— Атмосферненько тут у вас, — сказал Андрей Андреевич, обращаясь к швейцару. — Мне бы поужинать, в стороночке. Можно?

— Место-ов не-ету! — монотонно пропел страж дверей.

— Отец, мне бы в уголочке, инкогнито, — настаивал главный инженер, протягивая швейцару мятую трёхрублёвку.

Тот, поморщившись от ничтожности подаяния и от слова «инкогнито», с явной неохотой пустил просителя, добавив:

— Иди прямо через зал, за колонны, там в углу пару мест, кажись, осталось.

Народ весело отплясывал под «Бродягу» в полутьме, яростно выбрасывая перед собой ноги.

«Вот же гады, — подумал  Андрей Андреевич. — Нажрутся, напляшутся тут комаринского, а потом лезут начальство снимать. Собаки неудалые!»

За единственным свободным столиком у стены сидела «размалёванная», как бы сказал, увидев, Владимир Тарасович, симпатичная дама. Не молода, но и не стара. Довольно сочная, но не чрез меры.
В прекрасном платье, даже пёстром,  выдержанном в латиноамериканских тонах.

— У вас свободно? Можно, как говорится, приземлиться? — благозвучно произнёс Иваненко.

— Садитесь, чего уж, — вяло ответила дама, продолжая уплетать «Столичный» салат, запивая его сухим вином из искрящегося от светомузыки бокала.

Андрей Андреевич сел лицом к ней, спиной к залу.

— Решил поужинать. Голоден, знаете ли, — торжественно произнёс он, не сводя глаз с аппетитного декольте соседки.

— Чем тут у вас потчевают? — спросил он, казалось, у самого пространства.

Дама, не поднимая глаз, пододвинула лежащее на столе меню.

— Нате, смотрите.

Андрей Андреевич углубился в чтение.

Когда подошла официантка, он уже выбрал тот же салат «Столичный», борщ, котлету по-киевски и двести граммов водки.
Официантка принесла водку, хлеб и приборы и растворилась между столиками.

Дама, доев салат, закурила, оценивающе оглядывая мужчину.

Надо сказать, что Иваненко был высокого роста и довольно статен. Имел отличные, густые темно-русые волосы. И вообще, в его лице, манере держаться, в импортном пиджаке узнавалось комсомольское, руководящее прошлое.
Лежал на его челе, так сказать, партийно-благородный оттенок.

Дама несколько приосанилась, заинтересовавшись.

Вдруг свет в зале максимально погас, но не то чтобы совсем, и зазвучала: «Лаванда, горная лаванда...»

Дама, чуть подавшись к соседу, произнесла очень волнующе:

— Пойдёмте потанцуем?.. До борща.

Андрей Андреевич встрепенулся от неожиданности и машинально вскочил на ноги.

— Белый танец! — торжественно объявила она, вставая, и потянула растерянного инженера за рукав.

В одно мгновение она влипла в мужчину, уткнувшись лицом в его широкую грудь.

Вокруг танцевали и другие пары: толстые и худые, крупные и приземистые.

Голос Ротару проникал глубоко внутрь сердца.

Андрей Андреевич вдыхал приятный аромат духов и лака, исходящий от причёски спутницы.
«Наверное, лаванда должна пахнуть именно так», — подумал он, смутно представляя этот цветок.

От её горячего тела веяло сладким умиротворением.
Иваненко таял медленно и неизбежно.

Когда они снова оказались за столиком, дама громко представилась, чтобы заглушить следующую музыкальную композицию:

— Марина.

— Андрей, — прокричал в ответ Иваненко.

Выпив водки, он не на шутку оживился.
Борщ съел быстро и с аппетитом, котлета по-киевски оказалась просто божественной.
От выпитого Андрея Андреевича понесло.
Он неоднократно выбегал танцевать, увлекая за собой смеющуюся Марину.
На манер завсегдатаев эффектно выбрасывал ноги перед собой.
Когда грянули что-то из «Boney M», он даже пытался танцевать вприсядку.

Было чертовски весело и приятно.

