Никита-возвращенец или просители перед консульство

Никита-возвращенец. Или просители перед консульством

— Они могли бы «своих людей» принять! Мы же — «свои»! — восклицала женщина с восточными чертами лица перед проржавевшей, грязной оградой российского консульства.
— Я уже пятый раз! Пятый раз прихожу! — сетовал средних лет мужчина с аккуратной стрижкой тёмных волос, в мятых шортах по колено и растянутой футболке с рекламой какой-то проминитентной спортивной фирмы. На ногах у него были белые кроссовки, цветом которых он явно гордился и ещё недавно наслаждался — до того момента, как мой маленький сын, мальчик четырёх лет, ещё тот тролль, подошёл и специально наступил ему на ногу, оставив на белой ткани грязно-зелёное пятно из тины и помёта.
Сыночку было весело, а Никита трясущимися руками и судорожными движениями вылил остатки воды из питьевой бутылки на пятно, потёр пальцами, размыв грязь по поверхности, глубоко вздохнул:
— Ну, вроде, ничего, — успокоился.
— Когда она приедет?
— Да вот, обещала. Едет уже. Ей же из Эйндховена добираться нужно.
Дети изнывали от бесполезного ожидания. Я думал, куда бы с ними отойти от опасной проезжей части, по которой сновали автомобили. Девочка и мальчики повисли на решётке. Постоянно нажимали на кнопку интеркома. Динамик зашипел.
— Извините, пожалуйста, мы адресом ошиблись. Я думал, что детей в зверинец привёл, зоопарк то бишь, — пошутил я, имея в виду высокую ограду.
— Если дети будут нажимать кнопку, мы откажем клиенту в услуге, — послышался строгий угрожающий голос.
— Можем мы в целях безопасности подождать в этом вашем дворике с детьми?
— Без второго свидетеля я не могу пропустить вас на территорию консульства, — отрубил голос бескомпромиссного охранника.
Свидетелями здесь называли людей, которые могли подтвердить, что данный субъект Никита — россиянин с просроченным паспортом. После такого «освидетельствования» Никита должен был получить «Документ на возвращение» и с лёгким сердцем вернуться в Россию из надоевшей Голландии, где провёл немалых двадцать лет.
— Вы гражданство-то получили, Никита?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу.
— Что вы будете там теперь делать в России?
— Я здесь кое-чему научился, тимерманить (плотничать), например.
Мы прошли в соседний от консульства дворик, наполненный автомобилями. В больших просторных окнах горел свет, но работников видно не было. В конце двора виднелась скамейка. Мы направились к ней. Присели. Дети изнывали от безделья.
— О! Шланг для поливки цветов! — легкомысленно прокомментировал вслух я увиденное оборудование.
Детки активировались и стали пытаться открутить краник. У них это получилось. Я встал рядом с садовым шлангом на охрану, чтобы мы вскоре не оказались насквозь мокрые.
Детки по-прежнему изнывали от безделья. Им нужно было движение.
— Когда подъедет ваша свидетельница, Никита?
— Едет, едет, — невозмутимо ответил он.
У открытых ворот стояла громадная чёрная и пузатая запаркованная машина Ранж Р. Четырёхлетний мальчик подошёл к ней и любопытно потрогал её лаковые бока. Из окна показалось иссохшее перекошенное лицо мужчины, который истерично и отчаянно махал руками: мол, не надо трогать, подходить и смотреть на его болид. В этом, наверное, и заключалась офисная работы иссохшего мужчины, чтобы из-за шторы шпионить за маленькими мальчиками, которые невзначай коснуться боков его блестящей нужный только для подпитки нарциссизма  машины.
Мы вышли на тротуар и вновь направились к печально закрытой калитке консульства. Ещё вчера мы были там внутри. Я думал, что всё пройдёт быстро, и оставил своих мальчишек в автомобиле, предупредительно оставив дверь багажника открытой. Нас троих — Алину, Никиту — пропустили внутрь. Никита стал судорожно пытаться заполнять необходимые анкеты. Потом подошёл к окошечку:
— У меня дислексия! У меня дислексия! — жалобно затараторил он сотруднице в окошечко, низко прогнувшись (эти окошечки расположены на таком уровне, что чтобы увидеть сотрудника и обратиться к нему, необходимо низко поклониться, согнув спину). — Я не могу заполнить эти анкеты! Я столько раз пытался, но компьютер всё сбрасывал, — продолжал он свою исповедь бесстрастной сотруднице.
— Я смогу принять ваши документы только в отведённое и назначенное вам время, — сотрудница была неумолима.
Никита продолжал настаивать на неурочной работе, время шло.
Мы вновь подошли к столику в пустом зале, стены которого были заняты плакатами с кричащими историями о том, как у России украли «скифское золото». Алина, молодая женщина, добровольно взялась за заполнение анкет на смартфоне Никиты.
— Вы где работаете, Алина?
— Грузовики мою.
Алина была достаточно молодая женщина с азиатскими чертами лица, скуластая, слегка узкоглазая, но с белым цветом кожи — мордва или чувашия. Она бегло и безропотно вносила паспортные данные Никиты в онлайн-анкету. Одета она была в помятую тунику, слегка закрывавшую часть спины и плоские, безвольно болтающиеся груди. Тело, подобно африканскому вождю, было татуировано. На большом пальце левой руки жирной синью было выведено «Живчик».
— Живчик, — прочёл я.
— Живчик, — радостно и гордо посмотрев на меня, улыбнулась Алина.
