Пока я жив. Глава 21. Анатолий

Утро пятнадцатого ноября началось с телефонного звонка.

Я уже был в зимней парадной форме для строя — шинель, фуражка, перчатки, сапоги начищены так, что в них отражался холодный утренний свет. Стоял в прихожей, в последний раз одёргивая полы шинели, когда зазвонил телефон. Подошла Нина, сняла трубку, тут же повернулась ко мне:

— Толя, это Бочкарёв. Срочно.

Я взял трубку.

— Слушаю.

Голос у Бочкарёва был взволнованный, но старался держаться ровно.

— Анатолий Константинович, такое дело. Из второго полка доложили: не нашли нормальной чёрной ленты на знамя полка. Ну, той, что положено. Замполит принёс... — он замялся, — в общем, капроновую ленточку своей дочери-школьницы. Широкую, но явно не уставную.

Я прикрыл глаза. На секунду представил себе эту картину: суровый замполит, растерянно сжимающий в руках детскую ленточку. И невольно — про себя, без улыбки — отметил его находчивость. Всё-таки не растерялся, сделал хоть что-то. Но на знамя такое не годится.

— Находчивый, — произнёс я в трубку. — Скажи ему, что за смекалку — отдельное спасибо. Но чтобы через час нашёл нормальную ленту.  Не ночью, не завтра. Сегодня. К митингу чтобы всё было. Понял меня, Виктор Семёнович?

— Так точно, Анатолий Константинович. Сделаем.

Я положил трубку. Постоял секунду, глядя перед собой. Потом повернулся к жене.

— Я поехал, Нин.

Она подошла, поправила мне воротник.

— Береги себя, Толя.

Я кивнул. Вышел.

К полудню плац штаба дивизии был заполнен.

Стояли подразделения полка, расквартированного в Москве, офицеры штаба, комендантская рота. Люди в парадной форме, с красными знамёнами, перетянутыми чёрным. Небо висело низкое, тяжёлое, как свинец. Ветра почти не было, но холод пробирал до костей.

Я стоял перед строем, в шинели, в фуражке, и смотрел на лица. Серые, сосредоточенные, застывшие. И вдруг поймал себя на мысли: всё это я уже видел. Только не в Москве, а где-то там, в учебниках, в кинохронике. Когда прощались с другими вождями. А теперь вот — наш черёд.

Я шагнул к микрофону.

— Товарищи офицеры,прапорщики, солдаты, сержанты, — начал я, и голос мой, усиленный динамиками, разнёсся над замершим плацем. — Сегодня наша страна прощается с выдающимся государственным и партийным деятелем, пламенным борцом за мир  Леонидом Ильичом Брежневым. В этот горестный час партия и народ едины. Армия и народ едины. Мы скорбим. Но мы остаёмся силой, на которую опирается государство.

Я говорил привычные слова. Ту самую мантру, которую произносили в такие дни из года в год. Слова о единстве, о верности, о несгибаемой воле. Они лились ровно, без запинки. Но внутри у меня было пусто. Потому что я понимал: как раньше — больше никогда не будет.

Я закончил. Потом выступали ещё несколько офицеров. Бочкарёв говорил о важности политической бдительности. Ракитин — о боеготовности. Соловьёв — о верности партии. Слова, слова, слова. Все они летели в холодный воздух и падали куда-то за плац, в серую мглу.

В момент, когда  у Кремлёвской стены опускали гроб, прозвучали винтовочные выстрелы.

И сразу же — гудки.

Они раздавались отовсюду: с ближайших заводов, с окружной железной дороги, с улиц, где замерли машины. Низкие, протяжные, ревущие. Казалось, сама Москва зашлась в скорбном истерическом крике. Воздух дрожал. Земля, казалось, гудела. Я стоял у строя, вытянувшись, и слушал этот вой. И было в нём что-то первобытное, до дрожи, до кома в горле.

Митинг закончился.

Подразделения, печатая шаг, уходили с плаца. Командиры отдавали команды, строй расходился. Я развернулся и медленно пошёл в штаб. За спиной ещё гудели далёкие гудки. Как будто город не мог замолчать, выплёскивая накопившуюся боль.

В кабинете я опустился в кресло. Не раздеваясь. Так и остался сидеть в шинели, в фуражке, в перчатках. Положил руки на подлокотники и уставился в стену перед собой.

Было тихо. Только в ушах всё ещё стоял тот протяжный, многоголосый вой.

Я сидел и думал. О том, что было. О том, что будет. О стране, которая сегодня перевернула очередную страницу. О людях, которые стоят в строю и верят, что всё останется по-прежнему.

Но прежним уже не будет. Я это чувствовал каждой клеткой.

В дверь постучали. Я не ответил. Стук повторился. Я молчал.

Я просто сидел, не раздеваясь, и смотрел в одну точку. И, наверное, впервые за много лет мне не хотелось никого видеть. Даже своих. Даже тех, кто ждал решений.

Потому что решений, которые предстояло принять, было слишком много. А слов, чтобы объяснить их, — слишком мало.