Разгорячась до предела, он заказал ещё водки, бутылку шампанского и фрукты.
Открывал шампанское сам. Облился. Дико ржал при этом, неустанно глядя в глаза спутнице.

Отдал музыкантам червонец, чтобы ещё раз ощутить Марину под «Лаванду».

В одиннадцать часов шабаш неожиданно прервался. Музыканты с холодными лицами зачехляли инструменты.
В зале зажгли противное дневное освещение.
Жизнь угасала на глазах.

Пьяные посетители расходились. Некоторые жадно допивали остатки. Официанты взимали плату, не щадя никого.

Сообразив, что пора отчаливать, Андрей Андреевич ринулся расплачиваться.
Денег едва хватило, хорошо что недавно был аванс.
В вестибюле средь сплошной суматохи Иваненко потерял Марину, потом нашёл, опустившись на одно колено, целовал ей руки и зачем-то просил прощения, что не уберёг.
Марина смеялась, выводя его на свежий воздух.

На такси у джентльмена денег не оказалось, да и такси тоже не предвиделось.

Марину позвал какой-то гражданин в Жигули, и она, поцеловав Андрея Андреевича в щёку, хлопнула дверцей и уехала.

Бедный герой остался один. Пьяный люд быстро рассасывался.

«Что же делать?» — проносилось у него в голове. Мир раскачивался в разные стороны.
«Домой? Зачем? А Марина?.. Уехала! Подлая! Это просто какой-то кошмар!»

Андрея Андреевича вырвало возле голубой ели, что росла в освещённом сквере возле областного театра.

Он начал почему-то кричать, что советская власть слишком мягка  в отношении рабочего класса. Что, мол, дай пролетариям волю, они кого угодно в могилу законопатят.

Потом его забрал наряд милиции.

Очнувшись в прохладном помещении вытрезвителя под простынёю, он даже пытался петь.

Утром его, разбитого, забрал Владимир Тарасович, приехав за ним с личным водителем. Отдав тридцать рублей за ночлег, он взглянул на главного инженера и сказал:

— Ты, Андрюша, чистый мудак, а не коммунист.


Через несколько дней, в полдень, Андрей Андреевич зашёл в ресторан «Металлург».
Знакомый швейцар сидел на стульчике, позаимствованном из зала, возле пустого гардероба и слушал, приложив к уху, крошечный радиоприёмник.

Народу не было совсем.

Андрея Андреевича он не узнал. После того как последний вручил ему два рубля мелочью, старик согласился вспомнить про даму по имени Марина.

— А-а-а, Маринка? Профурсетка?

Андрей Андреевич вздрогнул. Он не знал значения слова «профурсетка», но оно ему очень не понравилось.

— Захаживает, да, бывает, а бывает, что не захаживает, по-разному. Третьего дня, например, была то ли с армянами, то ли с грузинами. Неприятности были из-за них, ужасть! Драку на улице устроили с местными. Милиция еле разняла. А мне чего — пустил, говорят, значится, виноватый.

Потом швейцар ударился в продолжительные воспоминания из собственной жизни и рассказал, что, когда он работал в городском зоопарке, ему пришлось принимать роды у удава по имени Машка. Что якобы он самолично засовывал по самое плечо руку ей в чрево, потому как она никак не могла разродиться.
После того когда Машка  разродилась, она на него смотрела с благодарностью, и даже плакала.

— А как её найти, не Машку, конечно, я имею в виду Марину? — перебил, улыбнувшись, Иваненко.

— Маринку-то, профурсетку? А бог её знает, приходи по вечерам. Глядишь, и встретишь.

«Профурсетка... Ага...» — лукаво улыбаясь, размышлял Андрей Андреевич. — «Значится, так и запишем».


Ещё через неделю он о ней совершенно забыл. А осенью на партконференции познакомился с молоденькой, щуплой учительницей из соседнего города, Марией Михайловной, и сделал ей предложение. К весне намечалась свадебка.
Владимир Тарасович Конюх невесту видел самолично и одобрил:

— Деловая барышня, видно сразу. Запал в ней хороший, крепкий. Ишь как речь толкнула, грамотная, собака. Худовата, правда, малость, но, как говорится, были б кости, а мясо... сам понимаешь.