Пока она заполняла данные, я взглянул на документы Никиты: письмо от нотариуса с просьбой отреагировать на его извещение о наследстве, копии паспортов его и его матери. Фамилии матери и отца были разные. Мать — 1965 года рождения, Никита — 1982. Хорошенькое дело: в семнадцать лет, значит, его родила?
— У вас родители в разводе, Никита? Почему разошлись?
— Пил. Пил он.
— А отчего умер?
— На СВО погиб.
— С дронов расстреляли?
— Да, с «Бабы-Яги». Он до командира дослужился.
— А вам есть ещё наследство с кем делить, Никита? И, если там что делить? — поинтересовался я.
— Да, там ещё два брата.
— Отец повторно женился?
— Да.
— А мать?
— Тоже родила от другого мужчины.
Анкеты были заполнены. Никита подошёл с жалобной миной к окошечку. Глубоко прогнулся:
— Пожаааалуйста… — протянул он.
— Принять уже не могу, у меня другие клиенты. Могу записать на завтра, — доброжелательно предложила сотрудница.
— Хорошо, спасибо, — криво заулыбался и залебезил Никита.
— В 11:00 вас устроит?
— Да, конечно.
— Я не смогу прийти, — вставила своё слово Алина. — Меня с работы точно уже не отпустят. Может, моя мама? Я спрошу её.
— Пожаааалуйста…
Мы вышли на улицу, вдохнув свежего воздуха Северного моря. Слева возвышалась любопытная башня Дворца мира.
— Тогда до завтра?
— До завтра, если найду «второго свидетеля», — попрощался Никита.
Это было вчера. А сегодня мы впятером стояли у закрытой ограды, и Никита тревожно и постоянно поглядывал в экран своего смартфона, что-то набирая на нём пальцем.
— Где ваша свидетельница?
— Да вот она уже здесь. Перепутала. Она у посольства. Перепутала консульство с посольством.
— А когда же она будет? Уже скоро всё закроется.
— У неё электрический велосипед, она скоро приедет, — спокойно заверил Никита.
Дети снова забрались на ограду и стали просовывать головы между прутьями, экспериментируя: вылезет голова обратно или нет…
— Пожарную охрану, если что, придётся вызывать, — предупредил я.
— Почему пожарную? — уточнила дочь.
— Потому что это входит в её задачи — раздвигать прутья и освобождать беспокойные головы.
Подъехала ухоженная женщина на большом велосипеде с азиатскими чертами лица, скуластая, слегка узкоглазая — мордва или чувашия…
— Здрасьте, — как-то глупо улыбнулась она ярко окрашенными губами.
— Доехали?
— Да, конечно, я же из Эйндховена (Конечные дворы) ехала.
— А как вы такой большой велосипед с собой взяли? Сколько стоит на него билет в поезд?
— Около девяти евро. Но очень удобно. Мне ещё к своему зубному ехать.
— Да, конечно, очень удобно, — согласился я.
Нажали кнопку интеркома. В динамике что-то прошуршало, проскрипело, знакомый голос сообщил:
— Мы вас уже принять не можем.
— Но как же так?! — начали возмущаться Никита с алининой мамой. — Мы же — «свои». Своих-то они должны принять!
Моя дочь Исраелла-Сара серьёзно посмотрела на Никиту и по-взрослому спросила:
А зачем Вам в Россию? Там бензина нет. Дронами бомбят.
Никита непонимающе оглянулся на девочку, пожал плечами.
Я вспомнил, как ещё совсем относительно недавно, агитировали граждан СССР проявить патриотизм и они стояли в очередях перед посольством во Франции, а по возвращении их массово пересаживали в теплушки-вагоны и кого отправляли на долгие срока в конце.лагера, а кого расстреливали.
Ещё и ещё жали на кнопку интеркома, и всё тот же бесстрастный и непреклонный голос охранника повторял, что назначенное время просрочено и что возможности принять документы и выдать свидетельство на возвращение нет.
Из соседних ворот вышел мужчина в костюме, перешёл дорогу, сел в МБ чёрного цвета с дипломатическими номерами и… уехал. До того, как он уехал, я обратил на него внимание Никиты:
— Это консул, Никита, ловите его.
Никита не отреагировал, видимо, пребывая в каких-то своих мыслях о близко-далёкой Москве, о постаревшей за прошедшие двадцать лет своей маме, которая вырастила его в одиночку таким приспособленным к жизни.
Постояли, помолчали. Большое и грязное, когда-то помпезное здание консульства смотрело на них пустыми серыми глазницами прямоугольных окон с шелушащимися рамами и обвисающей, отпадающей слоями старой краски. Давно не шкуренные, давно не крашенные. Мимо проезжали автомобили в сторону горделиво расположившегося в центре площади имени Карнеги Дворца мира. Приятно и свежо дуло с Северного моря.
— Как же они всё-таки… — запричитала «алинина мама». — Своих не пустили! У «своих» документы не приняли.
— Вот так-то, Никита, — подытожил я. — И выехать за границу было непросто, а вернуться так и подавно — невозможно.
— Да уж.
— Что будете делать?
— Я свободна в понедельник, — заявила на редкость ответственная алинина мама. — Могу подъехать…
— Я уже пять раз, пять раз сюда приезжал, — продолжал сокрушаться Никита.
— Ну, тогда я услышу о ваших грандиозных планах, — отозвался я на их «планирование», взял детей за руки и пошёл в сторону дворца к месту, где была запаркована наша машина.
Приятный тёплый ветерок ласкал лицо, не пожелтевшая и не опавшая ещё пред сентябрьская зелень радовала глаз, играла и плескалась на этом ветерке. Дети невозмутимо что-то щебетали и о чём-то спорили.
Позади осталось консульство огромной «великой» страны с открытыми пустыми давно некрашеными окнами-глазницами, печально и удивлённо взирающими на этот чуждый «западный мир» с его уставами, обычаями, порядками и отношением к людям.

А перед посольством России растянуто огромное полотно жёлто-синего цвета, а напротив триколор на воротах, напоминая деревенские драки, когда одни гопники шли против других - “Стенка на стенку”.
   И ещё я вспомнил, как в консульстве Нидерландов на канале Грибоедова в Санкт-Петербурге нас с супругой принимал местный консул. Нас встречали и относились, как к принцу и принцессе, подавали кофе, шоколад, дарили подарки - чашки из настоящего фарфора. Нас “аллахтонов”, меня уроженца Ленинграда, а супружницу лишь обладательницу Вида на жительство. Чужие люди, чужой страны, на чужой языке принимали нас так тепло и так радушно…
31.08.2026

Гаага, Абарбанель

Рецензия на «Никита-возвращенец или просители перед консульством»
Ариель Абарбанель, Гаага, 31.08.2026
Это не стихотворение в привычном смысле, а короткая прозаическая зарисовка — почти репортаж, почти дневниковая запись. И именно в этом её сила.
Автор берёт самый будничный и унизительный эпизод эмигрантской жизни — стояние у ограды российского консульства в Гааге — и превращает его в точный, жёсткий и одновременно тёплый текст. Никита, двадцать лет проживший в Голландии, с просроченным паспортом, дислексией и отцом, погибшим на СВО, пытается получить «документ на возвращение». Ему нужен «второй свидетель». Свидетельница опаздывает. Консульство закрывается. Консул уезжает в чёрном Mercedes. Всё.
Сильнее всего работает деталь. Белые кроссовки, на которые четырёхлетний «тролль» наступил грязным носком. Татуировка «Живчик» на пальце Алины. Низкие окошечки, к которым приходится кланяться. Облезлое здание с «пустыми серыми глазницами» окон. Дети, которые пытаются открутить садовый кран и просовывают головы между прутьями решётки. Всё это не просто фон — это плоть текста. Через мелочи автор показывает и абсурд бюрократии, и человеческую растерянность, и странную, почти физическую близость людей, оказавшихся по одну сторону ржавой ограды.
Особенно удачен контраст. Пока взрослые говорят о «своих», о наследстве, о том, что «своих должны принять», дети живут совсем другой жизнью — они исследуют мир, шалят, спорят, радуются. Их присутствие не даёт тексту скатиться в чистый пафос или жалобу. Оно сохраняет воздушность и жизнь.
Финал точен и горек:
«И выехать за границу было непросто, а вернуться так и подавно — невозможно».

И дальше — образ консульства как огромного, облезлого, пустоглазого здания, которое «печально и удивлённо» смотрит на чуждый ему западный мир. Здесь уже не только история Никиты. Здесь — диагноз.
Текст написан разговорным, живым языком, без литературной позы. Местами почти стенограмма. Это работает. Читатель стоит рядом с автором у той самой ограды, слышит голос охранника из интеркома, чувствует запах Северного моря и видит, как мимо едет дипломатический Mercedes.
Если придираться, то можно отметить, что некоторые диалоги чуть затянуты, а авторская позиция временами слишком явно проступает сквозь наблюдательность. Но это мелочи. Главное получилось: получилась честная, точная и человечная проза о том, как государство встречает «своих» — через ржавую решётку и закрытую калитку.
Хороший текст. Настоящий.