А ещё через некоторое время Андрей Андреевич зашёл в Дом быта за вещами из химчистки и увидел стоящую у стойки Марину.

Да-да, Марину!

Она пришла что-то забрать или сдать.

Это была она! Без сомнения, она!

В новых фирменных джинсах, в обтягивающем чёрном гольфе,  в расстегнутой дубленке Марина была прекрасна.
Хотелось просто потрогать её бока, нежно погладить волосы, прижать к себе.

— Ну, здравствуйте, Марина, — просто и счастливо сказал Андрей Андреевич. — Узнаёте?

Марина нахмурилась, потом, очаровательно улыбнувшись, спросила:

— Олег?

— Андрей - выдохнул Иваненко.

Женщина вновь задумалась.

— Ну же, помните... Ресторан «Металлург»? «Лаванда, горная лаванда...» — загнусил Андрей Андреевич.

— Кажется, вспомнила, — неуверенно сказала Марина.

— Я ещё шампанским облился!

— Ну ладно, будем считать, вспомнила. И что с того?

— Как что?! Я вас искал. Вы разбили моё сердце!

— Неужели? Как жаль.

— Да нет же, наоборот — о счастье! — восторженно изрёк Андрей Андреевич.

— В таком случае, — произнесла женщина, — не удивлюсь, если вы пригласите меня сегодня на ужин.

Иваненко возликовал!

— Да, приглашаю! Только не в «Металлург», у них там швейцар, я вам доложу, большая поросятина.

— Это точно, — поддержала Марина. — Кабан.


Вечером они сидели в ресторане «Ромашка», пили вино и танцевали под тамошнюю «Лаванду».

Марина была обворожительна в не менее лучезарном, чем в прошлый раз, платье.

Андрей Андреевич вновь сжимал её в медленном танце, с глубочайшим волнением ощущая у себя на животе её бархатные груди.


Потом они поехали к нему домой.

Андрей Андреевич нежно трогал её ноги, гладил живот, восторгался пропорциям тела. Говорил ей самые нежные слова, которые знал.
Любил страстно, но с нужными расстановками и акцентами.
Сам от себя такого не ожидал.
Всё это умение являлось к нему свыше, спонтанно.

Единственная неприятность случилась после очередного провала в кратковременный сон: он встрепенулся от слова «профурсетка», которое почему-то возникло у него в мозгу, а потом отпечаталось на тёмном потолке.

Утром, напоив Марину растворимым кофе, посадив в такси, нежно поцеловал в губы и сказал:

— Теперь ты никуда от меня не скроешься.

— И не собираюсь, — театрально ответила Марина.


Возвратившись домой, Андрей Андреевич дозвонился до своего благодетеля и сообщил следующее:

— Владимир Тарасович, я передумал жениться на учительнице. Встретил другую. Благословите меня, каюсь, грешен, но вам — как на духу.

Помолчав, директор Горводоканала ответил:

— Андрюша, ты не коммунист, ты подонок. И за что я только тебя терплю? — Потом со смехом добавил: — Дуй сегодня на очистные сооружения, всё, что я тебе говорил, тамошним донести. Жду во второй половине. Учительницу жалко. Ну ты и гад!

Не откладывая на потом, раздавленный от любви, Андрей Андреевич написал учительнице следующее сбивчивое, но трогательное послание:

«Дорогая Мария Михайловна, я "нашёл" (зачёркнуто), "встретил" (зачёркнуто),  повстечал другую женщину.

Прошу меня простить и понять.

Если я её вновь потеряю, то вас уже никогда "не встречу" (зачёркнуто) — "не найду" (зачёркнуто) — не увижу.

Спасибо вам за любовь, но это теперь уже "забыто" (зачёркнуто) — в прошлом.

Желаю вам счастья!

"Ваш" (зачёркнуто)

Андрей».


А что ждало самого Андрея Андреевича, он ещё не знал. Но он был готов и счастлив, и не страшился ничего.

В нём, где-то в правой стороне груди, там, где, как уверяют индийские гуру, покоится сознание, зажёгся яркий, невыносимый огонёк размером в тысячу солнц.